Юный натуралист

       Название этой станицы в конце 2014 года мелькало на страницах сотен информационных агентств, как наших, Российских, так и зарубежных. Наши журналисты писали о зверствах карателей, что они вытворяли за те несколько недель, что находились в этом населённом пункте. Как их выбили оттуда силы ополчения. И что говорили по поводу всего этого местные жители. Западные же (традиционно) обвиняли во всём Россию, что это её войска разрушили такую прекрасную станицу, погубив при этом столько мирных жителей, ну и заодно руководство республики и ополченцев. Но я хочу рассказать не об этом. Факты любой здравомыслящий человек может найти где угодно, особенно в Интернете, проанализировать всё самостоятельно, сопоставить факты, сделать выводы. Вкратце лишь могу сказать, что потери гражданских лиц на момент нашего приезда оценивались примерно в двести (!!!) человек! Трупы застреленных и замученных людей находили даже спустя несколько месяцев, иногда за десятки километров от станицы, в канавах, безымянных могилах и шахтах. А количество разрушенных полностью и сильно повреждённых домов превышало это число. Но самым шокирующим был тот факт, что «освободители» - так называли себя бойцы карательного батальона, незадолго до своего бегства из станицы согнали местных жителей в храм, обложив его взрывчаткой и удерживали их там, как заложников. Трудно представить, чтобы люди в 21 веке могли вытворять такое со своими соплеменниками. Вероятно, называть их «людьми» после всего содеянного ими будет неправильно. Скорее всего, им подойдёт название «нелюди». Но опять же разговор пойдёт не о них…
Мы приехали в эту станицу всего через несколько дней после того, как силы ополчения выбили оттуда карателей. Повсюду валялись стрелянные гильзы, осколки от мин и снарядов. А такого количества сожженной бронетехники я до этого не видел нигде. Особенно подбитых танков. Были потери бронетехники и у ополченцев. Эти машины нетрудно было распознать по тому, что их покорёженная закопченная броня была усыпана не только стеклом разбитых триплексов, но и красными гвоздиками… Да проезжающие мимо них редкие машины салютовали им автомобильными гудками. Война была уже относительно далеко, лишь изредка напоминая о себе гулом отдалённой артиллерийской канонады.
   Наш БТР остановился на обочине дороги. Невдалеке виден был храм (в котором каратели удерживали людей), которому в ходе боёв тоже досталось. Все его стены, и даже купол, были «изъедены» снарядами и пулями. Юра, Андрей и сопровождающие нас солдаты пошли на встречу с главой станицы или комендантом, а также со священниками, кто продолжал службы в этом храме, на предмет оказания хотя бы минимальной помощи продовольствием и стройматериалами этой израненной станице. Машина с этими грузами уже вышла из Питера и направлялась к нам. А я остался у бронетранспортёра и стал осматривать окружающие дома, точнее то, что от них осталось. Начал фотографировать и снимать на видеокамеру. Видно было, что домики здесь стояли аккуратные, добротные, как, впрочем, и всё, что делалось на Донбассе. Но во что их превратили «освободители», а именно так именовали себя каратели, с трудом удавалось переосмыслению. Некоторые дома были буквально «снесены» с фундаментов, и на их месте были нагромождения битого белого силикатного кирпича. На некоторых приусадебных участках лежали башни от танков, фрагменты артиллерийских орудий, торчали из земли снаряды от «градов» и «ураганов». А ещё я увидел, что на некоторых участках, прямо рядом с жилыми домами, были могилы! Вероятно, жители, потеряв своих близких, под непрекращающимися обстрелами, были не в состоянии похоронить своих родственников по-человечески, а хоронили их прямо в огороде. Но самым неприятным и жутким был человеческий крик. Он периодически прилетал откуда-то издалека, но был при этом очень громким, свидетельствующим о запредельной человеческой боли. Только приехав в Луганск, я узнал от Юрки, что это кричала женщина, дочку которой, изувеченную и изнасилованную, нашли в бетонном колодце недалеко от станицы. И везде, куда бы я ни пошёл, стоял запах войны. Самый, наверное, страшный запах на свете. Состоящий из запаха жжёной брони, резины, обмундирования, солярки, тротилового перегара и разлагающихся человеческих тел. И пока я стоял и смотрел на эту страшную картину, пытаясь не слушать этот жуткий крик и думая о том, как люди могут дойти до такой стадии оскотинивания, меня кто – то тронул за локоть:
   - Дядь, а дядь!
Я повернулся. Передо мной стоял мальчуган лет 10, очень плохо одетый, не по росту, вероятно, во взрослое  старенькое пальто и большие ботинки. Несмотря на то, что на улице было ещё не очень холодно, видно было, что паренёк мёрзнет. Поскольку под пальто у него виднелась только обычная детская футболка. И, вероятнее всего, этот мальчишка последние несколько недель серьёзно недоедал.
   - Что случилось, малыш?
   - Я не малыш! Дяденька, хотите, я Вам дятла настоящего покажу? Дедушка мне не верит, говорит, что дятлы у нас не живут. Но я же вижу, что это – дятел! Пойдёмте со мной! Он сегодня опять прилетел! Здесь недалеко!
       Я пришёл в полное замешательство от такого «предложения», тем более, что люди, отвечающие за нашу безопасность, настоятельно рекомендовали нам никуда не ходить в одиночку, не разговаривать со всякими  подозрительными людьми и тем более никуда с ними не ходить. Но от этого мальчишки не исходило какой-то угрозы. И, предупредив водителя БТРа, я пошёл с ним. Мы прошли чуть больше ста метров и, остановились у нескольких деревьев, одно из которых было разорвано взрывом почти до основания. Среди этих деревьев стояло одно старое, сухое, изрядно посечённое осколками, уже без веток, и на нём что есть сил трудился маленький пернатый хищник, раздалбывая своим мощным клювом старую сухую древесину, доставая оттуда нужных ему очень вкусных личинок. Мальчишка смотрел на него с такой радостью, что глаза его просто светились. И радовался, наверное, он ещё и от того, что этого дятла кроме него увидел ещё один человек, что он больше не выглядел лгуном. А дятел трудился, что было сил. И среди всего этого ужаса, что нас окружал, это постукивание, иногда походящее на пулемётные очереди, выглядело уж совсем противоестественным. Мы смотрели на него, а он, не  обращая на нас никакого внимания, продолжал свою работу. А я периодически смотрел на мальчишку. Глаза у него светились неподдельной радостью и счастьем.
   - Вот видите, дяденька, я Вас не обманул! Ведь это же настоящий дятел!
   - Да, настоящий. А почему он тебе так нравится?
   - Так он же живой! И как война закончилась, так он сразу и прилетел! Он уже несколько дней здесь!
   - А ты дедушке его показывал?
   - Так у дедушки сейчас дел много, ему некогда! Да и не верит он мне.
   - А какие дела у дедушки?
   - Дак хату надо восстанавливать, все стёкла повыбило! А стекло сейчас знаете, в каком дефиците! Да и плёнку не достать!
Меня удивило, что десятилетний мальчик, рано повзрослев на этой войне, уже рассуждает, как взрослый человек.
   - А ты помогаешь дедушке? А кто у вас ещё остался здесь.
   - Да я то помогаю, да больше некому. Бабушку убило ещё в августе, а папа с нашими солдатами ушёл, «укропов» прогонять. С нами ещё мама была, так она к своей маме в Славянск уехала. Уже давно. Мы её всё ждём и ждём. А она всё не едет и не едет… Ещё у меня Филька был, кот. Он очень хороший и добрый. Он вместе с нами от карателей в подвале прятался. И при обстрелах нам с дедушкой песенки пел. А три дня назад ушёл, и до сих пор не вернулся. Мы его тоже с дедушкой ждём. Без него плохо. Без него у меня только дятел один останется. А я не знаю, где Фильку искать.
Я увидел, как у маленького натуралиста на глаза навернулись слёзы. Решение, пусть и непростое, возникло у меня быстро.
   - Ты вот что, ты постой здесь немного, я сейчас приду!
Я побежал к бронетранспортёру. Забравшись в его тёмное чрево, я нащупал нашу «походную» сумку и вытащил оттуда наше «НЗ» - каравай хлеба, банку тушёнки и сгущёнки. И начал вылезать наружу. И тут нос к носу столкнулся с Юркой:
   - Доктор, ты куда? А чего это у тебя в руках?
   - Да там мальчишка голодный, хотел ему отнести…
   - Да ты что, очумел! Это же всё, что у нас осталось! Ты у ребят спросил? Нам ещё двое суток кататься. Запомни, док, всех не накормишь, всех не оплачешь! Положи на место! Завтра сюда уже машина с гуманитаркой приедет! До завтра они доживут???
Я видел, как у Юрки загорелись в глазах недобрые огоньки.
   - Нет!
   - Что значит нет! Ты совсем сбрендил. А что мы завтра, если в бригаду поедем, жрать будем? Ты о ребятах подумал?
   - Я у Арсена сегодня вечером куплю. Или завтра утром.
   - А ты ценники у него видел? Или миллионером сегодня стал? Тем более, что у него тушёнка – говно!!! Ты же знаешь! Положи!
   - Ценники видел. Говно – не говно, но есть можно! Куплю. Пусти!
И оттолкнув Юрку, я побежал с хлебом к маленькому натуралисту, который покорно стоял и ждал меня на обочине дороги. Отдав ему хлеб и консервы, я побежал обратно к БТРу, где меня уже ждали Юрка, Андрей и солдаты из группы сопровождения. Взгляд у Юры был недобрый, но он, ничего мне не сказав, молча полез в тёмное чрево бронемашины. При этом он очень больно ударился о какой-то ящик или рычаг, громко и нецензурно рассердившись данному обстоятельству. За ним уже полезли солдаты и Андрей. Последним забирался я. И тоже саданулся головой так, что думал, получу сотрясение, если бы были мозги. Ребята захлопнули дверцы, и БТР, выпустив облако сизого солярового дыма, покатил в сторону Луганска. Приземистый, напряжённый, обнюхивающий окружающее пространство хоботком башенного пулемёта. А я всё хотел рассмотреть маленького любителя природы, но я сидел с другого борта, и сделать это оказалось невозможным. А через несколько секунд Юрка, перегнувшись со своего сиденья потрепал меня по плечу и улыбнулся, потирая ушибленную голову. А я улыбнулся ему в ответ. Но много дней после этого я всё думал, как сложится судьба этого «юного натуралиста», найдёт ли он свою маму и кота Фильку. Но война на то и война, что она быстро сводит людей, и зачастую быстро разлучает. А я впопыхах даже не успел спросить его имени. Но мне почему то хотелось верить, что у этого паренька всё будет хорошо…