Я и есть это слово

Глава 1. Первый шаг вниз
Как я стал таким? Не знаю. Первый шаг туда всегда незаметен. Кто знает, почему люди становятся такими. Зло приходит в мир разными путями. У кого-то оно врождённое. У меня всё началось с детства. Детства, которого-то и не было. И это самое обидное.
Хорошо помню наш южный городок. Недавно человек полетел в космос. Все так радовались. И никто не заметил ещё одного полёта. Только не в космос, а наоборот — вниз. Пока только в овраг. И не человек полетел. А так — есть тут один: тёткин племянник, сирота, малой из квартиры номер пять, девочка-плакса или просто Серый. Вот столько имён у меня к десяти годам жизни набралось.
Я помню, как бежал по пустырю, а они, дворовые пацаны, вчетвером гнались за мной, улюлюкая, — гнали как зайца. Отчаявшись, я прыгнул прямо в овраг, сквозь густые кусты и жгучую крапиву. Продирался сквозь них так, словно беглый зэк рвётся через колючую проволоку.
На самом дне оврага журчал маленький ручей. Я долго сидел около него, смывал грязь с кровавых царапин, плакал и исступлённо мечтал о том, как отомщу. Вот эта-то мечта, наверное, и стала трамплином для моего прыжка. Но не вверх, конечно. А глубоко вниз.
Позже мне стало понятно, почему они меня гоняли. Они были точно такими же, как я. Только трусливее. Эти пацаны могли охотиться только стайкой, да и то не до конца, а лишь до края оврага — на большее у них никогда не хватило бы духу. Погонять жертву ради забавы и отпустить — вот и всё, на что они были способны. Но это не охота дикого зверя. Это тараканьи бега.
В десять-тринадцать лет мир вокруг кажется чересчур резким и контрастным, всё воспринимается острее, чем есть на самом деле. Тогда я был искренне уверен: меня хотят убить. И поэтому всё, что я делал в ответ, казалось мне абсолютно оправданным.
В мыслях я раз за разом крутил один и тот же фильм: суд в нашем местном Доме культуры. Будто я стою на сцене и рассказываю залу, что они со мной творили, а главное — что хотели сделать. Люди в зале слушают молча, насупившись, а потом встают и выносят вердикт: «Таким подонкам наказание только одно — смерть».
Именно тогда в моём внутреннем кино впервые появилось это слово. Слово, которого боится любой человек. Особенно тот, кто считает себя жертвой.
Но я его больше не боюсь. Потому что я и есть это слово.
Глава 2. Девочка-плакса
В тот день я кое-как отмылся от грязи и даже застирал рубашку. Тётка за неё точно прибьёт. Эту несчастную рубаху до меня переносили все дети постарше из нашей коммунальной квартиры. Она досталась мне по наследству, как и остальное тряпьё.
Тогда так было принято. Новая одежда доставалась самому старшему. Потом её донашивал тот, кто помладше и поменьше. И так по цепочке. Я в той квартире был самым мелким по росту и комплекции из тех, кому перепадала одежда. Мне и доставалось в последнюю очередь тряпьё, годившееся уже только на тряпки. Но к чужим обноскам я давно привык. Как и к привычке доедать с чужих тарелок вкусные куски, пока никто не видит.
Тётка упорно не отдавала меня в детдом, хотя соседи и учителя в один голос советовали ей это сделать. Повзрослев, я понял почему. Ей хотелось выглядеть в глазах людей порядочной женщиной. Не просто спившейся неудачницей, а той, что пожалела сироту и взяла его к себе. Перед соседями это было удобно: человек вроде бы хорошее дело делает.
Вечером дома, лёжа на тахте за занавеской, я придумывал план мести. Главным заводилой у них был, конечно же, Рыжий Генка. Он невзлюбил меня с самой первой встречи.
В тот год, когда Генка переехал со своей матерью и кучей мелких детей к нам в дом, прямо в наш подъезд, мы поначалу даже как бы подружились. Он хвастался вещами, которые привёз из деревни: показал армейский фонарик со шторками, патроны и пугач под них, сделанный из загнутой трубы.
Тот пугач мы сразу замотали в тряпку, отнесли в дровяной сарай и засунули глубоко в поленницу у самой стены, в угол, куда никто не доберётся. Патроны тоже завернули в промасленную тряпку, завязали узелком и спрятали рядом. Это я придумал туда спрятать. Генка уверял, что пугач бьёт без промаха метров на десять и насквозь пробивает доску толщиной с палец.
Мы продружили несколько дней, пока он сидел с малыми дома, а его мать искала работу. А когда настали выходные, Генка вышел во двор и сразу познакомился с пацанами.
Те у него и спросили:
— А чё ты с девчонкой этой лысой ходишь, что ли?
Девчонкой они называли меня за то, что я, тогда ещё десятилетний пацан, пускал слёзы от всякой, по их мнению, ерунды.
— Он же плакса в юбке, — сказали они Генке.
И Генка сразу отвернулся от меня. А потом стал травить и смеяться хуже остальных.
А посмеяться, конечно, было над чем. Тётка меня одно время в платье девчачье одевала — вот для всех потеха была. Тот случай со старым платьем, которое тётка нацепляла на меня, отправляя гулять на улицу, я тоже хорошо помню. Тётке где-то отдали его: мол, материал хороший, распорешь да сошьёшь пацану что-нибудь.
Но перешивать ей было лень. Она надела платье на меня, поправила кружева и сама усмехнулась. И отправила гулять.
Я послушно вышел во двор, и через минуту меня окружили хохочущие дети.
Но тётка даже тогда сказала:
— Детское и чистое! Какая разница, кто носит? Пусть гуляет, за своими смотрите!
Так она отвечала соседям, которые говорили, что нехорошо мальчишку в девчачье наряжать и что дети во дворе надо мной смеются.
А вид у меня и правда был — обхохочешься. Стригли меня всегда наголо. Стриг старый дед-сосед сломанной машинкой и вечно оставлял клочки волос на макушке. И пока они отрастали, я был похож на какой-то дикий куст: уши в стороны, шея худая, а на теле — платье с оборочками.
Я потом это платье выкинул втихаря. Получил, конечно, тяжёлую затрещину от тётки, но зато хоть перестал смешить весь двор.
Глава 3. Четверо
Вечером я лежал на своей тахте, уставившись в потолок, и слушал трансляцию концерта по радио. Из динамика гремел марш, тяжёлый, с яростными ударами барабанов: пам-бара-пам, рара-пампампам...
Под этот грохочущий ритм во мне созревал план. Он рождался чётким и ясным, будто его чертили тушью на бумаге. К моменту, когда диктор объявила, что вы прослушали какого-то Вагнера, я уже до мельчайших подробностей знал, что сделаю с ними.
Настоящих врагов было четверо. Илюху я в расчёт не брал. Из всех пацанов двора он единственный относился ко мне просто равнодушно, без злобы. Когда мы оказывались наедине и вокруг никого не было, Илюха мог даже подкинуть мне яблоко.
Пацаны таскали яблоки по ночам из городского сада. Забор был невысокий, хоть и с проволокой. Для дворовых пацанов это не забор.
В саду росло сотни две фруктовых деревьев. Жил там в избушке и сторож с собакой и ружьём. Когда собака лаяла на пацанов, сидящих на ветках как скворцы, он палил из двустволки по верхушкам деревьев, заходясь хриплым матом. Стрелял он, наверное, солью — не знаю, ни разу ни в кого не попал.
А пацаны, давясь от смеха, связывали рукава рубах узлами и набивали получившиеся мешки сочными, кривобокими плодами. Потом объедались до боли в животе.
Меня на эти ночные вылазки, понятно, никто не звал. Но длинный Илюха иногда делился добычей — только тайком, оглядываясь по сторонам.
Так что пусть Илюха живёт. Он это право заслужил.
А первой жертвой станет вовсе не Рыжий Генка. Нет, Генку я оставлю на потом. Пусть посмотрит со стороны. Пусть помучается, гадая, придёт или нет его черёд. Он будет последним из четверых. Бац — и сразу прикончить — это слишком легко для него. Это несправедливо.
Первым пусть умрёт Толстый Жека.
Именно он рассказал Генке про мою кличку — девчонка. Да по-другому он ко мне никогда и не обращался:
— Эй, девочка, а ты чё лысая такая?
Так он обычно говорил мне, увидев во дворе.
А если я ещё и ел что-то — даже простой чёрный хлеб, политый пахучим маслом и посыпанный солью, или обычный огурец, — обязательно заберёт. Если понравится — съест. Нет — надкусит и скажет:
— Фигня какая, — и выбросит в кусты.
А мне — пенделя: чеши, мол, отсюда.
Вот с едой-то у меня план и возник. Только еда будет с сюрпризом.
Глава 4. Птичник
Сразу за фруктовым садом, принадлежавшим соседнему совхозу, находился птичник. Держали там кур-наседок, выводили птенцов, а в основном откармливали индюшек. Отжирались они там до свинячьих размеров. Кормили их дроблёнкой с паровой мельницы, находившейся рядом.
Раньше всегда так делали. Если строили мельницу — рядом обязательно пристраивали птичник. Мужики зерно привозят, перетаскивают мешки туда-сюда. Зерно немного просыпается. Птицам — прикормка.
А при птичнике обязательно мальчонка на службе. Корм носит, яйца и птенцов собирает, убирает за птицами и, в общем, делает всё, на что способны быстрые и ловкие детские руки.
Так как тётка работала там на птичнике скотницей — убирала навоз за индюками и мешала дроблёнку с мелом и рубленой травой, — то мальчонкой этим был, конечно же, я.
Помимо обычных обязанностей помощника тётки, у меня была одна особенная работа.
Днём, после обеда, когда на площадке возле мельницы начиналась самая суета, я уже был там. Ходил с мешком, перекинутым через руку, как ходят по рынку карманники. Только под мешком в руке у меня была не заточенная бритва, чтобы карманы резать, а шило — длинное и острое.
Хожу, обмирая от страха, брожу между телег и машин. Верчу лысой головой, оглядываюсь кругом. Как увижу, что кто-то из приезжих мужиков зазевался, — подкрадусь и шилом мешок: тюк! И дырка небольшая. А из неё зерно потихоньку и сыплется.
Куры и индюшата хоть и глупые, а знают уже. За мной прям табуном ходят. И просыпанное зерно вмиг подбирают.
Мне, конечно, доставалось подзатыльников от мозолистых, словно деревянных, ладоней крестьян, приехавших на мельницу. И сильных, таких, что аж искры из глаз. И просто так: беги, мол, засранец.
Этакая подкормка птиц, конечно, была придумана самой тёткой. Чтобы и куры сыты были, и она дроблёнку в мешочках домой таскала. А потом меняла на что угодно. Даже на деньги.
Кроме мужиков с мешками, моими главными врагами на птичнике были крысы. Жили они в норах прямо под птичниками, целыми сотнями, и не боялись никого и ничего. Сжирали корм, таскали яйца, ловили птенцов. Никакие кошки не могли с ними справиться. Не родилась ещё такая кошка, которая может победить крыс, живущих на мельницах.
Три-четыре мельничные крысы могли даже напасть на небольшую собаку, сдуру забежавшую на их территорию.
Я боялся их до дрожи.
Особенно когда они прыгали по двору или скачками бежали в мою сторону. Крысы, видимо, понимали, что я их боюсь, и, как только видели меня одного, сразу несколько штук вылезали и спешили ко мне. Прогоняли меня. Или, наоборот, догоняли.
Тёткина задача была крыс этих травить. Яд привозили в железных банках, как консервы. Внутри была густая масса, похожая на пластилин. Её надо было выковыривать палочкой и кусочками разбрасывать по земле, где нет кур, или сразу забрасывать в крысиные норы.
Только руки потом обязательно мыть с мылом или золой. И упаси бог, если в глаза попадёт или на свежую царапину. Опухнешь или вообще помрёшь. Штука очень опасная.
Крысы от яда дохли десятками, и я с ведром ходил и собирал их толстые тушки, валявшиеся по всему двору птичника. Это тоже была моя неприятная работа.
Но дохлая крыса — это всё ж таки не живая.
Я помнил, как пацаны однажды запихнули меня в сарай, где стояли сено и пустая тара, и закрыли дверь на засов. На улице круглосуточно стоял гул от мельничной машины. Они остались снаружи, приложили уши к щелястым доскам и тихонько хихикали, слушая.
А я прижался спиной к двери и смотрел перед собой.
Глаза привыкли к полумраку, и стало видно, как то из-под ящиков, то из другого угла начинают выползать тёмные горбатые тени с хвостами. Собираются вместе и не спеша двигаются ко мне. Прямо ковром шевелящимся ползут.
Стало мне понятно: сейчас всё — прыгнут, вцепятся и сожрут меня заживо.
Я тогда кричал так, что заглушил шум мельничного движка. Пацаны, гогоча, убежали. Дверь открыли мужики с мельницы.
Я вышел оттуда с мокрыми штанами, трясущимися руками, весь в слезах и соплях.
А запихнули меня туда те самые четверо врагов. Пацаны из моего же двора и школы. Только на год старше.
Генка Рыжий, Толстый Жека, Саня Штык и Витька Фикса.
Саня и Витька были двоюродными братьями и всегда держались вместе. И когда я попадался им по дороге, а у них было настроение и время для потехи, они всегда меня ловили: один держал сзади за руки, а второй ставил щелбаны по моей лысой голове. Потом менялись.
Щелбан только кажется, что так — щёлкнул и всё. Если с оттяжечкой да сноровкой — как молотком бьёт.
Надают так, что вся рожа у меня в слезах, и пенделя под зад потом: иди, мол, плакса. Точно девочка.
Из-за этих четверых у меня и друзей-то ни в школе, ни во дворе не было. Кто захочет ходить со мной? Ещё и самому достанется.
А другом бы я верным был. Всегда помочь готов и поделиться последним. Только меня все избегали. Даже малыши со двора.
А взрослые ко мне относились равнодушно. Я был для них одним из огромной гомонящей толпы детворы, что носилась по дворам и пустырям.
Играют дети — и пускай играют.
Про то, что игры у деток могут быть такими, каких и у взрослых не встретишь, тогда никто не думал.
Глава 5. Проверка яда
Так вот, решил я по очереди избавиться от своих мучителей. Первый — Толстый Жека. С ним проще всего. Надо выйти во двор, когда он там один будет, и нести в руке что-то съедобное. А в съедобное запрятать крысиную отраву из банки.
Я однажды случайно обронил около телеги с зерном веточку с ядом. Лошадь наклонилась и слизнула. И через час там же и сдохла. Никто и не понял, в чём дело. Бегали вокруг неё, руками махали.
Так что жирный тоже быстро помрёт. А от чего — поди докажи.
Я стал думать, в какую еду положить яду, чтобы Жека не почувствовал вкуса, а сразу проглотил. Вдруг у этого яда горечь есть? Выплюнет и жив останется.
Самое лучшее было бы в конфету какую. Но конфеты достать можно было только в школе на Новый год. Всем тогда Дед Мороз раздавал по три штуки.
Второй беспроигрышный вариант — в котлету засунуть. Котлету Женька сразу, не жуя, проглотит. Но котлеты жарили у нас только по особым случаям. Свадьба или поминки кого.
Я задумался.
На общей кухне готовили жратву восемь семей. Столько комнат было в бывшем купеческом доме. Человек сорок жило в квартире. А если с мелкими детьми, то и раза в два больше.
Когда праздник большой, готовили на всех. И всем доставалось по вкусному куску.
Но праздников впереди не намечалось. Если только помрёт кто.
Умирали в нашем доме нередко. От болезней, от старости. От выпитого или, наоборот, съеденного не того, что надо. Случалось, что и убивали в пьяной драке.
Всякое было, и раз-два в месяц какая-нибудь квартира отмечала похороны. И тогда уже наскребали по сусекам, но стол готовили знатный. Весь дом, конечно, не звали, но соседи по комнатам наедались все.
Но в нашей комнате помирать пока было некому.
Если только дед, который стриг меня своей поломанной машинкой.
Я за всю свою жизнь ни разу не был в настоящей парикмахерской. Вначале бабка стригла, как померла — тётка тупыми ножницами кромсала. Теперь этот старый.
И у меня возник план.
Не план, а просто огонь.
Можно и яд проверить, и от деда с его подстрижкой избавиться. И с поминок мясное получить, и Женьке толстому скормить. Сразу три дела сделать.
Я аж в азарте присел на тахте.
Так, с дедом всё просто. Он ест мало, постоянно пьёт кипяток с сухарями. Заваривает то полынь, то ромашку, то мяту. И сидит, шамкает беззубым ртом.
Надо будет ему в кружку кинуть кусочек яду. И посмотреть, что получится. Завтра и сделать.
С этими мыслями я и уснул довольный.
И приснилась мне гулянка. Правда, не похороны, а свадьба, и все там котлеты ели. А потом у меня, смеясь, спрашивали:
— Ты сам запомнил-то, в какую что сунул, олух?
На следующее утро перед школой я достал из кармана завёрнутые в газетку несколько катышков яда.
Дед ещё спал, но ничего. Из его кружки никто пить не будет.
Кружка у деда была вместо чайника. На литр, не меньше. На дне лежали прелые листья какой-то травы. Дед заваривал её несколько раз.
Я просто бросил катышки в кружку и побежал в школу.
На уроках не сиделось. Всё горело узнать, как там дед: помер или живой. Еле дождавшись последнего урока, я галопом прибежал домой.
И попал как раз вовремя.
Дед, видать, проспал до обеда и только снял с керосинки на кухне котелок с супом. Его самодельная литровая кружка дымилась на столе. Обедать садился.
— Здорово, дед! — крикнул ему я и взбежал в нашу с тёткой комнату.
Там, приоткрыв дверь, я смотрел в щель, как дед наливает из котелка похлёбку. Как, перекрестившись и взяв деревянную ложку, ест суп.
Дохлебав до дна, дед обтёр бороду и, взяв сухарь, пододвинул кружку.
Я замер. А ну как горечь сильная или запах какой учует?
Но нет. Дед спокойно сделал глоток и, размачивая сухарь, зажевал беззубыми челюстями. Потом ещё глоток, ещё.
«Что-то яд не действует», — разочарованно мелькнуло у меня в голове.
Лошадь вон сразу на ноги упала. И с час ещё хрипела. А этот сидит, причмокивает.
Но тут дед вдруг замер. Положил сухарь на стол и схватился за горло.
Я аккуратно открыл дверь и вошёл на кухню.
Там на полу играли двое мелких пацанов, а взрослых, на счастье, не было.
Дед захрипел, лицо налилось краской, и из бороды пошла пена.
Я подбежал к нему и, спрашивая: «Деда, деда, тебе чё, плохо? Воды, мож, дать?» — схватил ещё горячую кружку, подбежал к раковине и открыл дверцу.
Внизу стояло ведро-параша. Литров на десять. Я бухнул туда всё из кружки и набрал воды из-под крана.
Но пить уже было некому.
Голова деда лежала на столе, руки свисали вдоль стула. Малые, игравшие на полу, с испугом подошли и замерли.
Я прикрикнул на них:
— Чё смотрим? Бегите, старших зовите, дед помер, видать!
И подумал: хорошо, что малые здесь. Видели, что дед один сидел и ел. Никто ему ничего не подсыпал.
Через полчаса в квартире была суматоха. Приехал на мотоцикле участковый и записывал всё, что я рассказывал. А соседи стояли вокруг нас на кухне и молча моргали.
Деда отвезли куда-то. Женщины промыли стол, а мужики тут же сели и помянули покойника.
Хоронить решили, как тогда говорили, всем миром и, назначив старшего, собрали деньги по комнатам. Тётка тоже дала трёшку.
Родни у деда вроде не было. Всех поубивало ещё на войне. Жил он даже не в комнате, а вроде чулана.
Вещи его разобрали всей квартирой. Документы ещё днём забрал участковый. Были какие-то валенки, тулуп. Пацанам дали пачку фотографий. Дед там стоял в форме, молодой и с винтовкой. Он всю жизнь служил стрелком где-то в ВОХРе.
Я был доволен.
Спасибо, дед: два пункта моего плана сработали блестяще.
Глава 6. Котлета с сюрпризом
Похороны назначили на воскресенье.
Стол накрыли в той самой большой общей кухне. Тётка с утра крутилась там вместе с остальными женщинами. Чистили картошку, резали буханки хлеба, открывали банки с соленьями.
Но главное — мужики принесли с мясокомбината, через знакомых, полведра мясного фарша. Настоящего, свино-говяжьего, а не той липкой массы, что в столовках жарили в виде котлет.
Запах жареного мяса поплыл по всему коридору бывшего купеческого дома, проникая в каждую комнату. Когда-то здесь такой запах был привычным, ежедневным делом. Теперь пахнет, ежели помрёт кто.
У меня от этого запаха рот наполнился слюной. А в животе — как струна натянутая.
Получится сегодня с Толстым или нет?
Я ещё раз прогнал в голове свой план. Накануне днём незаметно пробрался к банке с ядом на птичнике и отковырнул палочкой самый большой, жирный кусок пластилина. Завернул в газету и положил в карман.
Вся коммунальная детвора сегодня, конечно, от дома ни на шаг. Во-первых, запахи. Тот, кому поголодать приходилось, знает, что запах — это тоже еда. Вон стоят под окнами и нюхают во весь нос запах жареного масла с мясным духом.
Это, конечно, плохо. Столько лишних глаз. Но действовать надо.
Четверо моих врагов тоже где-то здесь ходят. Все сегодня надеются кусочек чего-то отхватить.
Я продолжал соображать дальше. Когда котлету получится стырить и ядом зарядить, возникнет проблема: как её Жеке, этому толстому, одному отдать, чтобы никто не видел? Поделиться-то он точно ни с кем не поделится, а вот то, что он жрал котлету, которую у меня забрал, запомнят, если увидят. И потом могут рассказать.
«Придётся всё на месте смотреть, — решил я. — По обстоятельствам».
Только этот кусок яда, завёрнутый в газету, так и жёг мне ногу через карман брюк. Хотелось побыстрее или уже выбросить его, или скормить Толстому.
Я аж вспотел от переживаний. Крутился на кухне: то помои вынесу, то стулья по комнатам хожу собираю. Всё делаю вид, что хочу помочь.
Тётка только отмахивалась от меня, как от назойливой мухи:
— Уйди из-под ног, крутится тут лысый чёрт! Поди во двор, погуляй, пока не сели!
Мне только это и надо было.
На столе, на подносе, уже лежали готовые, истекающие соком горячие котлеты. Они предназначались для первой смены соседей, садящихся за стол.
Я улучил момент, быстро протянул руку, схватил одну котлету с края и скользнул в коридор.
Сердце колотилось как сумасшедшее.
Заскочил в комнату, закрылся на задвижку. Достал яд. Аккуратно пальцем проковырял в боку тёплой котлеты глубокую дырку, засунул туда смертельный катышек и тщательно залепил мясные края обратно. Сверху присыпал крошками от куска хлеба, чтобы скрыть след.
Получилось идеально.
Внешне — обычная, сочная, поджаристая котлета.
Сюрприз для Толстого Жеки был готов.
Ломоть хлеба тоже был припасён. Я положил котлету на мякиш, завернул в газету и сунул бутерброд за пазуху.
Потом вышел во двор.
Солнце пекло по-весеннему жарко. Во дворе играла в чехарду мелюзга. На лавке у колодца сидели Генка Рыжий и Толстый Жека. Они были одни, без братьев. Сидели, оглядывали двор, ковыряли палочкой в грязи и откровенно скучали.
Самый лучший момент. Плохо, что двое, но это сейчас исправим.
Я пошёл прямо к ним и закричал издалека:
— Генка, тебя мать твоя зовёт!
Генка приставил ладонь козырьком к глазам: кто это кричит? Потом спрыгнул с лавки и, что-то буркнув Толстому Женьке, нехотя двинулся в подъезд.
Проходя мимо меня, он легонько дал мне леща, сказав:
— Чё разорался? — и зашёл в подъезд.
В том, что мать Генки не скажет ему, будто она его не искала, я был уверен. Генкина мать сейчас по привычке сразу начнёт на него шуметь: хватит болтаться, скажет, иди с младшими в комнате посиди.
Я пошёл как бы мимо колодца, держа в развёрнутой газете хлеб с котлетой на ладонях, прямо перед собой, как самое дорогое сокровище.
Жека сразу поднял голову. Глаза у толстого масляно блеснули, губы зашевелились.
— Эй, плакса, сюда иди. Это чё у тебя? Котлета, что ль? — Жека аж привстал с лавки. — Откуда взял? На поминках стянул?
Я остановился в трёх шагах, преданно и испуганно глядя на своего мучителя, как делал всегда:
— Да... Тётка дала одну. Говорит: «Съешь, Серёжа...»
Жека хмыкнул, шагнул вперёд и бесцеремонно вырвал хлеб с котлетой из моей руки:
— Давай сюда.
Потом повернулся спиной, сел обратно на лавку и, обнюхивая, прямо руками разломил бутерброд на два куска.
Я, опустив голову, медленно повернулся и пошёл назад.
Неожиданно за спиной раздался Женькин голос:
— Эй, плакса, стоять!
«Неужели догадался?» — мелькнула в голове страшная мысль.
Я медленно повернулся, вжав голову в плечи.
Толстый Женька спокойно сидел на скамейке и весело болтал ногами. Я поднял голову и не поверил глазам.
Толстый держал в каждой руке по половине бутерброда и протягивал их мне.
— Чё застыл? На, бери, а то разноешься на весь двор сейчас, — сказал он мне.
Это было неожиданно.
Я медленно, как бы не веря, подошёл поближе. Хлеб с котлетой были разломаны почти пополам. Толстый Женька протянул мне сразу оба куска, словно говоря: выбирай.
В какой из половинок был яд — непонятно.
Я нерешительно протянул руку и взял тот кусок, что был немного поменьше.
— Свободен, — сказал мне Женька и, засунув сразу всю свою половину в рот, довольно зажевал.
Я повернулся и пошёл, но не к подъезду, а за дом. Кусок бутерброда я держал в руке.
За домом оглянулся. Во дворе так же носилась мелкотня, а Толстого Женьки уже не было.
Я поднёс к глазам котлету и стал её рассматривать.
Внутри серого фарша со светлыми кусочками лука не было видно ничего.
«Может, растворился», — подумал я.
Но её всё равно есть нельзя.
Я покрутил головой и увидел одну из дворовых собак.
— На, на! — позвал я её и подбросил котлету в воздух.
Собака клацнула зубами и довольно замахала хвостом. Я внимательно следил за ней, но пёс вёл себя как обычно. Покрутившись около меня и поняв, что больше еды не достанется, он побежал дальше.
Я понюхал хлеб и тоже бросил его в кусты.
Потом быстрым шагом пошёл домой.
«Будет что будет, а надо быть на глазах», — решил я.
Меня немного смущала неожиданная щедрость Толстого Женьки, но я понимал, что тот не меня пожалел, а просто подумал, что я пойду жаловаться.
На кухне в квартире поминки уже начались.
Мужчины и женщины чокались, вставая, и, несмотря на скорбный повод, почему-то улыбались. Тётка, увидев меня, подозвала рукой к себе. Она уже была хмельная и потому добрая.
— На вот, ешь, оглоед, — сказала она мне, сунув в руки тарелку с квашеной капустой, огурцом и котлетой. — Иди в комнату, там жуй, тут места нет.
Она подтолкнула меня рукой и, повернувшись к столу, сразу же забыла обо мне.
Я, держа в руках тарелку, толкнул ногой дверь своей комнаты и, зайдя, сел за стол. Через минуту тарелка была пуста.
Набив живот, я даже повеселел.
Выглянул на кухню — веселье в самом разгаре. Орут, смеются. Не поминки, а свадьба.
Посмотрел в окно и увидел тот же двор с малышнёй. Толстого Жеки видно не было.
«Отравился или нет?» — крутилось в голове.
Как про это узнать, было непонятно.
Толстый Женька мог пойти домой — он жил через подъезд, — или за мельницу, и вообще куда угодно. А мог лечь дрыхнуть под забором сада, где свалена солома.
«Ну ладно, — решил я, — до вечера всё равно узнается».
И тут я увидел, как та псина, которую я покормил половиной котлеты, весело бегает среди детей.
«Если бы там был яд, пёс бы уже сдох», — подумал я.
Значит, всё в порядке.
Я немного успокоился и прилёг на тахту.
«Всё в порядке. Один пошёл», — холодно и спокойно подумал я.
Внутри у меня не было ни страха, ни жалости.
Было только странное, глубокое чувство абсолютной справедливости.
Глава 7. Толстый Женька
Я задремал и проснулся от шума во дворе.
Кто-то кричал под окнами. Женский голос. И ещё голоса. Потом хлопнула дверь подъезда, чьи-то шаги пробежали по лестнице. Человек чуть не снёс ведро, стоявшее у двери кухни.
Я вскочил с тахты. За окном был уже вечер, но ещё не стемнело. И какая-то шумная суета во дворе. Понятно, что что-то случилось.
Первая мысль была такой: всё, это Толстый Женька. Значит, с ним всё.
Сердце сразу заколотилось, даже в горле застучало.
На цыпочках осторожно подошёл к окну и сбоку, чтобы меня не заметили, отодвинул занавеску, выглянул.
Во дворе около забора стояли человек десять народу: женщины, дети, двое мужиков. Женьку среди них я не видел. Люди окружили что-то лежащее на земле. К ним спешили и быстрым шагом подходили ещё люди. Кто-то показывал рукой в сторону соседнего подъезда и что-то быстро говорил.
Я прислушался.
— А скорую-то вызвали? В двенадцатую квартиру надо, там телефон, и в скорую звонить.
— Да какая скорая, пока она приедет, за фельдшером побежали.
— А мать-то его где?
— Да вон она бежит!
И тут я увидел, как по двору бежала мать Женьки с чайником в руках.
Я поудобнее сел на подоконник.
Значит, получилось.
Он умер. Толстый Женька умер.
Я почему-то представлял себе, что в этот момент почувствую что-нибудь особенное: радость там или торжество. Может быть, даже засмеюсь или хотя бы улыбнусь.
Но нет. Ничего.
Просто стало как-то тихо внутри.
Как будто долго болел зуб, а потом привязали к нему нитку, дёрнули, выдернули — и всё: нет зуба, и боли тоже нет. Страха тоже не было. Только во рту было такое ощущение, будто я гайку медную под язык положил.
Спрыгнув с подоконника, я подошёл к двери комнаты и прислушался.
На кухне продолжались поминки. Или, вернее, уже обычное пьяное и сытое веселье. Никто не вспоминал деда. И дела до того, что там произошло во дворе, пока тоже не было. Потому что перед ними была еда и выпивка. А значит, поминки будут продолжаться. И с кухни они не уйдут. Хоть там пять Женек умрут, никто и не пошевелится.
За столом пели уже даже какую-то песню. Женщины тянули тонкими голосами, мужики гудели следом.
Я открыл дверь и выскользнул в коридор. Тётка сидела за столом и шумела больше остальных. На меня никто даже и не взглянул. Это было хорошо.
В коридоре за кухней навстречу мне бежал второклассник Вовка из шестой комнаты с мелкой сеструхой за руку.
— Там Женька не дышит, говорят, — задыхаясь, крикнул он мне.
Я сделал круглые глаза.
— Что Женька? Какой Женька?
— Да Толстый!
— И чё с ним?
— Да упал, во дворе лежит, — продолжил он.
— Где?
— Да не знаю. Пошли!
Он дёрнул сеструху за руку, и они побежали дальше.
Вот странные дети. Если где-то кто-то упал, повесился или хотя бы руку сломал, обязательно надо бежать смотреть. Как будто без тебя там это событие не зачитают.
Но сейчас надо быть как все, и я побежал по лестнице вниз.
Выскочив из подъезда, я остановился, отдышался и, стараясь казаться спокойным, подошёл к толпе, которая собралась около сарая.
Толстый Женька действительно лежал во дворе. Он лежал около забора, возле старой бочки, куда зимой сыпали золу. Вокруг шумела толпа, и ещё подходили люди.
Я встал за спинами других, выглянул и прислушался к разговорам.
Женька лежал на боку. Под голову ему положили что-то свёрнутое. Лицо у него было белое, как рыбье брюхо. Рядом на земле валялась его кепка.
Мать Женьки стояла на коленях возле него, трясла и осторожно хлопала его по щекам:
— Женя! Сынок! Женечка, да очнись ты!
Кто-то из мужиков, стоявших рядом, сказал:
— Да дышит вроде. Значит, живой.
У меня внутри всё оборвалось.
Как это — дышит? Не должен же он дышать. Лошадь вон, и та сдохла, дед сразу помер, а он тогда почему лежит и дышит?
Тут прибежала какая-то женщина из соседнего дома, растолкала всех: это была соседка-фельдшер.
— Разойдитесь! Да разойдитесь же вы, воздух дайте!
Как будто воздух был лекарством. Но все послушно отступили на несколько шагов.
Фельдшер опустилась на колени рядом с Женькой и повернула его голову в сторону.
Он вдруг закашлялся. Потом его вырвало.
Я сделал несколько шагов назад, отвернулся и медленно пошёл в сторону подъезда.
Слышал, как за спиной негромко говорили что-то, потом загремела крышка чайника, и фельдшер сказала:
— Воды надо ещё принести. И добавила- вроде легчает.
Люди зашумели громче, слышались голоса:
— Если стошнило, хорошо — жить будет.
Мне стало страшно.
Жить будет.
Конечно, стошнило вон его, и яд вышел. И он очнётся. А что, если вспомнит про котлету? Конечно, вспомнит. Его же будут спрашивать: что ты ел? И он скажет, что котлету, которую дал ему я. А может, он ещё что-то ел? Он постоянно что-то находит и жуёт.
Я остановился и решил вернуться назад. Послушать, что говорят.
И тут прямо за спиной услышал знакомый голос:
— А ты чего тут трёшься?
Я вздрогнул и повернулся.
За спиной, держа велик за руль, стоял Рыжий Генка. Он стоял и смотрел через моё плечо на толпу у забора, а потом снова на меня.
— Да ничего, — ответил я.
— А ты  не знаешь, чё там с Толстым приключилось?
У меня ноги будто сразу стали ватные.
— Откуда я знаю?
Рыжий сказал:
— Траванулся чем-то.
Потом добавил:
— Он котлету ел. Твою кстати котлету.
И посмотрел, как мне показалось, прямо в глаза.
Я проглотил горький ком в горле и пожал плечами.
— Так он отобрал её у меня.
Генка сплюнул и сказал:
— Да, я видел.
И потом усмехнулся:
— Обожрался, небось, ещё чего-то. Толстый всегда жрёт как свинья.
И, обойдя меня, покатил велик к остальным.
Чего-то он вежливый сегодня.
Я решил не возвращаться назад, к толпе у сарая, а подняться домой и наблюдать за всем из окна.
Дома быстро забрался на подоконник, на своё привычное место, сел сбоку, где занавеска, и с трудом приоткрыл старую створку окна. Видно и слышно всё было хорошо, и я стал внимательно смотреть и слушать.
Во двор как раз заехала машина с красными крестами по бокам — скорая помощь.
Из неё вышли женщина в белом халате и водитель. Женщина прошла через расступившуюся толпу, наклонилась над Женькой. Сверху хорошо был виден её белый халат через спины людей.
Через несколько минут водитель вместе с соседями положили Женьку на носилки и, открыв сзади двери, занесли носилки в машину.
Женька уже шевелился, мотал головой, и у него были открыты глаза. Он, кажется, даже пытался что-то говорить. Я прислушался со всех сил, но разобрать, конечно, не смог. Внизу все галдели.
Мать его полезла с ним в машину.
Потом скорая уехала, толпа ещё немного постояла, поговорила ни о чём и разошлась.
Я спрыгнул с подоконника и сел на тахту.
Посидел немного, глядя перед собой, подумал:
Не получилось. Вернее, получилось, но только наполовину. А мне эта половина не нужна.
Конечно, Женька своё получил. В больницу увезли. Но этого мало. Поваляется там несколько дней, вернётся и опять начнёт всё сначала.
А я? Сам себя наказал. Вон руки до сих пор трясутся. От испуга.
Я посмотрел на свои руки и спрятал их под себя.
Ещё неизвестно, чем всё это закончится.
Нет, так дело не пойдёт. Придётся дальше что-то думать.
Глава 8. Не тот кусок
Женька вернулся из больницы домой уже через четыре дня.
Живой, хотя и нездоровый.
Я увидел его вместе с его матерью во дворе, когда они шли с остановки. Увидел и чуть с испугу не забежал обратно в подъезд.
Толстый сильно похудел, лицо было бледное, шёл медленно, мать держала его за плечо.
Во дворе к ним сразу подошли соседи, окружили, подбежали пацаны. Женька отошёл с ними в сторону, и я слышал, как его наперебой спрашивали:
— Ну ты чё, отравился? В больнице лежал, да?
Женька махнул устало рукой:
— Да отстаньте.
Я стоял недалеко возле забора и, наклонившись, делал вид, что завязываю шнурок.
Я почувствовал, что Женька меня заметил и что он смотрит на меня. И смотрит долго.
Потом услышал его голос:
— Эй, ты!
Я поднял голову. Женька смотрел и подзывал меня к себе пальцем. Я медленно выпрямился и пошёл к нему.
Женька отмахнулся рукой от пацанов, мол, отстаньте, и тоже пошёл, ковыляя, мне навстречу.
— Ну-ка, лысый, иди сюда, — сказал он мне, взял меня за плечо и отвёл к забору.
Я послушно отошёл с ним.
— Чего? — спросил я, привычно делая жалобный голос.
Женька помолчал, осмотрелся вокруг, потом опять посмотрел на меня и негромким голосом задал вопрос:
— Ты, лохматый, где ту котлету взял тогда?
Я, стараясь отвечать спокойно, выговорил:
— Котлету тётка дала, с поминок.
— Тётка дала? — переспросил Женька. — А сам-то её ел?
— Ну да, — стараясь сделать удивлённый голос, ответил я ему. — Ел при тебе же ещё.
— Ту вторую половину?
Я кивнул.
— Ну да, — говорю. И добавил тут же: — Сразу и съел половину, с хлебом. Там же во дворе. А чего?
— Да ничего.
Он сплюнул, помотал башкой опять по сторонам, но потом нехотя всё-таки объяснил:
— В больничке решили, что я чем-то траванулся. Я подумал, что котлетой этой твоей. Какая-то она горькая была.
Я стоял молча.
— И мать говорит, — продолжил Женька, — чтобы я вспоминал, где что сожрал в тот день. А я кроме котлеты этой да яблок больше вроде ничего не ел.
Я в ответ пожал плечами.
— Ну ты ж мне дал ту половину, я её съел и ничего. Не горькая была.
Это был мой главный козырь: я же котлету при нём вроде как съел. И я этот козырь сразу выложил.
Женька задумался, даже рот приоткрыл.
— Ну да, точно. Разломил, — вспоминая, сказал он, — и тебе отдал.
То, что кто-то способен не съесть, а выбросить такой бутерброд, ему в голову, конечно, не приходило.
— Значит, не котлета, — решил он наконец.
Постоял ещё немного, подумав, что для него, конечно, было непривычно, и, толкнув меня в спину, произнёс:
— Ладно, кучерявый, шуруй давай отсюда.
И сам развернулся и тоже не спеша пошёл. Его как раз позвала мать, а я облегчённо вздохнул.
Вроде пронесло, фух.
Вот ведь как получается: иногда человека спасает не ум, а чужая глупость.
Потом весь день я ещё думал, почему же Толстый не умер. И решил так: когда он ломал котлету руками, кусок яда достался, наверное, не одной половине. Он размазался или раскрошился как-то, и часть попала ему, а другая часть попала собаке.
Потому что собаки той во дворе больше не было. Видимо, всё-таки издохла где-то, только не сразу.
Животные, они же покрепче людей. Вон что только не едят. Хотя люди тоже, бывает, едят что попало, особенно в нашем доме-то.
В общем, с едой не получилось, надо было делать что-то по-другому. Но пока не с Женькой Толстым. А то подозрительно будет.
А с историей этой вообще вывод один: никогда ни с кем не делиться.
Вот он, закон жизни — никогда ни с кем не делиться.
Глава 9. Штык и Фикса
После неудачного отравления Толстого я решил пока с ним не торопиться. Врагов так и осталось трое.
Рыжий Генка должен был быть по моему плану последним, а перед ним были двое братьев: Саня Штык и Витька Фикса.
Почему Саню Штыком назвали — понятно: он был худой, длинный, нос острый.
А вот почему Витьку прозвали Фикса, я не знаю. Фиксы настоящей у него не было. Как и половины зубов. Говорил, что в драках, но это его батя ему по пьяни вышиб, я точно знаю.
Он хвастался этими дырками своими, так как плевать мог совершенно особым способом. Прямо как бы сквозь зубы. В меня он попадал плевком за два-три шага легко. Да и не только в меня. И кличку ему некоторые за это давали — Харчок. За глаза, конечно.
Но у нас половина двора имела по две-три клички, происхождение которых никто уже и не помнил.
Фикса со Штыком были намного хуже Толстого Женьки.
Тот просто любил пожрать, толкнуть слабого, дать подзатыльник. В общем, как и все старшаки. Но если ему становилось скучно, он мог и уйти.
А эти двое не уходили.
Они были из тех, кто, если начинал мучить, допустим, пацана какого или просто кошку, то уже и не останавливался, пока кошка не перестанет двигаться, а пацан не изольётся слезами.
Однажды они даже поймали голубя, привязали к его лапе гайку и отпускали.
Голубь взлетал и падал, а они хохотали.
Я помню, тогда стоял недалеко и смотрел.
Мне это не нравилось. Но я и не пытался понять, зачем они это делают. Такие тогда были не редкость. И дети, и взрослые.
А про братьев было понятно, что в руки к ним попадаться нельзя.
Была у них ещё одна особенность. Они говорили, что в детстве мало ели соли и поэтому у них то ли кости и кровь слабые, то ли малокровие из-за этого.
Короче, на холоде у них руки и ноги постоянно мёрзли. А если в воду попадали холодную, то сводило сразу судорогой, да так, что мышцы как деревяшки, и иголкой колоть можно, чтобы отпустило. А боль была такая, что братья орали во всю глотку, когда сводило, и даже обсыкались от боли запросто.
На обследовании в школе им сказали, что железа внутри не хватает.
И с этим поспорить было трудно. Ничего железного внутри них не было точно.
Гвозди, как тогда говорили, из таких бы людей ковать — так это точно не про них.
Жили они через двор, в длинном одноэтажном бараке.
Тот барак был ещё хуже нашего дома. Наш был старый купеческий, как и три соседних. Одна семья купцов построила. И у нас хотя бы кухня общая была, и комнаты немаленькие, с дверями дубовыми. А они в комнатушках фанерных ютились и на керосинках жратву на подоконниках готовили, каждая семья в своём уголке.
Отец их работал сцепщиком или обходчиком на железной дороге, домой приходил редко. И когда приходил, слышно было всему кварталу, потому что трезвым его редко кто видел.
Мать у них была маленькая, сухая женщина. Ходила, перевязанная платком, всегда быстро, наклонившись вперёд, будто боялась куда-то опоздать.
Опоздать она могла только в столовку, где работала посудомойкой. И они там пили по вечерам с такими же тётками из кухни, тоже все в платках, но только толстыми.
Братьев она и не любила, и даже особо не замечала. Приносила объедки из столовой в кастрюле по вечерам, а в каком они классе школьном, наверное, и не знала.
Ей, видимо, так было удобно. Да им тоже.
Когда тебя никто не замечает, можно делать всё что угодно.
И так я решил, что вообще надо было начинать мне не с Женьки, конечно, а с них.
Только сделать надо было всё продуманно, и я начал за ними следить.
После школы они шли обычно не домой, а часто уходили к старому карьеру, что около реки.
Там раньше брали глину. Потом эту яму забросили. Весной её заливало водой, а потом плотину размыло, и река соединилась с карьером навсегда. Летом вода зеленела, потому что была стоячая, а по берегам рос камыш и квакали лягушки.
Купаться там взрослые нам запрещали. Но нам вообще редко что разрешали тогда. На почти любой вопрос к взрослым: «Можно?» — обычно следовал ответ: «Нет, обойдётесь». И не очень важно, что ты там просил. Отказать проще и спокойней.
Но карьер был рядом, вода спокойная, и, конечно, все там и купались.
Я тоже иногда приходил, только в воду не лез, потому что плавать не умел.
Братья тоже не плавали, а просто жгли на берегу костёр и кидались комьями глины в спины купающихся.
Меня, если бы они там застали, то обязательно поиздевались бы, и я перед карьером всегда осматривал берег.
Глава 10. Вода
Примерно через неделю после истории с котлетой наступила сильная жара.
Пекло так, как бывает жарко только на юге. Все ходили медленно, искали тень. Около колонки во дворе всегда была если не очередь из детворы, то кто-то там постоянно находился и обливался.
Штык и Фикса встретили меня как раз около колонки.
— Эй, плакса! — крикнули они мне.
Я набирал воду и поэтому убежать от них с ведром не мог. Повернул голову и спросил:
— Чего?
— На карьер купаться идёшь? — неожиданно спросили они.
— Нет, — удивлённо ответил я.
— Пойдёшь, — усмехнувшись, сказал Фикса.
— Нет, не хочу, — замотал головой я в ответ.
Штык подошёл и положил руку мне на плечо:
— А кто тебя спрашивает? Пошли, говорю. Ведро с собой возьми.
А Фикса подошёл с другой стороны и слегка подопнул меня коленом.
Мы пошли. Они шли по краям, а я между ними, ведро в руках, как арестованный.
По дороге они всё шутили:
— Да не бойся, научим тебя плавать, — говорил Фикса.
А Штык хохотнул и сказал:
— Ты как в поговорке же: не утонешь, потому что оно-то и не тонет.
Я молчал, шёл, опустив голову.
Я сразу понял, что они задумали. Потому что мы пошли не с той стороны карьера, где берег был низкий, все купались, а пошли на обратную сторону, где были отвалы из глины и камней.
Людей там не было, только стрекозы летали над водой. Вдалеке виднелась какая-то пожилая женщина, что-то делала, наклонившись, что-то собирала. У неё, видно, там был огород.
Когда мы подошли к обрыву над водой, братья разделись, я стоял одетый.
— Давай, — сказал Фикса. — Чего смотришь?
— Я не буду, — отвечаю я.
— Чего? — переспросил он.
— Я плавать не умею, — негромко ответил я.
Фикса переглянулся со Штыком, и оба громко засмеялись.
— Так мы научим. Знаешь, как плавать-то учат?
Я знал, поэтому попятился от них.
Штык схватил меня за рубашку.
— Куда пошёл?
И тут я заорал. Не от страха даже, а так просто, чтобы женщина на огороде услышала. Но она была далеко.
Братья быстро стянули с меня рубашку и штаны, и я остался в трусах.
— Пустите! — опять закричал я.
— Тихо ты!
Фикса коротко и больно ударил меня кулаком в живот.
— Тихо, — повторил он.
Они подхватили меня под руки и потащили к воде. Я упирался ногами, царапался и получил ещё раз кулаком под дых.
Воздух сразу весь вышел, и я обмяк.
— Во! — сказал Фикса. — А так-то лучше.
Подойдя к обрыву, остановились на самом краю.
Я снова начал дёргаться.
— Не надо, слышите, не надо!
— Не бойся, поплавок, — сказал Штык, — сейчас поплаваешь.
И они под счёт «раз, два» бросили меня вниз.
Я помню воду, тёплую сверху и холодную где-то внизу. Помню зелёный свет наверху, пузыри перед глазами и тишину.
Я махал руками и ногами — ничего. Куда двигался, вверх или вниз, — было непонятно.
Потом вдруг увидел солнце и вынырнул, вдохнул.
— Помогите! — успел крикнуть я.
Братья стояли наверху и хохотали.
— Греби, дурак! — услышал я.
Но снова ушёл под воду, в этот раз надолго.
И знаете, что самое странное?
Именно там, под водой, я вдруг перестал бояться. Неожиданно кто-то выключил страх.
Я открыл глаза и увидел возле самого дна длинную ветку. Схватился, а она оказалась корнем. Подтянулся, потом ещё и добрался до берега чуть в стороне от них.
Вылез на четвереньках. Меня стошнило водой.
Братья спустились с обрыва и подошли ко мне, продолжая смеяться.
— Ну вот, видишь, поплыл всё-таки!
Я ничего не отвечал. Поднялся и пошёл к одежде.
Оделся и отправился домой.
А по дороге понял, что теперь я знаю, как убить их сразу двоих.
Вода сама всё сделает, надо только немного помочь.
Глава 11. Плот
На летних каникулах детворы во дворе поубавилось. Те, у кого родителям повезло работать на больших производствах, получили путёвки для детей в пионерлагеря. Это были счастливчики. В лагерях кормили, давали одежду. Они там пели, гуляли, им привозили кино. Но таких у нас во дворе было мало.
Я с утра до обеда работал на птичнике, а после обеда тётка отправляла меня переносить дроблёнку. Так, чтобы никто не видел. Дроблёнку я носил в специальных мешочках у себя в карманах, делая по три-четыре ходки, пересыпая у нас в комнате принесённое зерно в мешок у тётки под кроватью.
И потом был свободен.
Выходил гулять во двор.
Среди дворовых пацанов была новая забава — делать плоты. Весь день все проводили на карьере. Туда пацанва стаскивала со всей округи старые доски. Отламывали от заборов и разобрали стопку, что была около оврага перед птичником. Их когда-то привезли, чтобы делать мостики и ещё что-то, но ничего так и не сделали. У нас вообще много чего начинали, но так и не доделывали.
Плоты сбивали и связывали верёвками, ставили палку-мачту и, отталкиваясь шестами, плавали по карьеру. Наплывали друг на друга и устраивали морской бой. Проигравшие попадали в воду и плыли до берега, толкая плот рядом с собой.
Штык и Фикса плавать не умели. У них от холодной воды скручивало ноги судорогой. И на карьер они ходили просто посмотреть на других и пожечь костёр. Но в воду никогда не заходили. Я это точно знал. Во дворе над ними из-за этого иногда смеялись. Особенно когда они приходили со всеми и остальные пацаны лезли купаться, а братья оставались на берегу.
Наверное, поэтому они тогда и решили бросить меня в воду. Просто от злости.
Я начал подготовку своего плана. Вначале несколько дней таскал к берегу реки за камышами старые доски из птичника. Потом отрезал там верёвку по кускам, чтобы никто не заметил. Верёвка была хорошая, бельевая, тётка хранила моток такой же верёвки дома под кроватью. Я отрезал по чуть-чуть, сматывал в клубок и клал в карман.
На карьере я делал следующее: позагибал камнем торчащие гвозди в досках, сами доски связал вместе, получился маленький плот, кривой, но держался на воде неплохо.
Делал и  проверял я его на речке или рано утром, или уже вечером. А днём прятал в камышах. Положил сверху камни и привязал  веревкой.
Потом я подпилил ножом одну из досок посередине почти до конца, но с внутренней стороны. Так, чтобы с виду целая. И верёвку на каждом внутреннем витке надрезал почти до серединки. Если двое встанут, немножко выдержит, а потом всё развалится.
Сверху на плот я установил небольшой шалаш. Сложил из жердей основу  и накрыл камышом. Получился как индейский домик. Даже самому понравилось.
Осталось сделать так, чтобы Штык и Фикса залезли на плот, да ещё обязательно вдвоём.
И это казалось проще простого.
Вначале я сам им рассказал про  плот.
Просто  подошёл к ним во дворе , где они кидали в землю ножик , и сказал:
— А на речке плот ничейный прибило. С шалашом.
Они сразу перестали играть в ножички.
— Где?
— Да там, у дальнего берега. В камышах.
— Большой?
— Да нормальный. И шалаш есть.
— Ты видел?
— Да, видел.
— И чё, он не уплывёт?
— Я не знаю, — отвечаю я ему. — На берегу с нашей стороны лежит, я его в камыши затянул.
Штык прищурился.
— А ты зачем нам это рассказываешь?
Я развёл руками.
— Да не знаю, просто подумал, может, вам пригодится.
Я специально вёл себя так, чтобы они подумали, что я плотом пытаюсь их задобрить.
И это сработало.
Фикса толкнул брата.
— Пошли посмотрим, что ли.
И, оглянувшись на меня, сказал:
— Ну гляди лысый, если набрехал.
И мы пошли. Вместе.
Не рядом, конечно, я в сторонке немного и подальше. Они оглянулись и сказали:
— Не отставай, лысый, давай!
Плот нашёлся быстро.
— Во! — сказал я, вытащив мокрый конец верёвки из камышей.
Фикса потянул за верёвку и вытянул на чистую воду мой плот.
А Штык восхищённо сказал:
— О, ништяк!
И сразу полез на него. Там он пролез в шалаш, пошерудил там и потом встал, расставив ноги, и покачался на плоту, проверяя устойчивость.
Верёвки натянулись, но выдержали.
— Залазь! — крикнул он брату.
На меня они даже не обращали внимания.
На плоту мной был приготовлен шест, чтобы отталкиваться. Я так и думал, что они не вытерпят и попробуют плот на плаву. Своего плота у них никогда не было.
Так и получилось.
Они столкнули плот в воду. Стоя на нём, балансируя и посмеиваясь, поплыли. Доски закачались.
— Весло бы надо, — сказал Витька.
Весла не было, и толкались длинной жердью, пока она доставала до дна. Потом течение не спеша подхватило плот и потянуло его подальше от берега.
Братья заволновались немного, и Витька крикнул мне:
— Лысый, лови конец, подтянешь нас к берегу!
Он размотал конец верёвки, которой я привязывал плот к камышам, и, размахнувшись, бросил его ко мне.
Я сидел на траве, смотрел и не вставал.
Верёвка шлёпнулась в воду.
— Ты чего там, оглох?! — заорал мне Витька.
Я поднялся и, не отвечая, пошёл в сторону карьера.
Братья засвистели и что-то заорали мне.
Я не оборачивался.
Потом раздался небольшой треск, даже до берега было слышно: одна доска всё-таки переломилась.
Плот, медленно покачиваясь, поплыл к середине речки-карьера. Штык стоял впереди, а Фикса за ним. Они немного ругались, пытались грести шестом и руками, толкали друг друга и раскачивали плот.
Фикса неожиданно провалился ногой. Через пропиленную доску.
— Ты чё делаешь, дурак? — крикнул ему Штык.
— Да я не специально. Она гнилая, наверное! — крикнул ему Витька.
Они стали там дёргать ногой.
Наконец одна верёвка лопнула, за ней поползли другие, и плот разошёлся. Оба брата сразу оказались в воде.
Вода в реке, несмотря на жару, которая стояла уже целую неделю, была ещё по-весеннему холодной. И мышцы у братьев, конечно же, свело буквально через пару минут в такой воде.
Я стоял и смотрел на них. Они барахтались среди досок и веток камыша от шалашика.
Ни тот ни другой плавать толком не умел, а до берега было далеко. Сначала они пытались держаться за разошедшиеся доски, но те уходили под воду под их руками.
— Саня! — закричал Фикса.
— Чё?!
— Тону я !
— За доску хватайся!
Штык сам едва держался на воде. Он то исчезал с головой, то снова выныривал, судорожно хватая воздух.
— Ногу! — крикнул  теперь он. — Свело! Тону!
Он то уходил с головой под воду, то всплывал, отплёвываясь и колотя одной рукой по воде. Второй он, видимо, пытался разогнуть ногу.
Фикса тоже, видимо, не мог держаться и, потянувшись к брату, ухватился за его плечо.
Штык заорал ему:
— Отпусти!
Но Фикса не отпускал. Он вцепился в брата ещё сильнее, и они оба ушли под воду.
Я встал.
На секунду захотелось сделать вид, что я бегу позвать кого-то. Даже сделал шаг, но остановился.
Это лишнее.
Вода пошла кругами, доски и камышовые ветки качались на волнах, и всё. Ни одной, ни другой головы брата видно не было.
Всё стало тихо.
Я стоял и смотрел на воду. Но недолго: минуту, а может быть, две.
Потом развернулся и побежал к берегу. Там, где были огороды, работал, копая землю лопатой, какой-то мужик.
— Дяденька! Дяденька! Там дети тонут!
Мужик бросил лопату.
— Где?
Я показал рукой:
— Там, на реке за карьером.
Мы побежали с ним вдвоём. Он по дороге закричал другим огородникам, ковырявшимся вдалеке.
Через пять минут на берегу было полно народа. Мужики полезли в воду, стали искать братьев.
Первым нашли Фиксу. Вытащили на берег, пытались привести в чувство. Но он уже не дышал. Лежал мокрый и бледно синий на берегу. Его потом чем то  накрыли. Пока скорая не приехала.
Штыка искали долго. Нашли только под вечер, когда уже были и милиция, и машина скорой. Нашли его ,прощупыая баграми с лодок далеко от того места, где развалился плот.
Милиционеры ходили по берегу, расспрашивали людей. Нашли и остатки плота, прибившиеся к берегу.
А на следующий день взрослые запретили всем дворовым даже приближаться к карьеру и речке.
Впрочем, запрещать уже было не нужно.
С того дня на речке и карьере больше никто и не купался.
А я был спокоен. В отличие от истории с Толстым Женькой, здесь всё получилось. Никто не видел, как я делал плот. Никто не видел, что я с ним возился.
Да и какие ко мне могли быть вопросы? Наоборот, я сам побежал за помощью, позвал взрослых. Если бы не я, братьев, может, вообще до следующего дня не нашли бы.
Меня опрашивал участковый, и я сказал, что увидел, как плот у братьев развалился на середине реки. А сам я плавать не умею, все знают. Вот и побежал сразу за помощью на огороды.
Участковый всё записал в  тетрадку на офицерском планшете и сказал тётке, что меня с ней, возможно, ещё вызовут. А может быть, и не надо будет.
К вечеру милиция уехала. Во дворе люди стояли  кучками и тихо разговаривали. Детвора ходила притихшая.
Так что подозревать меня было не в чем.
Я был в этом уверен.
Глава 12. Похороны
На похоронах братьев я не был, но смотрел на всю процессию из окна, сидя на подоконнике.
Людей было много: впереди несли венки, потом крышки гробов, потом и сами гробы.
Мать их шла следом и молчала. Не плакала, а просто шла молча.
Отец тоже шёл рядом. Он, видимо, был опять нетрезв . Он шёл рядом с матерью, сильно заплетаясь ногами. Его поддерживали под руки по краям двое мужиков.
Похоронили братьев быстро, ещё до обеда.
После похорон на поминках и во дворе долго говорили о случившемся. Взрослые вспоминали братьев , как они росли, как бегали, играли. Соседи  говорили, что мальчишки были хорошими, только брошенными.
Пацаны во дворе ничего такого не говорили.
Я тоже просто слушал и молчал.
Мне, кстати, после Женьки и братьев во дворе стало гораздо спокойнее.
Генка Рыжий меня не то чтобы сторонился, но почему-то встречался я с ним редко.
Толстый всё больше сидел дома, хотя и толстым его уже называть было нельзя. Видимо, отравление не прошло просто так, и он худел или, как говорила его мать, «таял прямо на глазах».
Я мог теперь спокойно гулять во дворе, не получая подзатыльников, пинков или обидных кличек.
Итак, Толстого Женьку можно было уже не считать. Пока не считать.
Не получилось — значит, и не считается.
И оставался только один — Генка.
Его прощать я не буду.
Потому что он самый главный. Он не просто измывался надо мной, как все они. Он хуже. Он предатель.
И хотя я решил с ним сильно не спешить, тогда я ещё не знал, что он сам придёт ко мне. И как будто ничего не было, принесёт то, что когда-то мы с ним вдвоём прятали в поленнице сарая, когда я думал, что мы будем с ним если не друзьями, то приятелями.
А прятали мы с ним тогда армейский фонарик, патроны и тот пугач из загнутой трубы.
Тот, который, по его словам, с десяти метров пробивал доску толщиной в палец. Генка толщиной был как две-три доски, но не такой деревянный.
Глава 13. Рыжий
Генка появился во дворе нашего дома как-то под вечер.
Я сидел на лавочке, ковырял палкой землю. Во дворе было почти пусто. Малышня возилась возле песочницы, две соседки сидели у подъезда.
— Серый! — окликнул меня Генка.
Я поднял голову.
Он давно меня так не называл. Обычно «плакса» или «девочка». А тут вдруг Серый.
— Чё?
— Пойдём, дело есть.
Я встал и пошёл за ним.
Генка остановился возле старого сарая.
— Слышал? Сарай завтра разбирать будут.
— Зачем? — спросил я.
— Ну, не знаешь, что ли? Говорят, совсем развалился. А ещё тут вроде котельную потом строить будут. Паровую. Короче, надо те вещи мои отсюда до завтра забрать.
Я посмотрел на сарай. Он и правда давно покосился. Одна дверь криво висела на одной петле, крыша местами провалилась. Стены были в щелях.
— Ну забери, — сказал я.
— А куда девать? У меня дома малых полно. Всё перероют. Особенно патроны. Найдут — отец шкуру спустит. Давай ты пока заберёшь к себе.
— А мне-то зачем?
— Да пусть у тебя пока полежит. Завтра-послезавтра заберу, место найду.
Я покачал головой.
— Не, у меня тётка вдруг найдёт.
— Так ты где-нибудь спрячь получше. Вы вдвоём всего живёте.
Я подумал.
— Может, на птичнике?
— О, точно! — обрадовался Генка. — Там же места полно.
— Только днём людей полно, ходят все.
— Ну спрячешь как-нибудь, чтоб не нашли. Можно ночью сходить.
Я немного помолчал.
— Подожди. А может, ночью лучше в саду, в дупле?
Генка посмотрел на меня.
— В каком?
— Да в той старой яблоне. Помнишь, там большое дупло?
— А-а, знаю! — Генка даже улыбнулся. — Молодца, Серый! Видишь, башка-то у тебя всё-таки варит!
Генка лазил в тот сад за яблоками гораздо чаще меня и все деревья там знал.
— Точно, туда и спрячем, — подумав, довольно продолжал он. — Там никто не найдёт.
Он теперь говорил «мы».
— А сторож? — помолчав немного, спросил я.
— Ерунда! Ночью полезем. Он же пенёк старый, спит и не всё время по саду ходит. Собаки вот только... Ну, с собаками аккуратно надо. Они меня, правда, знают немного. Хлеб им всегда кидаю. Чё, пойдёшь со мной-то? — Генка как-то криво посмотрел на меня. — Заодно яблок там пожрём.
— Пойду, — ответил я.
Сторож в саду был старый и злой. Пацанов, которые лазили за яблоками, он, понятное дело, терпеть не мог. Мог и выстрелить солью из своего ружья. Нескольким, говорили, уже доставалось.
— А это чё, тогда до ночи у тебя полежит? — спросил Генка про свёртки с обрезом и патронами. — А ночью уже спрячем. Сегодня можно.
— Да, давай, — согласился я. — Только надо сейчас забрать, а то ночью ещё в сарай лазить.
— Правильно, — кивнул Генка. — Давай пошли заберём.
Мы открыли дверь сарая и зашли внутрь.
Генка вытащил несколько поленьев, просунул руку поглубже, пошарил там и достал два свёртка.
В одном лежали фонарик и патроны, в другом — пугач из загнутой трубы. Генка покачал их в руках.
— Второй, считай, год здесь храню.
Он протянул их мне.
— На, под рубаху спрячь. Смотри не потеряй.
— Да куда они денутся? — ответил я.
Засунул свёртки под рубашку, и мы вышли из сарая.
— Когда пойдём? — спросил меня Генка.
— Ну, как все уснут.
— Ладно, я тебе свистну под окном тогда.
— Хорошо, — сказал я.
На этом мы расстались. Он ушёл, а я понёс свёртки домой.
Вообще Генка после смерти братьев стал себя вести, конечно, по-другому.
Не обзывался уже, не толкал, не давал подзатыльников. Встречал меня во дворе, даже кивал головой. Получается, здоровался.
Как будто бы всё стало нормально.
Но я-то понимал, что ничего не стало нормально.
Появись сейчас здесь Толстый Женька таким, каким был раньше, или воскресни Штык с Фиксой, Генка сразу бы сделался прежним. Опять всё началось бы заново.
Так что нет, больше я на это не подкуплюсь.
Дома я сел на тахту, свёртки положил рядом и развернул.
Пугач был тяжёлый, немного ржавый. Я повертел его в руках, внимательно осмотрел. Потом достал патроны.
Стал соображать, как это всё работает.
Когда разобрался, зарядил пугач и снова завернул оружие в тряпку. Патроны тоже убрал в свёрток.
Со стороны казалось, что я ничего не трогал.
Всё спрятал под тахту.
Вечером я лёг спать, но знал, что не усну. Лежал и ждал свиста.
Наконец за окном тихонько свистнули.
Я осторожно поднялся.
Тётка спала у себя за занавеской. В комнате привычно пахло старым бельём и чем-то кислым.
Я осторожно открыл дверь и вышел в коридор. На кухне было пусто, тихо и темно.
Мне почему-то вспомнился дед за столом.
А сейчас я вышел во двор к Генке.
Он уже ждал возле сарая.
— Ну чё, принёс? Давай сюда.
— Патроны держи, — сказал я и протянул ему свёрток.
— А пугач где?
Я показал на рубашку.
— Вот, за пояс засунул, чтоб не видно было.
— Ага, — сказал Генка. — Ладно, пошли.
И мы, обойдя дом, направились к саду.
Ночь была тёплая. Днём стояла жара, и земля ещё не успела остыть. Где-то стрекотали сверчки, издалека доносился лай собак.
Мы перелезли через забор.
Генка спрыгнул первым, огляделся и махнул мне рукой.
— Давай, никого нет.
Я перелез следом.
Мы пошли между яблонями.
— Только тихо, — шепнул Генка. — А то дед проснётся.
— Да я тихо.
Деревья стояли густо, под ногами попадались упавшие яблоки. Генка уверенно шёл впереди. Он действительно знал этот сад гораздо лучше меня.
Наконец остановился возле старой яблони.
— Вот оно.
В стволе, немного выше земли, темнело большое дупло.
— Видишь? — сказал Генка.
— Вижу.
Он присел, заглянул внутрь.
— Глубокое. Тут никто не найдёт.
Потом выпрямился.
— Ну чё, давай подавай пугач.
Я достал его.
Генка протянул руку.
Но я не отдал.
Он посмотрел на меня.
— Ты чё?
Я поднял пугач.
Генка ещё успел удивлённо открыть рот.
Раздался выстрел.
Генка упал.
Я постоял несколько секунд неподвижно, глядя на него.
Где-то неподалёку завыла собака.
Я вздрогнул.
Оглянулся в ту сторону, где стояла будка сторожа. Там за деревьями мелькнул огонёк и послышался какой-то шум.
Я наклонился и поднял свёрток с патронами. Потом развернулся, пригнулся и, держа пугач в одной руке, а свёрток в другой, быстро побежал к забору.
Перелез, спрыгнул на другую сторону и помчался прочь.
Остановился только возле карьера.
Вода была тёмная, неподвижная. На другом берегу чернели кусты.
Я размахнулся и бросил пугач в воду.
Раздался всплеск.
Круги быстро разошлись, и снова стало тихо.
Я постоял немного, потом пошёл домой.
Шёл уже не торопясь.
Осторожно открыл дверь, стараясь, чтобы она не скрипнула, прошёл в комнату, разделся и лёг на тахту.
Тётка даже не проснулась.
Я лежал на спине и смотрел в потолок.
Ну вот и всё.
Больше никого.
Толстый Женька давно не выходил во двор. Штыка и Фиксы не было. Теперь и Генки.
Я вспомнил, как он сегодня называл меня Серым, как разговаривал со мной спокойно, будто мы были приятелями.
И подумал, что теперь уже никогда не узнаю, собирался он опять меня обижать или нет.
Но это было неважно.
Главное, что теперь точно больше не будет.
Я перевернулся на бок.
Конечно, в саду начнётся переполох. Может, подумают на сторожа. Он ведь и раньше стрелял по пацанам. Правда, солью. А может, ещё на кого-нибудь.
Но перед тем как уснуть, я ещё раз вспомнил Генку, его удивлённое лицо и то, как он смотрел на меня в последнюю секунду.
И вдруг подумал: ведь теперь бояться будут меня.
Неважно, узнают они что-нибудь или нет.
Я-то ведь знаю.
Я и есть это слово.