Сережка. История падения

Часть 1. Малой с квартиры номер пять
Как я стал таким? Не знаю. Первый шаг туда всегда незаметен. Кто знает, почему люди становятся такими. Зло приходит в мир разными путями. У кого-то оно врождённое. У меня всё началось с детства. Детства, которого-то и не было. И это самое обидное.Хорошо помню наш южный городок. Недавно полетел в космос человек. Все так радовались. И никто не заметил ещё один полёт. Только не в космос, а наоборот — вниз. Пока только в овраг. И не человек полетел. А так — есть тут один, тёткин племянник, сирота, малой с квартиры номер пять, девочка-плакса или просто Серый. Вот столько у меня имён к моим десяти годам жизни набралось.Я помню, как бежал по пустырю, а они, дворовые пацаны, вчетвером гнались за мной, улюлюкая, — гнали как зайца. Отчаявшись, я прыгнул прямо в овраг, через густые кусты и жгучую крапиву.Продирался сквозь них так, словно беглый зэк рвётся через колючую проволоку. На самом дне оврага журчал маленький ручей. Я долго сидел около него, смывал грязь с кровавых царапин, плакал и исступлённо мечтал о том, как отомщу. Вот эта-то мечта, наверное, и стала трамплином для моего прыжка. Но не вверх, конечно. А глубоко вниз.
Часть 2. Внутреннее кино
Позже мне стало понятно, почему они меня гоняли. Они были точно такими же, как я. Только трусливее. Эти пацаны могли охотиться только стайкой, да и то не до конца, а лишь до края оврага — на большее у них никогда не хватило бы духу. Погонять жертву ради забавы и отпустить — вот и всё, на что они были способны. Но это не охота дикого зверя. Это тараканьи бега.В десять-тринадцать лет мир вокруг кажется чересчур резким и контрастным, всё воспринимается острее, чем есть на самом деле. Тогда я был искренне уверен: меня хотят убить. И поэтому всё, что я делал в ответ, казалось мне абсолютно оправданным.В мыслях я раз за разом крутил один и тот же фильм: суд в нашем местном Доме культуры. Будто я стою на сцене и рассказываю залу, что они со мной творили, а главное — что хотели сделать. Люди в зале слушают молча, насупившись, а потом встают и выносят вердикт: «Таким подонкам наказание только одно — смерть». Именно тогда в моём этом внутреннем кино впервые появилось это слово. Слово, которого боится любой человек. Особенно тот, кто считает себя жертвой. Но я его больше не боюсь. Потому что я и есть это слово.
Часть 3. Коммуналка
В тот день я кое-как отмылся от грязи и даже застирал рубашку. Тётка за неё точно прибьёт. Эту несчастную рубаху до меня переносили все дети, что старше меня, из нашей коммунальной квартиры. Она досталась мне по наследству, как и остальное тряпьё. Тогда так было принято. Новая одежда доставалась самому старшему. Потом донашивает тот, что помладше и поменьше. И так по цепочке.Я в той квартире был самым мелким по росту и комплекции из тех, кому дарили одежду. Мне и доставалось в последнюю очередь это тряпьё, что годилось только на тряпки. Но к чужим обноскам я давно привык. Как и к привычке доедать с чужих тарелок вкусные куски, пока никто не видит.Тётка упорно не отдавала меня в детдом, хотя соседи и учителя в один голос советовали ей это сделать. И дело тут вовсе не в жалких двенадцати рублях опекунских выплат, что она получала за меня. Повзрослев, я осознал: она просто пыталась превратиться из вечной жертвы-неудачницы хоть в какого-то хищника. Из породы тех беззубых, слабых тварей, которых стая давно выставила вон, и им остаётся охотиться лишь на самых маленьких и беззащитных. Знаете, такая волчица-изгой, которая способна питаться одними мышами. Ну и ещё, конечно, показать миру, что она не спившаяся скотина, а человек. Помогает вот, взяла сиротинку.
Часть 4. Тайник в дровяном сарае
Вечером дома, лёжа на тахте за занавеской, я вспоминал, как всё началось с Генкой. Главным заводилой у них был, конечно же, Рыжий Генка. Он невзлюбил меня с самой первой встречи.В тот год, когда Генка переехал со своей матерью и кучей мелких детей к нам в дом, прямо в наш подъезд, мы поначалу даже как бы подружились. Он хвастался своими вещами, которые привёз из деревни: показал армейский фонарик со шторками, патроны и пугач под них, сделанный из загнутой трубы. Тот пугач мы тогда с ним сразу замотали в тряпку, отнесли в дровяной сарай и засунули глубоко в поленницу у самой стены, в углу, где никто бы не добрался. Патроны тоже скрутили в масляную тряпку-узелок и засунули рядом. Это я придумал туда спрятать.Генка тогда уверял, что пугач бьёт без промаха метров на десять и насквозь пробивает доску толщиной с палец. Мы продружили несколько дней, пока он сидел с малыми дома, а его мать искала работу.А когда настали выходные, Генка вышел во двор и сразу познакомился с пацанами. Те у него и спросили: «А чё ты с девчонкой этой лысой ходишь, что ли?» Девчонкой они называли меня за то, что я, тогда ещё десятилетний пацан, пускал слёзы от всякой, по их мнению, ерунды. «Он же плакса в юбке», — сказали они Генке. И Генка сразу отвернулся от меня. А потом стал травмировать и смеяться хуже остальных. А посмеяться, конечно, было над чем. Тётка меня одно время в платье девчачье одевала — вот для всех потеха была.Тот случай со старым платьем, которое тётка нацепляла на меня, отправляя гулять на улицу, я тоже хорошо помню. Тётке где-то отдали его, мол, материал хороший, распорешь да сошьёшь пацану что-нибудь. Но перешивать ей было лень. Она надела это платье на меня, поправила кружева и сама усмехнулась. И отправила гулять. Я послушно вышел во двор, и через минуту меня окружили хохочущие дети. Но тётка даже тогда сказала: «Детское и чистое! Какая разница, кто носит? Пусть гуляет, за своими смотрите!» Это она отвечала соседям, которые говорили, что нехорошо мальчишку в девчачье наряжать и что дети во дворе надо мной смеются.А вид у меня и правда был — обхохочешься. Стригли меня всегда наголо. Стриг старый дед-сосед сломанной машинкой и вечно оставлял клочки волос на макушке. И пока они отрастали, я был похож на какой-то дикий куст: уши в стороны, шея худая, а на теле — платье с оборочками. Я потом это платье выкинул втихаря. Получил, конечно, тяжёлую затрещину от тётки, но зато хоть перестал смешить весь двор.
Часть 5. Музыка Вагнера и список врагов
Следующим вечером опять по радио передавали громкую музыку. А я опять валялся на тахте и обдумывал план. Из динамика гремел марш, тяжёлый, с яростными ударами барабанов: pam-bara-pam, rara-pampampam... Под этот грохочущий ритм во мне созревал план. Он рождался чётким и ясным, будто его чертили тушью на бумаге. К моменту, когда диктор объявила, что вы прослушали какого-то Вагнера, я уже знал всё до мельчайших подробностей, что сделаю с ними.Настоящих врагов было четверо. Илюху я в расчёт не брал. Из всех пацанов двора он единственный относился ко мне просто равнодушно, без злобы. Когда мы оказывались наедине и вокруг никого не было, Илюха мог даже подкинуть мне яблоко. Пацаны таскали их по ночам из городского сада. Забор был невысокий, хоть и с проволокой. Для дворовых пацанов это не забор. В саду росло сотни две фруктовых деревьев. Жил там в избушке и сторож с собакой и ружьём. Когда собака лаяла на пацанов, сидящих на ветках как скворцы, он палил из двустволки по верхушкам деревьев, заходясь хриплым матом. Стрелял он, наверное, солью, не знаю, ни разу ни в кого не попал.А пацаны, давясь от смеха, связывали рукава рубах узлами и набивали получившиеся мешки сочными, кривобокими плодами. Потом объедались до боли в животе. Меня на эти ночные вылазки, понятно, никто не звал. Но длинный Илюха этот иногда делился добычей — только тайком, оглядываясь по сторонам. Так что пусть Илюха живёт. Он это право заслужил.А первой жертвой станет вовсе не Рыжий Генка. Нет, Генку я оставлю на потом. Пусть посмотрит со стороны. Пусть помучается, гадая, придёт или нет его черёд. Он будет последний из четверых. Бац — и сразу прикончить — это слишком легко для него. Это несправедливо.Первым пусть умрёт Толстый Жека. Именно он тогда рассказал Генке про Серёгину кличку — девчонка. Да по-другому он к Серёге никогда и не обращался:— Эй, девочка, а ты чё лысая такая?Так он обычно говорил Сергею, увидев его во дворе.А если Сергей ещё и ел что-то. Даже простой чёрный хлеб, политый пахнущим маслом и посыпанный солью, или обычный огурец — обязательно заберёт. Если понравится — съест. Нет — надкусит и скажет:— Фигня какая, — и выбросит в кусты.А Серёге — пенделя: чеши, мол, отсюда. Вот с едой-то у Серёги план и возник. Только еда будет с сюрпризом.
Часть 6. Птичник
Сразу за фруктовым садом, что принадлежал соседнему совхозу, находился птичник. Держали там кур-наседок, выводили птенцов, а в основном откармливали индюшек. Отжирались они там до свинячьих размеров. Кормили их дроблёнкой с паровой мельницы, находящейся рядом. Раньше всегда так делали. Если строилась мельница — рядом обязательно пристроят птичник. Мужики зерно привозят, перетаскивают мешки туда-сюда. Зерно немного просыпается. Птицам — прикормка. А при птичнике обязательно мальчонка на службе. Корм носит, яйца и птенцов собирает. Убирает за птицами и, в общем, делает всё, на что способны быстрые и ловкие детские руки.Так как тётка работала там на птичнике скотницей — убирала навоз за индюками и мешала дроблёнку с мелом и рубленой травой, — то мальчонкой этим был, конечно же, Серёга. Помимо обычных обязанностей помощника тётки, у него была одна особенная работа. Днём, после обеда, когда самая суета на площадке возле мельницы, он уже там. Ходит с мешком, перекинутым через руку, как ходят по рынку карманники. Только под мешком в руке у него не бритва заточенная, карманы резать, а шило — длинное и острое.Ходит он, обмирая от страха, бродит между телег и машин. Вертит головой лысой, оглядывается кругом. Как увидит, кто зазевался из мужиков приезжих, — подкрадётся и шилом мешок: тюк! — и дырка небольшая. А с неё зерно-то потихоньку и сыплется. А куры и индюшата хоть и глупые, а знают уже. За Серёгой прям табуном ходят. И просыпанное зерно вмиг подбирают.Серёге, конечно, доставалось подзатыльников от мозолистых деревянных ладоней крестьян, что приехали на мельницу. И сильных, таких, что аж искры из глаз. И просто так: беги, мол, засранец. Этакая подкормка птиц, конечно, была придумана самой тёткой. Чтобы и куры сыты были, и она дроблёнку в мешочках домой таскала. И потом меняла на что угодно. Даже на деньги.
Часть 7. Мельничные крысы
Кроме мужиков с мешками, Серёгиными главными врагами на птичнике были крысы. Жили они в норах прямо под птичниками целыми сотнями и не боялись никого и ничего. Сжирали корм, таскали яйца, ловили птенцов. Никакие кошки не могли с ними справиться. Не родилась ещё такая кошка, которая может победить крыс, живущих на мельницах. Три-четыре мельничные крысы могли даже напасть на небольшую собаку, сдуру забежавшую на их территорию. Серёга боялся их до дрожи. Особенно когда они прыгали по двору или скачками бежали в его сторону. Крысы, видимо, понимали, что Серёга их боится, и как только увидят его одного, сразу несколько штук вылезут и к нему спешат. Прогоняют его. Или, наоборот, догоняют.Тёткина задача была крыс этих травить. Яд привозили в железных банках, как консервы. Внутри была густая масса, как пластилин. Его надо было выковыривать палочкой и кусочками разбрасывать по земле, где нету кур, или сразу забрасывать в крысиные норы. Руки только потом мыть обязательно с мылом или золой. И упаси бог, в глаза если попадёт или царапина на коже живая. Опухнет или вообще помрёшь. Штука очень опасная. Крысы от яда дохли десятками, и Серёга с ведром ходил и собирал их толстые тушки, валяющиеся по всему двору птичника. Это тоже была его неприятная работа. Но дохлая крыса — это всё ж таки не живая.Серёжка помнит, как пацаны один раз запихнули его в сарай, где сено и тара пустая стояли. И дверь на засов закрыли. На улице круглосуточно гул стоит от машины мельничной. Они стоят снаружи, уши к доскам со щелями приложили, тихонько хихикают, слушают. А Серёга к дверям спиной прижался и перед собой смотрит. Глаза к полумраку привыкли, и видно, как то там из-под ящиков, то с другого угла начинают выползать тёмные горбатые тени с хвостами. Собираются вместе и не спеша двигаются к Серёге. Ковром прямо шевелящимся двигаются. Стало понятно Серёге, что сейчас всё, прыгнут, вцепятся и сожрут его заживо.Он тогда кричал так, что заглушил шум движка мельницы. Пацаны, гогоча, убежали. Дверь открыли мужики с мельницы. Серёга вышел оттуда с мокрыми штанами, с трясущимися руками, весь в слезах и соплях.А запихнули его тогда эти четверо его врагов. Пацаны с его же двора и школы. Только на год старше. Генка Рыжий, Толстый Жека, Саня Штык и Витька Фикса. Саня и Витька были двоюродными братьями и всегда вместе держались. И когда Серёжка им попадался по дороге, и было у них настроение и время для потехи, они всегда его ловили: один держал сзади за руки, а второй ставил щелбаны по лысой Серёгиной голове. Потом менялись. Щелбан только кажется, что так — щёлкнул и всё. Если с оттяжечкой да соноровкой — как молотком бьёт. Надают так, что вся рожа у Серёги в слезах, и пенделя под зад потом: иди, мол, плакса. Точно девочка.
Часть 8. Рождение плана
Из-за этих четверых у Серёги и друзей-то ни в школе, ни во дворе не было. Кто захочет ходить с таким. Ещё и самому достанется. А Серёга другом бы верным был. Всегда помочь готов и поделиться последним. Только его все избегали. Даже малыши со двора. А взрослые к Серёге относятся равнодушно. Он был для них один из огромной гомонящей толпы детворы, что носилась по дворам и пустырям. Играют дети — и пускай играют. Про то, что игры у деток могут такими быть, что и у взрослых не встретишь, тогда никто не думал.Так вот, решил он по очереди избавиться от своих мучителей. Первый — Толстый Жека. С ним проще всего. Надо выйти во двор, когда он там один будет, и в руке нести что-то съедобное. А в съедобное запрятать отраву ту крысиную из банки.Серёга один раз случайно обронил около телеги с зерном веточку с ядом. Лошадь наклонилась и слизнула. И через час там же и сдохла. Никто и не понял, в чём дело. Бегали вокруг неё, руками махали. Так что жирный тоже быстро помрёт. А от чего — поди докажи.Серёга стал думать, в какую такую еду положить яду. Чтобы Жека этот не почувствовал вкуса, а сразу проглотил. Вдруг у этого яда горечь есть. Выплюнет и жив останется. Самое лучшее было бы в конфету какую. Но конфеты доставать можно было только в школе на Новый год. Всем тогда Дед Мороз раздавал по три штуки. Второй беспроигрышный вариант — это в котлету засунуть. Котлету Женька сразу, не жуя, проглотит. Но котлеты жарили у них только по особым случаям. Свадьба или поминки кого.Серёга задумался. На кухне общей их готовили жратву восемь семей. Столько комнат было в бывшем купеческом доме. Человек сорок жило в квартире. А с детьми мелкими если, то и раза в два больше. Когда праздник большой, то готовили на всех. И всем доставалось по вкусному куску. Но праздников впереди не намечалось. Если только помрёт кто. Умирали в их доме нередко. От болезней, от старости. От выпитого или, наоборот, съеденного не того, что надо. Случалось, что и убивали в драке пьяной. Всякое было, и раз-два в месяц какая-нибудь квартира отмечала похороны. И тогда уже наскребали по сусекам, но стол готовили знатный. Весь дом, конечно, не звали, но соседи по комнатам наедались все. Но в Серёгиной квартире помирать пока было некому. Если только дед, что стриг Серёгу своей поломанной машинкой.Серёжка за всю свою жизнь ни разу не был в настоящей парикмахерской. Вначале бабка стригла, как померла — тётка ножницами тупыми кромсала. Теперь этот старый. И у Серёги возник план. Не план, а просто огонь. Можно и яд проверить, и от деда избавиться с его подстрижкой. И с поминок мясное получить, и Женьке толстому скормить. Сразу три дела сделать. Серёжка аж в азарте присел на тахте.Так, с дедом всё просто. Он ест мало, кипяток с сухарями пьёт постоянно. Заваривает то полынь, то ромашку, то мяту. И сидит, шамкает беззубым ртом. Надо будет ему в кружку кинуть кусочек яду. И посмотреть, что получится. Завтра и сделать. С этими мыслями Серёжка и уснул довольный.И приснилась ему гулянка. Правда, не похороны, а свадьба, и все там котлеты ели. А потом у Серёжки, смеясь, спрашивали: «Ты сам запомнил-то, в какую что сунул, олух?»
Часть 9. Эксперимент
На следующее утро Серёга перед школой достал из кармана завёрнутые в газетку несколько катышков яду. Дед спал ещё, но ничего. Из его кружки никто пить не будет. Кружка у деда была вместо чайника. На литр, не меньше. На дне там лежали прелые листья какой-то травы. Дед заваривал и настаивал несколько раз её. Серёжка просто бросил катышки в кружку и побежал в школу.На уроках не сиделось. Всё горело узнать, как там дед. Помер или живой. Еле дождавшись последнего урока, галопом прибежал домой. И попал как раз вовремя. Дед, видать, проспал до -обеда и только снял с керосинки на кухне котелок с супом. Кружка его самодельная литровая дымилась на столе. Обедать садился.— Здорово, дед! — крикнул ему Серёжка и взбежал в их с тёткой комнату.Там, приоткрыв щель двери, смотрел, как дед наливает из котелка похлебку. Как, перекрестившись и взяв деревянную ложку, ест суп. Дохлебав до дна, дед обтёр бороду и, взяв сухарь, пододвинул кружку. Серёжка замер. А ну как горечь сильная или запах учует какой?Но нет. Дед спокойно сделал глоток и, размачивая сухарь, зажевал беззубыми челюстями. Потом ещё глоток, ещё. «Что-то яд не действует», — разочарованно мелькнуло в голове у Серёжки. Лошадь вон сразу на ноги упала. И с час хрипела ещё. А этот сидит, причмокивает.Но тут дед вдруг замер. Положил сухарь на стол, он взялся за горло. Серёжка аккуратно открыл дверь и вошёл на кухню. Там на полу играли двое мелких пацанов, а взрослых никого, на счастье, не было. Дед захрипел, лицо налилось краской, и из бороды пошла пена.Серёжка подбежал к нему и, спрашивая деда: «Деда, деда, тебе чё, плохо? Воды, мож, дать?» — взял его горячую ещё кружку, подбежал к раковине, открыл дверцу. Там внизу стояло ведро-параша. Литров на десять. Он бухнул туда всё из кружки и набрал воды из-под крана.Но пить уже было некому. Голова деда лежала на столе, руки свисали вдоль стула. Малые, игравшие на полу, с испугом подошли и замерли. Серёга прикрикнул на них:— Чё смотрим? Бегите, старших зовите, дед помер, видать!И подумал: хорошо, что малые здесь. Видели, что дед один сидел и ел. Никто ему ничего не подсыпал.А через полчаса в квартире была суматоха. Приехал на мотоцикле участковый и записывал всё, что рассказывал Серёжка. А все соседи стояли кругом них на кухне и молча моргали.Деда отвезли куда-то. Женщины промыли стол, а мужики тут же сели и помянули покойника. Хоронить решили, как тогда говорили, всем миром, и, назначив старшего, собрали деньги по комнатам. Тётка тоже дала трёшку. Родни у деда вроде не было. Всех поубивало ещё на войне.Жил он даже не в комнате, а типа чулана. Вешки его разобрали всей квартирой. Документы забрал ещё днём участковый. Были какие-то валенки, тулуп. Пацанам дали пачку фотографий. Дед там стоял в форме, молодой и при винтовке. Он всю жизнь служил стрелком где-то в ВОХРе.Серёжка был доволен. Спасибо, дед: два пункта его плана сработали блестяще.

Продолжение слелует