Притча о брате

Все сорок дней я мучился.
Я не мог молиться за него.
Слишком много... слишком много...
Много всего в этом...
Не то, чтобы плохого... Невыносимого.

Слишком разные мы были. И слишком похожие.
Души разные. Хоть и кровные братья мы.
Да и разница слишком большая.

Слишком много боли связано с ним. Невыносим тот бес, который к нему прицепился и как вампир, жил высасывая его душу.
И уже не видеть, не слушать то, что он говорит я не мог последние годы.

Годы? Десятилетия.
Это был чужой человек.
Мало что чужой, до омерзения неприемлемый.
И до невозможности близкий.

Он добился в жизни очень многого по меркам этого, материального мира.
Ему завидовали. Его боялись. Уважали.
Но если спросить меня - он заблуждался в главном.
Потом заблуждался всё больше.
И в итоге стал не просто заблудшим, но заблудившимся. Что во сто крат хуже. Заблудившимся окончательно и безвозвратно.
И слышал я наглый смех того беса.
Ибо люди так не смеются.

Я так любил его в детстве. Кажется больше родителей.
Всё самое лучшее, всё самое интересное, всё самое-самое, самый наивысший восторг был - Вадимка.
Так звала его только мама.

Когда бес только-только стал владеть им, сначала немного, осторожно, с опаской, но оттого не менее страшно, я рвал душу и жилы, чтобы его спасти.
Я готов был умереть за него. Умереть вместо него.

Я был уже взрослый.
Я бросался спасать его, оставляя учёбу, работу и женщин.
Я летел чтобы вырвать его из лап того Зверя.
Я рыдал как ребёнок и руки мои тряслись оттого, что боялся я так.
Так боялся что бес утащит его на тот свет.
И я его потеряю.
Его вытаскивали врачи оттуда - буквально.
Многократно.
Это был ад.
На земле ад тоже бывает.

А он не помнил потом ничего. И конечно же не был мне благодарен.
С чего бы?
Но я даже не думал об этом.
И обиды не было никакой. Даже тени.
Главное что он жив был.

Когда чего то очень боишься и ждёшь много лет, привыкаешь, как ко всему привыкает человек.
К тому же время идёт, и ты тоже меняешься. Становишься жёстче, грубее, и циничнее. и возможно сильнее.
Потому что хоть и пишу я сейчас о нём, возможно о самой большой своей боли, но боли и без этого в жизни хватает.

Я смирился.
Есть вещи, которые нельзя изменить.
И когда поймёшь это - поумнеешь.
А когда поймёшь, что от тебя совсем ничего не зависит - тогда, уже есть о чём и поговорить.
Но это моё.
А пишу я о нём.

Мой восторг о нём прекратился лет в семнадцать.
Может быть в двадцать. Я не помню теперь.
Я взрослел, и мне как никогда захотелось сближения.
Не того, что в детстве, это было просто обожествление и обожание, а здесь жизнь начиналась.
Взрослая жизнь.

И я не помню как, и в каких словах, но я как щенок заглянул ему в глаза, и спросил - почему так?
Почему он так холоден и равнодушен ко мне? Почему не хочет быть другом?

Помню он задумался долго, а потом сказал:
"Понимаешь, у каждого своя жизнь".
И что там ещё, что совершенно уже было неважно.
Набор слов.

Я чуть не заплакал.

Я не перестал его любить.
Я не перестал его спасать.
Я не перестал болеть за него.
Я вытерпел столько обид и оскорблений от него, как ни от кого другого, и никогда.

А он иногда недоумевал - чего я беспокоюсь за него? Какое мне дело?
Пока отец, совсем недавно, не сказал ему просто:
"Вадим, кровь не водица".
Он промолчал.
Не знаю - понял ли он хоть что-то?

Его, может не все, но очень многие считали умнейшим человеком.
В том числе и я.
Правда лет до моих сорока.
Когда всё встало у меня на места.
И в голове, и в душе.

Ему удалось доказать мне, что мы абсолютно чужие люди.
Мало того, я понял что он не умнее других, но и не глупее.
Но и дурак каких мало.

И вёл себя, слишком часто, как подонок.
И в значительной мере и был им.

И что плевать ему на меня абсолютно.
Да и не на меня одного.

И что слова, которого я от него не слышал никогда, это - "Прости".
Зато невероятно часто слышал: " Да мне насрать!"

И тогда, я как-то раз, прямо прилюдно высказал всё. Всё что я о нём думал, к тому моменту.
А заодно спросил: "А "материала' то на всех, и на всё, хватит? (в смысле "насрать")
Не похудеешь?"

Мы чуть не подрались.

И я счастлив теперь, что ни разу его пальцем не тронул.
А было за что.
И несчетное количество раз.

А последние два года, он стал мне звонить сам.
Говорили часами.
По пять-шесть часов.

Он конечно был иногда поддатенький, иногда трезвый, но вне зависимости от этого нёс такие мерзости... думаю мало кто вынес бы.
Но у меня вся жизнь тренировок.
И вместо того, чтобы сказать не звони мне больше никогда и положить трубку, я продолжал слушать и говорить с ним.

Потому что знал, что и поговорить то ему уже не с кем.

Я всегда его жалел.
Хотя уже очень давно имел право порвать с ним окончательно.

Он знал и видел, что я пишу. Что я стал писать.
Несколько лет назад.
И однажды наговорив мне чудовищной, тошнотворной мерзости, заключил как напутствие - "Пиши правду!"

Сейчас я понимаю, что с неимоверной гордыней, которая его сожрала давным-давно и до конца, и с невероятным самомнением, он не мог не дать мне совета и в этом.

На что я ответил: "Ну, так может мне об этом и написать?
О том, что ты сейчас вывалил?"

Он испугался.
"Зачем?! Я не о том?!"

И это очень явно показывает что человек всё понимал, хотя и бес захватил его полностью.
Что ненавидеть надо грех, а не человека.
Впрочем я это и так знал, в отличии от него.

Он много добился в этом, материальном мире.
Заработал много денег.
Был большим начальником.
Даже с Самим пару раз за руку держался.

А вот в духовном...
И я не смог ему помочь.

Все эти сорок дней со дня его смерти, я не мог рта открыть, чтобы помолиться за него.
Я ни одной слезинки не пролил.
И мучился тем, что ему там плохо, а я ничего не делаю.
И не могу.

Оказалось, что я тоже живой человек.
И что - и меня можно было так достать за жизнь, что смерть ещё больше всё усугубила.

Не думайте что я всё это пишу не осознавая своих грехов.
Что говорит обида во мне.
Нет.
Нет её. И не было никогда.
По крайней мере по долгу.

Я просто пишу правду.

Как он мне и сказал.

Он был хорошим человеком.
И сделал много хорошего.
Но под конец, бес тот, совсем овладел братом моим.
И стал уже прямо говорить его устами.
И подонок уже не скрывал своего лица.
И бес тот, не был простым чертёнком из-за печки.

Это было знатное, опытное Зло. И подонок изощрённый.

Я считаю, что Господь призывает готовых людей.

Либо - всё сделал, что должен был, либо - уже нет надежды на исправление, кроме как чтобы встретился человек с Богом лицом к лицу.

А я...

На сороковой день, измучившись окончательно, я ушёл глубоко в лес, на заброшенный пруд.
И там... смог помолиться.
Буквально за несколько минут до конца сорокового дня.

И смог понять и вспомнить, что не всегда ведь он был таким.
И что я могу его помнить любым.
В любом возрасте и состоянии ума и духа.

И вспомнил я себя в четыре года.
И вспомнил Вадимку, который приехал со сборов и привёз мне машинку.
А меня разбудили... и я не проснувшись даже не взглянул на неё, а вцепился обеими руками, обвив его шею, как делают только маленькие дети.

Мой любимый приехал.
Мой.
Мой братик.
Целый мир, по которому я так скучал целый месяц.

И в этот момент, на пруду, большой начальник, Вадим Альфредович - умер.
И я освободился.
И не буду помнить его.

А Вадимка вернулся ко мне. Мой Вадимка.

И прозвучал голос во мне:
"Брат твой пришел, и отец твой заколол откормленного теленка, потому что принял его здоровым.
Брат твой сей был мертв и ожил, пропадал и нашелся."

И если есть притча "О блудном сыне", то и о брате - она есть.

Вадимка...
Царствие тебе Небесного.
Пока жив буду - буду молиться за тебя.
И хоть не верил ты не во что, а главное не в Кого, я верю в Милость Божью.

Брат мой... мёртв был и ожил.

Недоразумение это всё. Недоразумение, которое называют жизнью, по ошибке.

Смерти нет.
Мы хороним, закапываем кожу и кости.
И совсем немного мозгов.
Которые нам так часто мешают при жизни.

Всегда любил. Люблю. И буду любить.
До встречи, Вадимка!
До встречи, брат мой, родной...

Брат мой... мёртв был и ожил.