Неугомонный. Ч. 2. Марксист. Гл. 12

                12
 
Андрей в середине декабря отвез домашних к своей тёще в Верхнедонской район на общественном транспорте, чем мог даже поставить под угрозу отправку в зарубежную туристическую поездку. А причина была в том, что нужно было преодолеть 450 км пути на автобусе с тремя пересадками, и маршрут пролегал строго на север области, где снега было раза в полтора больше и даже на трассе М-4 «Дон» случались вынужденные пробки и простои.
На сборы Андрею оставался один день. Основные вещи были приготовлены ещё Лизой перед отъездом, собраны в походный баул и стояли под вешалкой для одежды в прихожей. Он пригласил вечером Кирилла, чтобы проинструктировать на тему «Что, где и как», и в заключение они присели за «холостяцким», наспех собранным столом без сервировки — просто и по-мужски: палка колбасы, шмат сала, отварная картошка, огурцы, ну и «Русская» по традиции.
– Значит так, Кирюха: если баб будешь приводить, то следов не оставляй. Ты же знаешь мою Лизу… Борову я зерна намолол; будет время – запаривай, а если нет, то насыпай так, пусть клыки чуток сточит. Волкодаву можно и булку хлеба на день, когда закончатся свиные головы и мослы (я покажу, там в летней кухне, они в мёрзлом неработающем холодильнике сложены). Главное – печь, чтоб систему отопления не разморозить; сам понимаешь, в такую погоду без отопления остаться – не из приятных удовольствий. – Андрей чуть подумал и добавил: – Да я тебе пару «чириков» (червонцев, то есть десятирублёвых купюр) оставлю на хлеб и что там ещё.
Кирилл, как и Андрей, курил за столом в кухне, не перебивая друга, пока тот не выговорится или не сделает продолжительную паузу. И, когда это случилось, спросил:
– Всё? Может быть, и тебе на прощальную ночь бабу подогнать? Я не знаю тут у вас, кто чем дышит, но Витя Крамаренко знает всех и всякого. Это у него не заржавеет, мигом организует. Пацан – могила, проверено, – Кирилл улыбался и наблюдал за реакцией Андрея, и ему казалось, что тот его совсем не слушает, как бы вошёл весь в себя, в свои мысли.
– Что? А, нет, не нужно, – серьёзно ответил Андрей.
– Так вот и мне не нужно никого. А если бы и захотел, ты же знаешь, что наши окна напротив твоей квартиры, и даже через шторы по теням можно понять, что происходит внутри. Да и мне оно не нужно. Провести ночь или просто где-то с кем-то спонтанно покувыркаться просто для разнообразия, без чувств, не имея непреодолимого влечения, тяги, превышающей силу земного тяготения, на грани безумства, на пределе греховной страсти… – Кирилл затянулся глубоко, протяжно выдохнул. – Не стоит об этом даже здесь и сейчас. Давай «за твою удачную поездку!» и возвращайся целым и невредимым, ведь тебя дома казачка будет ждать, не чета там каким-то Дианам.
– Согласен. Выпьем за наших, тех единственных и неповторимых, которые нас любят, верят и ждут. Верно ты сказал, твоя Любаша, наверное, от окна не отходит, смотрит на вот эти светящиеся окна и переживает за тебя, а моя в далёкой казачьей станице… – Андрей налил в рюмки водку. – За них, за наших любимых!
 
Кириллу было приятно ощутить себя нужным не только совхозу в качестве руководителя производственного подразделения, но и жене в качестве мужа и хозяина, детям — как любимый папочка, другу Андрею — как тот, на кого можно положиться в случае необходимости. Единственное, что немного усложнило его ежедневный распорядок, — это необходимость просыпаться как минимум на полчаса раньше, чтобы до планёрки и работы успеть проверить и, в случае затухания, растопить печь. Затем покормить домашних питомцев и того, кого так не называют, но он требует кушать и в противном случае может разнести весь загон в сарае, и постараться не оставить в доме кота Тимофея. В первый день он этого не сделал, и вечером долго пришлось собирать землю из кашпо для комнатных цветов, которые, если судить по невинной мордочке оставленного в доме кота, «сами упали» с подоконника, да ещё и чистить палас.
У Любаши прибавилось хлопот: по утрам нужно было не только самой собираться на работу, но и бегать по квартире за детьми, которые, проснувшись, устраивали игру в «прятки» в шкафу, за манежкой или под родительской кроватью. Одно только срабатывало безотказно, когда Люба, махнув рукой, констатировала в пустоту комнаты:
– Ну и прячьтесь, я сама пойду в садик. И меня дедушка Коля на санях одну повезёт. Это даже хорошо…
Не успела Люба высказать свои угрозы непоседам, как из разных углов выползали и выбирались дети, собрав всю имеющуюся на полу и в углах пыль, мел и паутину.
– Нет, нет, нет! – кричал громче Даши Павлик. – И мы хотим с дедом Колей на кля-с-сях, в саньках ехать!
Дети сбивали мать с ног, хватая её за руки с пальто, которое она помогала им надевать и застёгивать. Благо ещё то, что сезон ботинок закончился, шнурки не нужно завязывать, главное — ногой попасть, «нырнуть» в жёсткую, но тёплую обувку, в валенки — и всё дела.
Но раз на раз не приходилось. Раз через раз деда Колю можно было не встретить на заснеженной колее, пробитой бульдозером, или ночью, или даже рано утром, и тогда случалась трагедия. Благо, если бы он ехал чуть позже и можно было немного «потанцевать» на крепком декабрьском морозе в валенках. Но сколько времени на это уйдёт? Он мог минут пять назад, пока дети «канючили», не желая одеваться, проехать, создав своим пылким выдохом (всё же отличающимся от фыркающего «паровозного» выхлопа пара «клячами», как выразился Павлик, запомнив слова деда Коли).

Кирилл стал редко ездить в райцентр за запасными частями, разве что когда нужно было срочно выпускать из ремонта тот или другой трактор, задействованный в животноводстве, так как занятые в полеводстве могли собирать пыль в бригадных мастерских или в центральной, если позволял график, составленный «от фонаря» главным инженером.
Владимир Ильич был задействован на всевозможных внутрисовхозных перевозках, включая обязательную доставку трудоёмкой бригады на фермы, у которой с наступлением холодной, снежной и морозной погоды хлопот прибавилось.
Кирилл продумал и загрузил рабочих мастерской работой, как он её назвал, «на перспективу». Рабочий-медник, загруженный также и работами по обслуживанию аккумуляторных батарей, готовил ремонтный фонд уже на будущие весенние полевые работы; паял и чистил сердцевины радиаторов; восстанавливал топливные баки запасного ремфонда; восстанавливал, «реанимировал» или ремонтировал аккумуляторные батареи.
Привыкший язвить начальству, если что-то ему не нравится, станочник молча точил метизы для культиваторов и плоскорезов, штуцера гидросистем, втулки и шайбы — всё, что очень скоро понадобится. И когда понадобится, их просто можно будет взять на складе, а не заказывать и ждать готовности. Работать «на перспективу» — это умение прогнозировать и рассчитывать потребность в том или ином изделии не «от фонаря», а с применением научного подхода.
Всем болтающимся находилась работа и сварщику, и мотористу, и кузнецу, не говоря о Вите Крамаренко, который с головой окунулся в диагностику тракторов, освоил и проверку топливной аппаратуры на стенде (ранее их возили или в районную «Сельхозтехнику», или ту, которая, если по сухой грунтовой дороге, была не далее десяти километров, а сейчас вкруговую по асфальту — почти сорок).
Чтоб загрузить кузнеца, Кирилл бросил клич бригадирам, и те в течение нескольких дней свезли в складское помещение и помещение для хранения узлов, ожидающих ремонта, то, что будет востребовано в первую очередь: стойки культиваторов, культиваторные лапы, зубья борон и другое, что подлежало рихтовке, «оттяжке» с применением нагрева и последующей термической обработки.
– Кирилл Фёдорович, – зайдя перед обедом в мастерские, обратился Владимир Ильич. – Слушай, а ты же охотник, да?!
– Ну есть такое, Ильич, – ответил Кирилл, удивляясь, что тот вдруг поинтересовался этой темой, хотя за предыдущие десять месяцев никогда в разговоре не поднимал этого вопроса. – А что случилось? Если собаку пристрелить, то я пас. По таким вещам меня не беспокоить, за исключением случаев, если она сбесилась и покусала или пыталась это сделать с кем-либо.
– Тебе, учёному, нравится много говорить, да? – затянувшись своей неизменной папиросой, водитель перешёл к сути дела. – Да, пристрелить, но не собаку. Повадилась на наш край лиса, начала с крайнего подворья, и вот уже и возле своих сарайчиков я утром следы видел…
– Ильич, может, то кот наследил ночью?
– Я хоть и не охотник, но след лисы от кота или волка от собаки отличить смогу. Будет время, зайди, сам убедишься. Дело в том, что соседка вчера днём выпустила немного на воздухе погулять, да в снежке очиститься, и… двоих «очистила», хорошо очистила, с потрохами…
– От балки, от пруда она приходит, Ильич? – спросил Кирилл. – Или с поля, из лесополосы.
– Конечно, из балки, из камышей, через пруд ходит, – утвердительно ответил он.
– Хорошо. Посмотрю, может быть, даже в обед, а то после работы уже темно… Хотя вчера было полнолуние… – сказав это, Кирилл прервался и задумался: ему пришла мысль, которую он не стал оглашать.
В обеденный перерыв Кирилл пошёл не домой, а в сторону мостика через балку, служившую одновременно и плотиной для мелкого пруда, на противоположном берегу которого, наряду с другими тремя, располагалась и усадьба Ильича с огородами, выходящими к реке. Кирилл спустился с плотины на лёд и пошёл вверх вдоль пруда, где он заканчивался камышами с многочисленными родниками. Ещё выше была роща; левее, за гаражом, некогда размещалось старое кладбище, запущенное и заросшее молодняком и заваленное сухостоем.
Снега было ниже колена. Следов было много и в одну, и в другую сторону, и тропы были приближены к берегу с небольшим уступом. Кирилл не стал подниматься на берег, но убедился в том, что слова Владимира Ильича были достоверны и лиса, если она была одна, приходила сверху с поля, в которое на пару десятков метров врезался солонец. На нём, хоть и была трава не столь густая из-за постоянной обработки поля (если позволяла влажность почвы), но достаточная, чтобы создать рыжей хищнице прикрытие перехода с поля в камыши.
План зрел в голове Кирилла молниеносно. Тянуть с осуществлением просьбы Ильича нельзя было. Пока луна самая яркая в полнолуние и небо не затянуто тучами, откладывать нельзя. Если всё получится, – думал Кирилл, – то сразу с работы и сюда. Вернее, нужно уйти на часик раньше. Лиса выходит на охоту в сумерках.
Он так и сделал: попросил не своего помощника по руководству, то есть бухгалтера – не женское это дело, а того, кто всегда исполняет просьбы от и до, Виктора Крамаренко закрыть мастерские в конце работы. Нужно было максимум за час сделать приготовления и прибыть в намеченную точку не позднее начала сумерек.
Люба ещё была на работе, а детишки — в садике, и это хорошо: меньше будет вопросов. Но записку оставить жене придётся, вдруг придётся задержаться.
Первым делом Кирилл, выйдя на лестничную площадку, поднялся на чердак двухэтажки. Поймать приготовившихся ко сну голубей не составило трудностей; Кирилл их разместил — нет, не в мешок, а в авоську.
«Взять санки с собой в качестве скамейки — что подумают люди, идущие с работы из того же гаража? Жена на ночь грядущую выгнала, и при дележке одни санки и достались», — Кирилл быстро перебирал в голове те варианты, которые будут самыми оптимальными. — «Нет, не санки, мешок возьму, а в него разобранную двустволку. Ведь на ночь глядя идти с ружьем на плече — затея так себе. И там можно будет под пятую точку подмостить, чтобы не на снегу…»
Завернул в мешковину ружьё, сунул пару патронов в карман, подумав, взял ещё пару. Надел старую рабочую куртку с высоким воротником, которая его спасала в лесхозе, когда на тракторе работал. Она была некогда чёрной, но после многих стирок стала светло-серой, и это тоже то, что нужно. Ведь Кирилл наметил себе место на краю рощи, напротив того солонца на поле, откуда были следы, и он ожидал хищницу.
Сунув троих голубей под куртку на грудь, где они быстро согрелись и притихли, Кирилл заспешил в обратный путь, но не центральной улицей, где мог встретиться со многими нежелательными субъектами, после чего среди любителей пофантазировать пойдут разговоры, а по нижней улице с редкими фонарями и вышел аккурат ниже мастерских, которые оказались слева, а пруд — справа. Найдя без труда свои же следы, Кирилл пошёл по ним: так идти по протоптанной тропе всегда легче.
Вот уже крайние перед дорогой деревья рощи, а напротив — заснеженное поле. Между дорогой, по которой сейчас, конечно, никто не ездил, и деревьями лесонасаждения была полоска необработанного бурьяна высотою примерно по пояс. За ним и решил спрятаться в засаду Кирилл. А на что бы присесть? Глазами поймал невдалеке выделяющуюся формой кочку. Разгрёб снег, под которым оказался кинескоп от старого телевизора.
«Не могли выбросить вместе с корпусом телевизора, было бы в разы удобнее, как на табурете», — думал Кирилл, втыкая разъём электронной трубки кинескопа в снег.
Сложил ружье, зарядив пару патронов с самодельной дробью размером «00» (два нуля), а сложенный вчетверо мешок подмостил на экран кинескопа и, с удовлетворением беззвучно выдохнув, хотел присесть.
«Семён Семёнович! — вспомнив диалог милиционера под видом таксиста и героя фильма «Бриллиантовая рука» Горбункова С. С., чуть ли не вслух, лишь только про себя выразился Кирилл. — А голуби?»
Отошёл метров на двадцать вперёд по плотной снежной корке на поле, оставил авоську с потревоженными, которые некоторое время безнадёжно побесновались в решётчатой и изменяемой формы «клетке» и вскоре успокоились, понимая, что от судьбы не уйдёшь. Конечно, «приманка» так себе, но, как говорится, «на безрыбье и рак – рыба».
Кирилл вернулся, присел на приготовленное «сидение». Огляделся. Полная луна располагалась примерно под углом в 45 градусов к направлению взгляда Кирилла справа. Это было не совсем хорошо, так как она не мешала своим, хоть и не столь ярким светом обозревать объекты впереди себя, а Кирилла освещала, если не считать «светомаскировки» в виде стеблей бурьяна. Второй фактор, наоборот, был благоприятным — это ветер: хоть и не сильный, но он дул в лицо Кириллу, а стало быть, зверь не сразу учует запах человека или услышит шорохи, если они, упаси Боже, будет издавать охотник.
Вот эта, в данном случае нехорошая привычка — курить после любого этапа выполненной работы. Так вот и сейчас, хоть и нельзя, но так захотелось закурить, что хоть плачь. До появления слёз в глазах Кирилл осмотрелся и понял, что если обнаружить зверя на расстоянии даже в 20–30 метров, при недостаточной видимости, когда очертания предметов «плывут», прицелиться наверняка из двустволки довольно проблематично, поэтому охотники для такого вида охоты предпочитают одностволку. Вероятность точного попадания из одного ствола выше. А если, наоборот, зверь будет подпущен на десять или даже меньше метров? Тогда попасть можно и навскидку, но второго выстрела сделать не получится. Дичь шмыгнёт или в рощу влево, или в камыш вправо.
«Ох, как хочется курить… Может быть, она вовсе не придёт или я припоздал минут на пять. Даже если с ней разошёлся, она могла залечь в камыше или траве — не увидишь в полутьме рыжее на фоне рыжего». Кирилл ещё раз осмотрелся и решился. Батя научил меня в кулак сигарету прятать. И сколько раз, стоя на верхней вахте в тяжелящем, несгибаемом в локтях меховом тулупе, курил, пряча сигарету в рукав, где его длинный ворс был прокурен, как усы у злостных курильщиков. И ни разу же не поймался. И тут ветер на меня... Главное — подкурить осторожно, чтобы вспышка спички, осветив лицо, не дала импульс команде зверю в мозжечок: „человек — мой самый страшный враг“ и… Нет, я осторожно».
Положив ружьё на колени, Кирилл прикурил сигарету, зажатую в кулаке, и быстро затушил спичку в снегу. Провел несколько приятных, расслабляющих после душевного напряжения моментов ожидания, окружая сигарету двумя ладонями и выдыхая дым под расстёгнутый ворот.
Но расслабиться по полной не получилось. После очередной затяжки, держа сигарету в окружении ладоней, Кирилл приподнял голову и от удивления чуть не удавился дымом, только начавшим проникать в кровь через легочные капилляры в альвеолах вместе с кислородом воздуха. Задержав дыхание, а вместе с объёмом воздуха и никотин — даже не из-за жадности и экономии дыма сигарет, а потому что ровно напротив него, не далее десяти метров, стояла лиса. Она, что-то уже заподозрив, или потому что у неё, как и у человека после «снежной болезни», нужно было перестроить зрение на видение в более тёмных лабиринтах бурьяна и камышей, делала настройку «диафрагмы» зрачка.
Кирилл сам, как загипнотизированный, не отрывая взгляда от ожидаемой и одновременно неожиданно появившейся цели, опустил руки вниз и утопил недокуренную сигарету в снегу, не услышав даже, было ли шипение. Взял ружье в обе руки и стал, примерно как танк Т-34, изначально приподняв стволы, чтобы не начать приминать стебли бурьяна, которые на морозе, без сомнений, издали бы громкий звук «несогласия» с их насилием. А затем опять-таки размеренно и медленно перевел стволы из «зенитного положения» на кратчайшее расстояние между биологическими объектами — охотником и дичью.
Невозможно счесть, сколько долей секунды ушло на прицеливание или его вообще не было, но мысль, которая быстрее действий успела проскочить, была следующая: «Стреляй в голову, дабы шкурку не испортить, расстояние-то 8–10 метров, дробь не рассеется, а отпускать дичь, спугнув, значит — упустить». Может быть, мысль была в разы длиннее, но это всё, что смог после вспомнить сам Кирилл, анализируя свои действия.
Выцеливать было некогда и уже незачем: зверь на мушке, и он учуял охотника. Рывок зверя наутёк и грохот выстрела произошли практически одновременно. Зверь успел чуть повернуть голову, и это не спасло его; конечно, единственное, что он сделал — ту последнюю, возможную в данной ситуации «пакость», — испортил свою шкурку. Мощный заряд нерассеянной дроби пучком прошел через туловище зверя, войдя с левой стороны шеи и выйдя справа вместе с раздробленными костями лопатки.
Зверь, не успевший оттолкнуться для спасительного прыжка в сторону, рухнул на свежий снег. Луна, Кириллу показалось, включила режим «дальний», как на автомобиле, так как Кирилл сейчас видел всё отчётливо, даже то, как тревожно затрепыхались, встревоженные выстрелом, голуби.
Почему-то в руках появилась дрожь, когда Кирилл, поднявшись, направился к лежащей на снегу неподвижной лисе, и только сейчас он понял, что уже можно выдохнуть из лёгких то, что он задержал неведомо сколько секунд или даже минут назад. Дыма не было, вышел пар как удовлетворения, так и разочарования.
Кирилл толкнул неподвижную дичь ногой и увидел чёрную дыру — нет, не в туловище, а в снегу: это горячая кровь сделала протоку в снегу. Подойдя к притихшим в авоське голубям, он развязал ручки и вытряхнул обезумевших птиц. Те упали на снег и не знали, что им позволят делать дальше. Кирилл взмахнул руками, как бы показывая движение крыльями, которое птицы совсем забыли. Они повторили это, и у них получилось.
Дальше Кириллу пришлось сделать то единственное, что он не продумал и не просчитал, возможно, из-за спешки: он опустил лису в травяной мешок, перекинул его через одно плечо, ружейный ремень — через другое и направился домой. Он решил идти по затихшей уже главной, верхней улице, которая была лучше очищена от снега и освещена.
Когда Кирилл пришёл домой, где его встретила жена с детьми, самое сложное было объяснить, что у него в мешке. А потому он, оставив ружьё и взяв кухонный нож, пошёл с дичью в сарай, где, подвесив её к подволоку, снял шкурку.
В доме жена заметила, что почти вся спина куртки Кирилла была в крови, да и брюкам досталось.
¬– Я сейчас же брюки замочу и постираю. Садись ужинать, охотник, – улыбнулась жена. – Что там хоть за дичь, что ты и не сказал, и не принес тушку? Несъедобная?
– Ты прям всё знаешь, ничего от тебя, мать, не утаишь. Точно, несъедобная. Это лиса. Может быть, шапку сошьём. У матери дома одна шкурка уже есть, из двух точно получится, хоть и повредил её… Так получилось, я не из тех, кто «бьёт белке в глаз».
Утром, когда Кирилл выходил на улицу, чтобы управиться у Андрея на хозяйстве, заметил на деревянных ступеньках от самой двери и до низу капли крови. Вернулся домой, взял мокрую половую тряпку и смыл следы.
«А как же тут быть? – сам у себя спросил Кирилл, выйдя во двор и увидев туже картину крапления на снегу. – Тут тряпка не поможет».
По ещё нехоженой с утра дорожке вдоль дома чётко прослеживались капли крови, ведущие, как теперь уже было понятно, до самого места «убийства». Благо, что это можно назвать преступлением, лишь условно, так как у Кирилла была сезонная путёвка на пушного зверя, среди которого заяц, лиса, хорь, енот. И на лису разрешалось охотиться до начала у неё гона — до конца февраля.
И всё же Кирилл понял, какой «прокол» допустил он, не продумав, как он поступит с дичью в случае её добычи. И кто мог подумать, что вместо дробовых отверстий диаметром 4,5 мм получатся две сплошные пробоины и, скорее всего, артерия, питающая головной мозг рыжей плутовки, была перебита. Как бы то ни было, но когда Кирилл шёл на работу, его глаза были опущены, и он ботинками накрывал снегом отчетливо видимые на дороге кровяные капли.
– Владимир Ильич, ну как этой ночью, приходила плутовка? – спросил Кирилл, вошедший в помещение для планёрок и отдыха работников, где по обыкновению разыгрывались доминошные баталии.
– Нет, сегодня не было. В крайнем случае ко мне новых следов от пруда не заметил, да и пёс ночью лая не поднимал, – Владимир Ильич с интересом посмотрел на весёлую мимику Кирилла. – А что Фёдорович спросил, думаешь, что она испугалась одной мысли, что её хотят извести, и не придёт?
– Ага, примерно так. Просто я вчера одну приговорил. Если это была та самая, то, как минимум, на время затишье должно наступить.

Продолжение следует...