Дэни де Майер

Предисловие

Если вы прочитаете этот пролог, оставьте, пожалуйста, ваше мнение насчет этого произведения. Для автора это очень важно. Если у истории будут положительные отзывы, автор опубликует продолжение. Спасибо Большое!


Пролог.

Маркус Вейл проснулся от привычной, выверенной тишины. В его пентхаусе на вершине «Башни Меркурий» было тихо всегда — звукоизоляция, оплаченная баснословными деньгами, отсекала шум города где-то внизу, превращая его в далекое, несущественное бурление. Он потянулся к хрустальному графину на тумбочке, и его взгляд упал на часы. Шесть утра. Идеальное время.

Он натянул шелковый халат поверх пижамы и вышел в холл — огромное, выдержанное в холодных серебряных и бежевых тонах пространство, где каждая вещь была не просто предметом, а заявлением о статусе. Полы из полированного темного мрамора сияли, отражая рассеянный свет снаружи. Его взгляд, скользнув по безупречной поверхности, наткнулся на пятно.

У самой входной двери, на стыке двух плит, лежал конверт.

Не электронное письмо, не факс, не смс — плотный конверт из вержевой бумаги цвета слоновой кости. Без адреса, без марки. Просто лежал, будто его просунули под дверь, хотя система безопасности была самой современной в городе.

Ледяная струя пробежала по позвоночнику Вейла, несообразная с безобидностью предмета. Он подошел медленно, как дикое животное к капкану. На лицевой стороне конверта, в левом нижнем углу, стоял оттиск. Маленький, изящный, будто экслибрис на книжном переплете: стилизованные буквы «DdM», вплетенные в контур миниатюрной гильотины. Чернила были не черные, а темно-бордовые, цвета старого вина или запекшейся крови.

Судья Вейл, которому аплодировали залы суда, которого боялись подсудимые и перед которым заискивали коллеги, вдруг почувствовал, как его пальцы стали влажными и неуклюжими. Он схватил конверт, резко оглянулся на пустой, сияющий холл, и почти побежал в свой кабинет, захлопнув за собой дубовую дверь на массивный ключ.

Здесь, в своем святилище, за тяжелым столом из красного дерева, под взглядом портретов великих юристов, он попытался вернуть себе дыхание. Конверт был запечатан тем же бордовым сургучом с тем же знаком. Он вскрыл его перочинным ножом-брелоком. Руки дрожали.

Внутри был один лист. Бумага еще плотнее, почти картон, с бархатистой фактурой акварельной бумаги.

Он вытащил его.

И мир перевернулся.

Это была картина. Не фотография, не коллаж, не цифровая печать. Это была картина, выполненная с виртуозной, пугающей точностью. Акварель, тушь, местами – что-то вроде пастели. Стиль – гиперреализм, но не холодный, а дышащий, почти живой. И от этого было в тысячу раз страшнее.

На листе была изображена сцена. Сцена из жизни самого Вейла…

«Ночной Скверт-парк, двадцать лет назад. Узнаваемый фонарь с кованым орнаментом, который снесли пять лет назад. Под ним – юноша. Лицо его было написано с такой пронзительной детализацией, что Вейл услышал внутри черепа тихий щелчок — звук узнавания. Эрик Лоуэлл. Студент-активист, который утонул в реке через неделю после того, как его общество разогнали. Самоубийство, сказало заключение».

Но на картине это не было самоубийством.

На картине, из тени дубовой аллеи, выходил молодой Маркус Вейл. Не судья еще, а подающий надежды прокурор. Его лицо, залитое желтым светом фонаря, было искажено не карьерным расчетом, а низким, животным страхом. В его вытянутой руке была не папка с документами, а толстый конверт. И этот конверт он передавал двум бесформенным, но оттого еще более зловещим теням, чьи лица скрывали капюшоны. Деньги за молчание. За устранение «проблемы».

Но главным был не даже этот сюжет. Главным была краска. Цвета были приглушенные, ночные: индиго, охра, черная сажа. И только один элемент сиял неземным, ядовитым свечением: конверт в руке молодого Вейла. Он был написан той же бордовой краской, что и печать на конверте. Краской, которая на свету будто пульсировала. И в углу этого нарисованного конверта, крошечный, но четкий, был тот же знак — «DdM».

Художник подписал не только реальное послание. Он подписал сам грех.

Вейл отшатнулся от стола, как от раскаленной плиты. Воздух из комнаты ушел. Он хватал ртом пустоту, но легкие не наполнялись. Он видел себя на этой картине — не того, кем он стал, а того, кем он был. Трусливого, продажного, готового на все. И он понимал, с кристальной, неопровержимой ясностью: это не шантаж. Шантаж предполагает диалог, торг, отсрочку. Это было иное.

Это был приговор. Вынесенный без суда, без права на защиту, без возможности апелляции. Оглашенный не в зале заседаний, а в тишине его собственного святилища.

Он подошел к панорамному окну, охватывавшему весь город — его город, как он всегда считал. Башни, мосты, первые лучи солнца, золотившие стекла. Он искал в этом виде утешения, опоры, напоминания о своей нынешней силе. Но вместо этого в темном отражении стекла он увидел лишь призрака с картины — бледное, перекошенное маской ужаса лицо молодого прокурора, наложившееся на его собственные черты.

Его рука сама потянулась к латунной ручке фрамуги. Замок щелкнул с тихим, окончательным звуком. Холодный утренний воздух ворвался в комнату, пахнущий выхлопом и далеким дымом. Он сделал шаг вперед.

На столе, под дуновением сквозняка, шевельнулся уголок картины. Краска на конверте-призраке все еще светилась в полумраке.

А на полу, у кожаного кресла, остались лежать его очки в тонкой золотой оправе. Последний предмет из мира порядка и закона.