Ангел Таша. Гл. 65. Два равновеликих гения

      ВЕЛИКИЙ ИМПЕРАТОР  И  ВЕЛИКИЙ ПОЭТ

                Документально-художественное повествование о Наталье Николаевне и Александре Сергеевиче,
           их друзьях и недругах.
   
    Попытка субъективно-объективного  исследования.

           «Вступление» на http://proza.ru/2024/06/15/601


       ДМИТРИЙ  КЕЛЛЕР И ДНЕВНИК ПАТРИКА ГОРДОНА

           «ОН ВЕСЬ КАК БОЖИЯ ГРОЗА» – ПЁТР ПЕРВЫЙ
          
                ***

                «То, что Петр сделал для страны русской,
                сделал и Пушкин для русской литературы».

                А.И. Куприн
                ***
    
               «Клеветы и анонимные письма, которые погубили столько людей с благородным сердцем до Пушкина и которые будут их убивать и после него, были причиной его смерти в тот момент, когда он готовился к большому труду – к истории Петра Великого»

                Ф.А. Лёве-Веймар. 1837 г.
                ***

              «А о Петре ведайте, что ему жизнь его не дорога, только бы жила Россия в блаженстве и славе для благочестия вашего».

      Из «Речи Петра I перед Полтавской битвой»  27 июня 1709 г.
                ***



      Предчувствую возмущение, с каким обрушится на меня современный критик за эпитет в заголовке.

       – Государство и  литература, разве они сопоставимы?! Как смеете вы утверждать, что император Пётр I и поэт Александр Пушкин равновелики?  Пусть даже в метафорическом смысле.

      – Смею! – восклицаю я, увлекаемая пафосом  справедливости. – И докажу это.

       С иронической ухмылкой критик усаживается в кресло, сложив руки на груди и готовясь встретить в штыки любое моё слово. Смело бросаюсь в битву.

    –  Внешне да, заслуги императора Петра I и поэта Пушкина для России не одинаковы, но только внешне! А по глубине  значения – вполне и естественно сопоставимы.

     – Ну-ну, – ещё язвительнее усмехается критик, – сопоставляйте.

     – Ценой неимоверных усилий и жертв Пётр Великий на обломках старого патриархального мира Руси заложил фундамент мощного государства, утвердил статус России как мировой державы.

   – Общеизвестная истина, – соглашается критик. – Ну, а что сделал для державы поэт Пушкин? 

     –  Прежде скажите, можно ли назвать государство великим, если нет в нём  высокой культуры и человечной нравственности?

       Задумавшись, поднимает очи к потолку мой собеседник. Да слышит ли он меня?
    
    – Вспомните пророческие строки: «И неподкупный голос мой / Был эхо русского народа». В неравной борьбе с бесчеловечной полицейской цензурой, Пушкин объединил лучшие общественные силы России, заложив фундамент – да, пусть не государства, но самобытной  культуры и глубоко национальной литературы, не подражающей  европейским образцам, не верноподданно трусливой – но открытой миру высоких патриотических  чувств! В его произведениях – духовный и культурный код нации героев и богатырей.

         Так разве в заслугах перед Российской державой  не равновелики  Петр Алексеевич Романов и Александр Сергеевич Пушкин?

     Ну, а пока молчит мой критик, пора вернуться нам в Петербург XIX века.
                ***   

          Яростно, поистине самодержавно утверждал своё могущество январский мороз 1837 года. То, пугая жильцов, в окно постучит ледяными порывами, то заставит будочника в карауле прыгать с ноги на ногу, то ущипнёт костлявыми пальцами розовые щёчки девушки, посланной в лавку за свежими бриошами, это о них Мария-Антуанетта легкомысленно изрекла: «Если у бедных нет хлеба, пусть едят бриоши!»

     С высоты взирает на зимние напасти Медный всадник, простёрший руку к Неве, в сторону Швеции, где в центре Стокгольма его заклятый враг  по-прежнему указывает на Россию.

    Удивительно живое лицо у Петра, мужественное,  волевое, с широко открытыми глазами, словно озаренными изнутри. 

    – Стой! – кричит кучеру Александр. Выпрыгнув из кареты, несколько мгновений, подняв голову, всматривается в величественную фигуру на огромном скакуне. Губы вместо приветствия шепчут:

О мощный властелин судьбы!
Не так ли ты над самой бездной,
На высоте, уздой железной
Россию поднял на дыбы? 
 
      Молчание… Не отвечает исполин дерзкому, хотя  вот уже десятый год неразрывно связаны их судьбы. "Я непременно напишу историю Петра I" - было сказано Алексею Вульфу в сентябре 1827.

       Душа Пушкина улетает ввысь, к великому и недосягаемому герою, но мороз впивается иглами в бренное тело, бакенбарды мигом опушились изморозью. И кони  спешат, чтобы через несколько минут остановиться у знакомого подъезда на набережной.

     Никита Тимофеич по-отечески ворчит, принимая шубу: для него и взрослый Александр по-прежнему дитя.

    – Мороз-то нешуточный, захворать недолго. Обещали пораньше приехать. В кабинете господин Келлер дожидается.

    – Старший или младший?

    – Дмитрий Егорыч, однако.

        Спешит Александр в библиотеку. Семья обрусевших немцев Келлеров (Кёлеров), нумизматов и собирателей антиквариата, всегда была в радость. Егор Егорович, академик истории и археологии, знаток античности, – начальник 1-го отделения Эрмитажа, именно он с разрешения императора открыл ему библиотеку Вольтера. Свыше семи тысяч томов с пометами французского мыслителя на полях – пир для души.

       Особенно важны материалы времён Петра: Вольтер, представьте себе, написал-таки "Историю России в царствование Петра Великого" – фактически первое жизнеописание  русского царя-реформатора.

    Сын Егора Келлера, Дмитрий, окончил с золотой медалью Царскосельский лицей, и Николай Павлович поручил  ему  перевод  на русский язык дневника сподвижника Петра I, генерала Патрика Гордона. Вот с этим «Дневником» и приходит сюда молодой человек за советом.

       Невысокий, сухопарый, с ранними залысинами, Дмитрий  вскакивает со стула. В руках  его объемистая тетрадь плотной бумаги, переплетенной в кожу.  На первой странице – чёрная печать Архива Московской Иностранных дел Коллегии. 

    – Рад видеть вас, Дмитрий Егорович!

         Склоняется над листами с переводом. Почерк у шотландско-русского генерала разборчив, но много сокращений: В. означает, наверняка, боярин или воевода; M. — Его Величество; G. должно быть великий (great), это Петр I.

   – Одно из затруднений составить историю Петра I, – признаётся Александр, – состоит в том, что многие писатели, недоброжелательствуя ему, представляли разные события в искаженном виде, другие с пристрастием осыпали похвалами все его действия. А Патрик Гордон, как никто другой, в мемуарах  искренен.

   – Выдающаяся жизнь у шотландца, с шестнадцати лет ступил на стезю военную! – восхищается  Дмитрий. – И как много героического сделал для России! Обучал молодого царя военному искусству, руководил осадой Азова, защищал от турок Чигирин…

      Александр поднимает голову, он тоже не скрывает  восхищения:

    – Вспоминаю момент его мемуаров: он со шпагой и пистолетом  на мосту,  на виду у  янычар, бегущих с отрубленными головами гяуров в руках.

    – Без колебаний поддержал он Петра-отрока в борьбе с царевной Софьей. В его дневнике бесценное живописание.

    – Читаешь и видишь картины, – Александр цитирует наизусть, – узнав о мятеже, Пётр "с великой поспешностью вскочил с постели, не надев сапог, и – в конюшню, где велел оседлать себе лошадь, и отправился в соседний лес, куда ему доставили одежду".  Оттуда – в Троицкий монастырь.

    – Когда Гордон умер, – в голосе  Дмитрия безмерное уважение, – Петр шел за его гробом. Он бросил в  могилу горсть земли и сказал: «Я и государство лишились усердного, верного и храброго генерала. Если б не Гордон, Москве было бы бедствие великое. Я даю ему только горсть земли, а он дал мне целое пространство земли с Азовом».

    – О великом государе, – соглашается Пушкин, – можно написать более, чем об истории России вообще. Каждая строка воспоминаний о нём важна. Прочитал, что "министры шведские объявили намерение короля свергнуть Петра с престола, уничтожить регулярное русское войско и разделить Россию на малые княжества".  Ишь, как далеко размахнулись супостаты!
                ***

    Из дневника Д.Е. Келлера:  «Александр Сергеевич на вопрос мой: скоро ли будем иметь удовольствие прочесть произведение его о Петре, отвечал:

 “Я занимался единственно собиранием материалов: хочу составить себе идею обо всем труде, потом напишу историю Петра в год или в течение полугода и стану исправлять по документам”.  Просидев с полтора часа у Пушкина, я полагал, что беспокою его, но он просил остаться».

    Обсуждали трудные места перевода, события грозной Петровской эпохи, непредсказуемый характер императора… По всему  видно было, как не хотелось расставаться Пушкину и с гостем и с Петром Алексеевичем. Ах, как прав Александр Куприн:
      «Пушкин был, есть и будет единственным писателем, который мог своим божественным вдохновением проникнуть в гигантскую душу Петра и понять, почувствовать её сверхъестественные размеры».

     Увы, не позволили воплотить этот великий замысел в жизнь.
                ***

      Расставшись с гостем, Александр открывает свои записи.
      Лишь в июле 1831 для написания «Истории Петра Великого»  получено им "высочайшее дозволение  заняться историческими изысканиями в государственных архивах и библиотеках". Триумфальное письмо летит 21 июля Нащокину: "Зимой зароюсь в архивы, куда вход дозволен мне царем".

      Действительно зарылся с головой.  Николай Языков –  брату: "Пушкин только и говорит что о Петре... Он много, дескать, собрал и ещё соберет новых сведений для своей «Истории», открыл, сообразил, осветил…"

      Однако не все обольщались сим энтузиазмом.  Трудно было представить поэтического идола романтических барышень пишущим серьёзную! историю самого Петра! Великого! 

       Александр это чувствовал, и воплощение замысла в жизнь стало вопросом его творческого престижа. Отложена в сторону поэзия.

     «Исписался поэтишка!»  – нагло вопил  Фиглярин.

     «Не справится, – с презрением утверждали на раутах и за зелёными столами. – Не  заменит Пушкин  Мастера».

      Карамзин работал по известной традиции:  закончит главу – и всеподданнейше несёт  императору. Без одобрения свыше ни одно изыскание  не шло в печать.

       А свежеиспечённый историограф? Пять лет прошло  – ни единой строки не показал ещё главному цензору. Что нарыл в архивной пыли? Какие сундуки фактов и мыслей откопал?  Какие делает выводы? 

     Раздражённо стучит по столу канцелярии указующе-вопрошающий перст Бенкендорфа: «Почему не делится найденными сокровищами с Монархом-благодетелем?!»
      
      Медлил Александр по нескольким причинам. Были и личные мотивы: судьбы его предков накрепко вплетены в события бурной  эпохи, связаны с именем Петра Великого. Особенно с материнской стороны:

    …чёрный дед мой Ганнибал
 Был куплен за бутылку рома
 И в руки шкиперу попал.

Сей шкипер был тот шкипер славный,
Кем наша двигнулась земля,
Кто придал мощно бег державный
Рулю родного корабля.
                …
И сходно купленный арап
Возрос усерден, неподкупен,
Царю наперсник, а не раб.

    С отцовской – шестиюродный прадед  Фёдор Матвеевич Пушкин в 1697 казнён за участие в стрелецком заговоре.  Зато прямая ветвь, прабабка  Евдокия, – дщерь  любимого стольника Петра I, Ивана Михайловича Головина.

   В юности шустрый Ванька Головин, посланный  царём в Венецию для обучения галерному строению, корабелом не захотел стать. Возвернувшись, убедил записать его в военную службу. Стал адмиралом. 
   
     Северная война, Полтавская баталия, Балтика, Гангутское сражение,  Персидский поход – везде проявил отвагу и удаль. Жена Мария Богдановна…

     Тихий стук в дверь. Наташа!

    – Пора обедать, милый.

    – Нет, ты послушай, душа моя, сколь непредсказуемы события  жизни моих прадедов.

     Наташа присаживается рядом, Глаза мужа горят азартом искателя, ей то и любо. Слушает, подперев белой ручкой щёку.
 
   – Мать прабабушки Евдокии была в фаворе у Елизаветы Петровны, доверявшей ей иногда чесать себе пятки.

   – Царская милость! – смеётся Наташа.

   – Она родная сестра майора Степана Глебова.

    Ничего не говорит Наташе это имя. Александр поясняет:

   – Степан – любовник Лопухиной, первой жены Петрa I. Обвинён в заговоре, после жестоких пыток приговорён к смертной казни. В 1718 году на Красной площади посажен на кол и умер спустя четырнадцать часов.

   – Жестокая казнь!

   – Увы, жестокий век, милая! Евдокию выдали замуж за Александра Петровича Пушкина. На свадьбе сам император Пётр плясал. Родился у счастливых родителей мой будущий дед Лев Александрович.  Но… в 1725 году пращур в припадке ревности зарезал жену и умер  в заключении.

   – Боже милостивый, какие страсти ты рассказываешь! – ужасается Наташа.
Перекрестившись, вспоминает: – Гончаровы тоже  были знакомы  с Петром Великим. Прадед изготовлял на заводе лучшее  полотно для парусов его флота.

   – На парусах и разбогател!  Видел я в Полотняном царские письма, писанные Афанасию Абрамовичу. Об этом тоже не премину рассказать. Кстати, а знакомы ли тебе, царица души моей, письма императора Петра его жёнушке Екатерине?

    Перевернув  лист, интригующе понизив голос, читает:

   – "Катеринушка, друг мой сердешненькой, здравствуй! … А что ты пишешь, чтоб я скорея приехал, что вам зело скушно, тому я верю, только – каково и мне без вас, кроме тех дней, что я был в Версалии и Марли, где великой плезир имел".

   Улыбается Наташа, вспомнив, как тосковала, ожидая писем мужа из Оренбуржья. Но что это за шум в коридоре?

   – Угомону нет детям! Азя с Катрин уехали к тётушке, она невесту представляет императрице.
 
   – А ты, душа моя?

   – Отговорилась нездоровьем.  Лишний повод  злословью не хочу давать, Геккерны…

    Отвернувшись, Наташа нервно поправляет накидку на плечах. Прижимается к мужу, ища у него защиты.

      Распахивается дверь, и крепыш Сашка прилипает к ногам отца, цепляясь за колени. Машенька, остановленная маминой рукой, сердито топает ножкой. Вечно спор у них с братом заканчивается войною: никто не хочет уступать.

         Не слушая писклявых объяснений, Александр, заглядывая в лукавые глаза шалуна, шепчет назидательно и твёрдо:

   – Женщин нельзя обижать, друг мой, запомни это  навсегда. Запомнишь?

    – Угу, – бормочет в ответ сынишка, шмыгая носом.

      Наташа, обнимая старшую дочь, поучает по-матерински ласково:

    – Брат младше тебя, глупый ещё, а ты самая разумная девочка, так ведь?

   – Так! – охотно соглашается Мари.
 
   – Ты терпеливая и добрая. Бог прощать велел даже врагов. А Саша – братик твой!
 
   – Но почему он такой вредный, сладу нет!

   – Он ещё маленький…

      Наверное, и через много лет подсознательно вспоминались им эти наставления, когда Мария Александровна, не имея своих детей,  помогала, с любовью и терпением воспитывала  многочисленное потомство брата (одиннадцать детей).
                ***

     А в Аничковом дворце (ныне Невский проспект, 39) в разгаре бал. Любопытные глаза царедворцев напрасно ищут красавицу поэтшу.  Жорж увлекает в вальсе раскрасневшуюся невесту.  Его Императорское Величество тоже удостоил Катрин (ещё Гончарову) танцем, но, оглядываясь, в глубине души чувствовал, что в роскошных залах  кого-то очень ему недостаёт.

    Обмахиваясь веером,  вся  в пышных кружевах, отдыхает  тётушка Наталия Ивановна, зорко следя за племянницами и время от времени  вздыхая: «Ну, слава Богу, всё утряслось. Скорее бы свадьба – и концы в воду!» Что она имела в виду, говоря это, так никто и не разгадал.   
                ***

      В четвёртом часу пополуночи перед Аничковым дворцом гаснут согревавшие кучеров костры, открываются дверцы экипажей, глотая  закутанные в шубы фигуры, – высокородные  гости разъезжаются с бала.

     Уставшей от танцев императрице Александре Фёдоровне никуда не надо ехать: это её дворец, подаренный венценосным супругом. Миниатюрная,  без пышных уборов изящно субтильная, она, выпрямившись  на мягком канапе,  подставляет  горничной шёлковую шнуровку. Бережно сняты, уложены в шкатулки царские драгоценности редкой красоты и непомерной цены.

    Подруга и наперсница  румяная  графиня Бобринская поддерживает душевный диалог.

   – Ах, Шарлотта,  как дивно вы танцевали с Дантесом!

    Венецианское зеркало послушно отражает довольную улыбку бывшей  прусской принцессы.

   – До сих пор не могу понять, зачем он посватался к фрейлине… как её?

    – Екатерина Гончарова. 

    – Да, да, весьма заурядная девица. Но Ники настоятельно советовал, и я уже подписала ей разрешение на  брак с бароном Жоржем Геккерном. 

    – Однако это поистине смехотворно! – восклицает Софи. –  Блистательный кавалер женится на  некрасивой, смуглой и бедной сестре белолицей, поэтичной красавицы. Непостижимо! Вновь гуляют по салонам анонимные письма самого гнусного характера. Говорят, их сам министр Уваров в своём ведомстве изготовляет…

   – Но Жорж был, кажется, влюблён, – императрица поджимает тонкие губы в недоумении, – флиртовал с мадам поэтшей…

   – Ах, дорогая моя, вот и одна из причин скороспелой свадьбы. Диплом рогоносца разжёг пожар. 

   – И было чему гореть? – в голосе надменное любопытство.

   – Кто знает… – поднимает плечи Софи (она и сама не избежала обольстительных чар, но вовремя ускользнула). –  Я не раз видела, как краснеет Натали под его взглядами, а Отелло бледнеет, глядя на них. Ждали грандиозной расправы.  Или хотя бы скандала.

      Задумчиво склоняет голову в ночном кружевном капоре императрица.

   – Любовный скандал развлёк бы общество. А Екатерина…
 
   – Да, дорогая, Жорж вдруг заявляет, что женится на ней!

   – Чтобы избежать смертоубийства? 
 
   – А может, напротив,  надеялся, став родственником, быть ближе к Даме сердца?

    – Встречаться по-семейному?  Без лишних глаз? Ах,  хитрец, расчётливый селадон!

       Утопая в пуховых подушках, стареющая императрица ещё раз вздыхает, вспоминая  нежные объятия голубоглазого красавца.  И всё-таки… он отдаёт себя какой-то замухрышке… небогатой, неинтересной, нелюбимой… бедный Жорж! А этот виршеплёт… das Tier… das Biest… der Eifersuchtige… достоин осмеяния или того более – остракизма.

    Засыпая, Александра Фёдоровна  вновь кружится в танце с прелестным кавалером, почти физически ощущая трепетное тепло  сильных молодых рук  и магию  чарующе пристального взгляда…
                ***
      
     Как быстро сгорают свечи! Вот и эти чадят... Серые струйки дыма  колышут пространство над оранжевыми всплесками угасающих язычков. Только две на столе ещё мерцают ровной теплотой.

        В углах растворяется полутьма. Из глубины её смутно проявляется на диване мужская фигура. Смигнул глазами Александр: помстилось, померещилось… Ан, нет!

     Синий шёлковый камзол, шейный платок, голландские панталоны, красные чулки.  В таком наряде в  Петербургской кунсткамере он видел восковую персону Петра.

      Знакомые черты. Тёмные усы над выразительной складкой губ. Взгляд больших глаз пронзительно внимателен. Голос… Александр вздрагивает, услышав рождающиеся издалека, словно из глубины веков, интонации:

    – Книг вижу много, сударь мой! Для ума пытливого то весьма привлекательно. Всю жизнь и я учился, хотя признаюсь, писал до последнева с ошибками. Вот,  на пальце у меня,  кольцо  с надписью: «Аз есмь в чину учимых и учащих мя требую».

      Гость, заметив смятение хозяина, улыбается доброжелательно:

   – Дивно прекрасным стал мой Санкт-Питер-Бурх, любимое детище, Парадиз для души! Видел новые пречудесные храмы во славу Господа. Слава умельцам строителям. И вас, сударь мой, благодарю за добрые слова, мне посвящённые. Зело приятно видеть в потомках понимание. «Самодержавною рукой / Он смело сеял просвещенье, / Не презирал страны родной: / Он знал ее предназначенье».

     От знакомых  слов словно очнулся Александр. Отвечает, не сводя глаз с нежданного гостя:

     – Ах, Пётр Алексеевич! Низкий поклон вам от потомков! Дикой, отставшей от Европы на пять веков застали вы Русь. Тяжкое бремя взвалили на плечи: создание сильной державы – непомерный труд!

    – Всё так, всё так, – кивает головой. – Все прочие народы политику имели, чтобы нас не допустить до света разума во всех делах, а наипаче в воинских. Трудиться много пришлось, не жалея сил, учился дома и по заграницам. Об этом ты хорошо сказал. Однако называй меня привычнее – герр Питер.

     Не медлит Александр, звучат чеканные строки:
         
 То академик, то герой,
 То мореплаватель, то плотник,
 Он всеобъемлющей душой
 На троне вечный был работник.

        Глаза гостя стали влажными от приязни:

       – Часто видел я: правды в людях мало, а коварства много. В тебе напротив – коварства нет, а вперёд прозорливая правда выступает.

       Вздыхает Пётр:

 – За отечество и людей моих я живота своего не жалел – это истина. Знаю, ты пишешь мою историю, и материала много уж собрал… Знаю и о твоих сомнениях. Назначение власти править, а править;—;значит приказывать и взыскивать.

    – Неужели насилие – необходимость? Взыскивать можно не так бесчеловечно и жестоко, герр Питер, – в голосе Александра упрёк. – Достойна удивления разность между государственными учреждениями Петра Великого и временными указами. Первые суть плоды ума обширного, исполненного доброжелательства и мудрости; вторые – нередко жестокие – своенравны и, кажется, писаны кнутом.
 
   – Не только кнут, но и дубину употреблял в дело, – признаётся Государь. – Когда б послушны были в добре  упрямцы, как послушна мне Лизета, любимая собачка, тогда не гладил бы я их дубиною. Моя собачка слушает без побоев. Знать, в ней более догадки, а в тех – заматерелое невежество. Невежество и упрямство – вот кто настоящие тираны, они всегда ополчались на меня с той поры, как задумал я ввести полезные перемены и исправить грубые нравы.

     Пётр ударил кулаком по колену, в глазах зажглись искры гнева, лицо исказил нервный тик.

  – Так нет же! Напротив – обуздывая дубовые сердца упрямых,  я не усугубляю рабства! Не жестокосердствую, заводя порядок в войске и в гражданстве и приучая к людскости! Богу всевышнему известно,  колико соболезнования имею я о подданных и сколько блага желаю Отечеству. Пущай злость клевещет: совесть моя чиста. Бог – судия мой. Неправое разглагольствие в свете аки ветр.

     Александр слушает горькие признания, и сердце его сжимается от боли, он слышит её в интонациях, в голосе собеседника. Пётр продолжает сердито, горячо:

   – Так ответствовал я прусскому посланнику барону Мардефелду в ответ на упрёки в немилосердии. Ведаю я, почитают меня тираном. Ошибаются в том не знающие всех обстоятельств. Честных, трудолюбивых, повинующихся, разумных сынов Отечества возвышаю и награждаю я, а непослушных и зловредных исправляю по необходимости.

       Подняв голову и сменив вдруг гневный тон на дружелюбную мягкость, он улыбается, неотрывно и убеждающе глядя в глаза собеседника.

        …Догорают последние огарки свечек… Вспыхнув в последний раз, померкли. Тают, растворяясь в дрожащей тьме, слова высокого гостя:
         
     – Но предчувствую, друг мой, уверен я, что русские люди пристыдят самые просвещенные народы успехами своими в науках, неутомимостью в трудах и величием твердой и громкой славы!

      Легчайшее дуновенье - веяние Вечности коснулось горячих щёк Александра… 


            Продолжение. Глава 66.