Любовь матери

Он родился там же, где прожил всю свою жизнь.

Говорили, что мать умерла в тот же день, не приходя в сознание после родов. Он ничего не знал о ней, сперва не понимал, а потом попросту забыл. Спрашивать было некого. Люди в халатах менялись, постоянно рядом была только всегда пожилая тётя Даша, полная, пыхтящая, добрая. Иногда менялись пациенты, кого-то уносили два грузных рабочих, которых всегда звали на помощь к буйным. Новенькие почти никогда сильно не отличались от стареньких, всё такие же драные застиранные до равномерного серого тона ночнушки на голое тело. Они всегда появлялись стоя вечером, а исчезали почему-то всегда на утро, но только лёжа.

Домом была палата. Номер от неё на двери, сперва повис и болтался на одном гвозде, позже маленькая круглая табличка совсем исчезла, оставив после себя тёмное пятно от старой жёлтой краски. Запах мокрых матрасов, карболки, кислой каши и человеческих тел был для него таким же естественным, как для людей за забором, запах хлеба или дождя. За окнами зеленели деревья, потом желтели, потом снова покрывались листьями. Он любил смотреть на них.

Санитарки обычно спешили. Одни были грубы, кричали, торопливо переодевали больных, будто перекладывали тяжёлые мешки. Другие молчали и делали всё так осторожно, словно боялись причинить лишнюю боль. Он не понимал, почему люди бывают такими разными. Но именно от этих тихих женщин ему запомнилось ощущение тёплой ладони на волосах.

Потом они уходили.

Он долго пытался вспомнить это прикосновение. С годами память стиралась. Лица исчезли совсем. Осталось только смутное чувство, будто когда-то на свете существовало место, где было спокойно.

Однажды санитарка сказала другой:

— Ему уже тридцать...


Так он узнал, сколько ему.

В тот день ничего особенного не произошло.

После обеда он сидел на кровати у стены. Закинул правую руку за голову, потянулся и вдруг почувствовал, как кожа руки коснулась щеки.

Он замер.

Тёплая, расслабленная мышца касалась лица совсем не так, как ладонь. Но мозг почему-то решил иначе.

На одно мгновение ему показалось, что кто-то коснулся его щеки. Не как санитар держит больного. Не как врач касается пациента. Совсем иначе.

Он боялся пошевелиться. Казалось, стоит хоть немного опустить локоть — и тот, кто держал его сейчас, исчезнет.

Он остался с закинутой рукой на голове. Он ел левой рукой. Так же лёг спать.

Становилось невыносимо больно. Но переступить ту незримую грань, за которой исчезало единственное радостное чувство, которое он когда-либо знал, он не мог.

На следующий день боль слегка утихла, рука затекла и стала холодной. Санитарка вошла менять бельё.

— Опусти руку, милый. Так нельзя.

Он не увидел её.

К вечеру пальцы уже не слушались его. Зато щека всё ещё чувствовала мать.