Любовь матери

Он родился там же, где прожил всю свою жизнь.

Номер от палаты на двери сперва болтался на одном гвозде, а позже маленькая круглая табличка исчезла совсем, оставив после себя тёмное пятно старой жёлтой краски. Запах мокрых матрасов, карболки, кислой каши и человеческих тел был для него таким же естественным, как для людей за забором — запах хлеба или дождя.

За окнами зеленели деревья, потом желтели, потом снова покрывались листьями. Он любил смотреть на них.

В его мире не было ни одной личной вещи и ни одного постоянного лица. Белые халаты мелькали по расписанию. Одни санитарки переодевали его грубо, срываясь на крик, переваливая, как тяжелый мешок. Другие были внимательнее — делали всё молча. От них иногда оставалось ощущение теплой ладони на волосах. Он долго, часами сидел неподвижно, пытаясь удержать это прикосновение, пока он мог помнить.

Изо дня в день рядом тяжело пыхтела над тряпкой пожилая тётя Даша; протирая пол под его кроватью, она иногда, не глядя, совала ему в ладонь кусок сахара.

Пациенты тоже менялись. Кого-то уносили два грузных рабочих, которых всегда звали на помощь к буйным. Новенькие почти никогда не отличались от стареньких — всё те же драные, застиранные до равномерного серого тона ночнушки на голое тело. Они всегда появлялись вечером, стоя на ногах, а исчезали почему-то всегда наутро, и только лёжа.

Однажды он подслушал разговор. Одна санитарка сказала другой: — Ему уже тридцать... Так он узнал, сколько ему лет.

В тот день ничего особенного не произошло.

После обеда он сидел на кровати у стены. Закинул правую руку за голову, потянулся и вдруг почувствовал, как кожа руки коснулась щеки.

Он замер.

Тёплая, расслабленная мышца касалась лица совсем не так, как ладонь. Но мозг почему-то решил иначе.

На одно мгновение ему показалось, что кто-то коснулся его щеки. Не как санитар держит больного. Не как врач касается пациента. Совсем иначе.

Он боялся пошевелиться. Казалось, стоит хоть немного опустить локоть — и тот, кто держал его сейчас, исчезнет.

Он остался с закинутой рукой на голове. Он ел левой рукой. Так же лёг спать.

Становилось невыносимо больно. Но переступить ту незримую грань, за которой исчезало единственное радостное чувство, которое он когда-либо знал, он не мог.

На следующий день боль слегка утихла, рука затекла и стала холодной. Санитарка вошла менять бельё.

— Опусти руку, милый. Так нельзя.

Он не увидел её.

К вечеру пальцы уже не слушались его. Зато щека всё ещё чувствовала мать.