Субботин 5

Теперь, казалось бы, для Петра Васильева предстояла опять трудная нравственная борьба с сомнениями и недоумениями. Предсказанное в чудесном видении не исполнилось: что же, – не было ли это видение только действием разгоряченного воображения (чем оно действительно и было)? не мечта ли и все его помыслы о своем высоком призвании, о чрезвычайном посланничестве? Но вера его в несомненную действительность видения была так крепка, что подобного рода сомнений он не допускал уже. Неудачный конец дела о искании клада только привел его к другим, весьма важным для дальнейшего направления его жизни, соображениям и выводам: „явление святителя Николы и слова, при этом сказанные (рассуждал он), выше всякого сомнения; видно только, что неправильно понять мною смысл его слов, – видно, что они относятся вовсе не к исканию клада, а к чему-то другому, для меня еще не ясному, не вполне открытому, но непременно имеющему совершиться, и в чем я должен буду принять ближайшее участие своими трудами и подвигами“. Так объяснял он теперь свое сновидение, – и отпустив товарищей, сам решился последовать своему давнему желанию–посвятить себя иноческой жизни. Он отправился в стародубские монастыри, чтобы там, в уединении и тишине, ожидать „усмотрения Божиих о нем судеб“, то есть указания на предназначенное ему, будто бы, великое дело.

10. Пребывание Петра Васильева в Лаврентьевом монастыре
Местом жительства Петр Васильев избрал собственно Лаврентьев монастырь; но отсюда нередко посещал и другие старообрядческие обители в Стародубье. Пребывание в этих монастырях имело для него немалую важность: здесь он познакомился со многими уважаемыми в старообрядчестве лицами, которые впоследствии сделались его близкими друзьями и приобрели, можно сказать, историческую известность; здесь, в кругу этих лиц, он гораздо глубже вошел в современные интересы старообрядчества, нежели сколько занят был ими, живя на родине; здесь окончательно сложился в нем и тот характер самоотверженного деятеля на пользу старообрядчества, с каким является он, как учредитель Белокриницкой иерархии.

Настоятелем Лаврентьева монастыря в то время, когда жил там Петр Васильев, был инок Аркадий, человек во многих отношениях замечательный. Он был родом из посада Клинцов; в мире звался Андрей Родионов Шапошников. Аркадий пользовался в своем кругу большой известностью, как замечательный старообрядческий начетчик. Великий ревнитель раскола и строгий блюститель всех уставленных расколом обрядовых условий жизни, он в этом отношении был строг и к другим, – вообще отличался твердым и настойчивым характером. Гордый, самолюбивый, склонный к любостяжательности, он умел, однако же, скрывать эти пороки под маской внешнего подвижничества и фарисейского смирения. Самая наружность его была из таких, что обращала на себя особенное внимание старообрядцев, – он имел замечательно длинную бороду, так что попросту, в беседах между собою, старообрядцы обыкновенно звали его Аркадием бородатым. В молодых еще летах он женился, – и (о чем впоследствии имел причины горько сожалеть) женился на вдове, имевшей детей от первого брака; но в супружестве жил недолго: неизвестно почему, – вследствие ли семейных неприятностей, по влечению ли к монашеской жизни, или по другим каким причинам, только спустя немного времени после женитьбы он оставил жену и принял иночество в Лаврентьевом монастыре. Здесь он скоро приобрел влияние на игумена и братию; а не задолго до приезда в монастырь Петра Васильева сам был избран в игумены, на место отказавшегося от должности – Михаила.

В братстве Лаврентьева монастыря было тогда несколько „старцев“, пользовавшихся в старообрядчестве уважением. Таков был особенно инок Евфросин, сотоварищ Аркадия, вместе с ним пришедший в монастырь. Он славился как человек многосведующий в писании, – даже сам Аркадий называл его „великим книгочеем“; при большой действительно начитанности, он обладал еще превосходной памятью, так что мог наизусть приводить места и целые странницы из старопечатных книг, характера был малосообщительного, любил уединение и жил „полузатворником“. Немалым почетом в монастыре пользовался также инок Иоасаф, прежде бывший елисаветградский купец Морозов, обладавший значительными средствами и много жертвовавший на монастырские потребности. Следует упомянуть еще об Алипие и Онуфрие. Алипий, бывший мещанин города Калуга Абрам Иванов Вепринцев, жил в Лаврентьевом монастыре с 1815 года безвыходно до самого закрытия монастыря67; был человек кроткого нрава и доброй жизни, но никакими особенными талантами не отличался, – даже и грамоте был не очень горазд. Инок Онуфрий, в мире Андрей Фаддеев Парусов, родился и крещен в церкви православной; но потом расположение к старообрядчеству и любовь к уединенной иноческой жизни побудили его уйти с родины (из Ярославской губернии) в старообрядческие стародубские монастыри, о которых много наслышался от знакомых раскольников. Это случилось на 19 году его жизни, – в то время, когда здесь жил уже Петр Васильев68. Сначала Онуфрий поселился в Покровском монастыре, потом перешел на жительство в Лаврентьев, где и пострижен в иноки. За рассудительность, открытый и прямой характер, добросердечие и безукоризненную жизнь он постоянно пользовался любовию и уважением всех знавших его старообрядцев.

Петр Васильев принят был весьма внимательно в Лаврентьевом монастыре. Как и следовало ожидать, он особенно сблизился с Аркадием и Евфросином: у них искал научения в иночестве; с ними проводил время в беседах от писания; от них брал книги для келейного чтения. Впрочем беседы с Лаврентьевскими „книгочеями“ происходили не об одних только догматических вопросах и правилах иноческой жизни: в Лаврентьевом монастыре, как и в других раскольнических обителях, тогда сильно заняты были современным положением беглопоповства, все больше и больше стесняемого правительством: ожидали, что рано или поздно и для лаврентьевских иноков настанет очередь испытать на себе карательную руку внешних властей. Что же делать? как поступить, если кара постигнет и их обитель? – вот о чем нередко велись беседы в обществе Аркадия и Евфросина. Здесь, на этих беседах, самую даже мысль о подчинении господствующей церкви отвергали с негодованием, и в случае крайности считали необходимым бежать за границу к тамошним „христианам“ Что же касается общего положения старообрядчества в России и особенно угрожающего ему „оскудения священства“, то, без сомнения, и здесь были толки о искании и приобретении епископа, как вернейшем способе отстранить это бедствие. Игумен Аркадий, человек несклонный к увлечениям и мечтательности, сам лично не питал расположения к исканию епископства, почитая это дело несбыточным и по своей новости даже небезопасным для старообрядчества; но другие лаврентьевские иноки очень увлекались надеждою иметь старообрядческих епископов, тем более, что в это самое время некоторые из знакомых им лиц, постриженники и бывшие обитатели их монастыря, предприняли уже трудные странствия для отыскания „древлеправославных“ епископов69. С юных лет, будучи ревнителем старообрядчества, Петр Васильев принимал живейшее участие в этих беседах; скорби и заботы о печальных судьбах, ожидающих именуемую „древлеправославную“ церковь, глубоко западали в его сердце; он распалялся желанием помочь ей, отклонить каким-либо способом предстоящее ей бедствие. Приобретение собственных епископов, учреждение самостоятельной раскольнической иерархии, как одно из действительнейших к тому средств, было ему совершенно по мысли, вполне согласовалось с его предприимчивым и решительным характером; самые подвиги искателей древлеправославного архиерейства, прежних и современных, соединенные с опасностями и всякого рода трудностями, сильно увлекали его воображение, пробуждали стремление подражать им. Надобно полагать, что тогда уже возникли в уме его предположения – не здесь ли, не в этих ли подвигах на пользу гонимого „древлеправославия“ заключается его предназначение, его особое, высшее призвание? не к ним ли относится и непонятое им прежде многознаменательное сновидение? Случайные обстоятельства скоро превратили эти его предположения в несомненную для него увер