Гогия

Джемал Топуридзе

Гогия

«За что, Гогия, за что? Хоть детей-то пожалей, Гогия!» — примерно раз в месяц слышали соседи из квартиры Гогии мольбы его жены Марины и крики детей: «Мама, мамочка!»

Соседи понимают — Гогия пьян и колотит Марину. Никто не пытается помочь женщине, помнят, что у Гогии «тяжелая» рука, — однажды кто-то уже пытался вмешаться. Не стремятся на помощь еще и потому, что знают — минут через пять Гогия перестанет избивать жену и выйдет — по пояс голый, огромный, волосатый, с помутившимся взглядом, на балкон. Глубоко вдохнет свежий ночной воздух. Облокотится на деревянные перила, выкурит сигарету, вернется в комнату и ляжет спать.

Гогии уже за сорок. Он и впрямь великан, носит прическу «бобриком» и работает шофером такси. Как и всякий грузин, любит выпить вина в хорошей компании, но обычно воздерживается, знает, что может натворить по пьянке. Разве лишь в месяц раз покутит «с ребятами»; в такие-то вечера в его квартире и начинается бедлам.

«Когда он трезвый, другого такого во всей округе не найти», — говорят о Гогии соседи. Это и в самом деле так. Всякий без смущения может разбудить Гогию в три часа ночи, Гогия встанет, выведет со двора свою старенькую «Победу» и повезет человека хоть на край света, если нужно, причем у него и мысли не мелькнет о том, что неповадно поднимать людей с постели среди ночи.  Гогия помнит дни рождения всех детей во дворе. И дети с нетерпением ждут, когда он придет с работы. Дядя Гогия не оставляет их без подарков.

Что касается друзей, то, как они сами говорят, из-за них он давно уже должен был быть «на том свете». Они его обожают, «Он последнее с себя снимет и отдаст». «За тебя хоть под танк полезет», «Настоящий мужчина, пример всем», — говорят коллеги шофера такси. Под танк не довелось, но под пулю Гогия за друга вставал дважды, на свадьбах. На животе и на правой стороне груди у него красуются два больших шрама. Второй раз его ранили на том самом свадебном застолье, где он встретил Марину. Ребята прозвали его «Матросовым».*

А в семье в нем души не чают, особо Марина и дочка; сын не очень (так, во всяком случае, кажется Гогии). Когда мальчик сердито говорит: «Чего мать-то побил?», Гогия, словно ребенок понурится и молчит, а в горле ком стоит от жалости к жене и детям. Прижмет к груди свой огромный кулак, «Будь я неладен», — скажет тихо и выйдет из дому.

Гогия прекрасно помнит день, когда он встретил Марину и когда его ранили во второй раз. Друг его, Анзор справлял свадьбу в доме родича, за городом. Народу было полно, машины, нанятые музыканты. Гогия сидел себе, выпивал как все и слушал музыку. Стонущие звуки дудука уносили его в прошлое. Волшебная мелодия  напомнила ему Манану, девушку, в которую он был влюблен и которую, вернувшись из армии, застал уже замужем. Тоска охватила Гогию, ибо мужчины пели: «Пропала девочка моя «в красной рубашонке». Гогия вспомнил красную блузу Мананы, и это совсем добило его, он едва не расплакался. Налил себе вина и выпил. Ту девушку он потерял давно. И с тех пор как-то не думал о женитьбе.

Выпил Гогия, поднял голову и увидал перед собою… Манану.

 ¬— Познакомься, Гогия, — представил ему хозяин дома двух молодых женщин.  — Это двоюродные сестры Анзора. — Может, вы и знакомы, девушки родом из соседнего нам села.
— Пожалуйста, присаживайтесь, — поднялся на ноги смущенный Гогия. Та, «Манана» села рядом с ним.
«Как она похожа…», — подумал он.

«Друг сердечный, друг любезный, не видал ли ты ее», — надрывались певцы. Гогии больше не хотелось плакать. Пир продолжался, застолье неслось вперед, хмелело, пело, бранилось. Гогия все не мог решиться заговорить со своей соседкой, которая так похожа была на Манану. Он выпил еще и, наконец, осмелился спросить у нее имя.

— Марина, — ответила девушка и улыбнулась.

— Красивое! — оценил Гогия с видом знатока женских имен
— Ничего особенного, — тихо сказала Марина,

— А меня зовут Гогия.

Марина опять улыбнулась. Улыбка взбодрила Гогию.

— Вы похожи на одну мою знакомую, очень похожи.

— Да? И на кого же?

— Вряд ли вы ее знаете. Давняя история.
—  Понимаю…   

— Лица у вас схожие и руки, просто удивительно.

— У меня некрасивые руки, — улыбнулась Марина.

— У нее тоже были не очень-то красивые, просто очень похожие, — сказал Гогия.

Марина рассмеялась. Гогия тоже усмехнулся, не замечая своей бестактности.

— А где она сейчас? — спросила Марина.

— Замужем, — ответил Гогия.
Тут, к счастью, ему передали рог с вином, и это чуть отвлекло его от воспоминаний.
Пир шел к концу. Гогия был в прекрасном настроении и даже решился на комплимент, сказал Марине, что у нее солнечные глаза, словно два солнышка, когда в комнате раздался выстрел. Поднялся переполох, гости повскакали с мест, все вокруг смешалось, женщины запричитали. Непонятно по какой причине двое мужчин что-то не поделили, таксист Малхаз,  известный спорщик и дебошир, достал оружие и выстрелил в Отара, дружка Гогия. Раненый Отар корчился на полу. Гогия, не раздумывая, перескочил через стол.

— Не подходи, Гогия, убью и тебя!  — крикнул ему Малхаз.

Гогия в душе проклял свою участь — «Надо же, именно сейчас, когда я ее встретил», — но, тем не менее, бросился на стрелявшего. Малхаз выстрелил уже в него. Гогия, пошатываясь, сделал еще шаг вперед. Малхаз умолял: «Не подходи!». В это момент ему и скрутили руки.

Лучшим в жизни Гогии со времен его первой любви стал день, когда Марина навестила его в больнице. Ее глаза и впрямь были похожи на солнце. Она вошла, улыбнулась ему и присела на стул у кровати.

— Не стоило беспокоиться, Марина, — сказал ей Гогия.

— Беспокоюсь не я, а ты, Гогия. У меня-то ничего не болит, — спокойно ответила она. Услыхав свое имя, Гогия «расцвел».

— Хорошая ты девушка, Марина, — выговорил он чуть погодя и накрыл ее ладонь своей. Ни один из них больше не сказал ни слова. Луч солнца из-за шторы падал на платье Марины, весело играя на ее коленках. Этот солнечный зайчик запомнил Гогия навсегда. Выписавшись из больницы, Гогия не стал долго раздумывать. Вскоре «ребята» веселились на его свадьбе.

Бить жену Гогия начал позже. Как-то ночью они лежали в постели, отдыхая от любви. Гогия курил. Ему захотелось поговорить. Черт дернул спросить:

— Ты кого-нибудь любила раньше?

Как он жалел после о том, что задал ей этот вопрос. Не следует вызывать женщину на откровения, она тебе такого наговорит — пожалеешь, что на свет родился.

Женщина молчала. Молчание напрягло Гогию.

— А. . .? — как бы между прочим, но с трепетом в сердце повторил он вопрос. Жена по-прежнему молчала. 

— Значит, никого не любила? — спросил он снова.

— Ну, любила, — минуту спустя сказала женщина. Гогия тоже помолчал, задумался. Чувство, именуемое ревностью, не отпускало его.   
— Почему ты сразу не ответила?

— Ты о чем? — вопросом на вопрос отвечала Марина.

— Я спросил, любила ли ты кого-нибудь прежде?

— Не знаю.

— Что не знаешь?

— Отвяжись, — рассердилась Марина.

— Значит, любила? — присел на кровати Гогия.

— Я же тебя не спрашиваю про ту Манану.

— Почему это «ту» Манану? Манану я любил, но я же и тебя люблю. Я в тебе и тебя, и ее люблю, — вырвалось у Гогии.

— Ну, вот и я любила, — раздраженно сказала женщина, — Ты меня встретил, когда мне было двадцать пять, что ж я, по-твоему, никого до этого не могла  полюбить?!

Гогия вновь задумался, сказал: «Твоя правда», а у самого сердце ныло. Он снова лег в постель, и тут его одолел новый страх, — а вдруг она с ним целовалась? «Не смогу я её спросить, не смогу, стыдно», — думал Гогая, ворочаясь под одеялом.

— Это. . . — тихо, нерешительно начал он. — Ты с ним, это, целовалась? — последнее слово он произнес так тихо, словно хотел, чтобы Марина его не расслышала.

— Да, один раз, — после долгой паузы ответила Марина, и то лишь потому, что знала, Гогия не отстанет. Гогия закурил, встал, прошелся по комнате.

— Я его знаю? — вдруг спросил он

— Что ты ко мне пристал, Гогия, чего ты бесишься среди ночи?

— Я спрашиваю, я его знаю или нет? — уже сердито ответил Гогия.

— Откуда мне знать.

— Он из вашего села?

— Наш.

Это слово совсем доконало Гогию — ему показалось, что оно произнесено слишком уж по-домашпему,

— Кто он?

— Ты что, спятил?...  Да я его и не любила, только думала, что люблю, — оправдывалась Марина.

— Кто он?

— Джумбер. — Вроде наобум назвала имя Марина. (Возможен и такой ответ???)   

— Который это Джумбер?

— Ну, Джумбер, которого посадили за разные аферы.
Джумбер в Маринином селе был известен как «Афо-Джумбера». Звали его еще: «Красавчик Джумбера», но с насмешкой; красивым был парнем, да, но его мало кто уважал. Не любили за то, что «Афо» ни в чем нельзя было доверять, он все время врал, и еще треп нес почти о каждой девушке, говорил: «Я ее оформил». И об этом «оформлении» смачно рассказывал. Будто все девушки ему житья не давали, замучили, ну вот, и получали от него то, о чем мечтали…  А после того, как однажды он донес на Никалу, сына хромой Вардо, все село «Красавчика» возненавидело. Никала, вернувшийся из армии, прилично отдубасил его за вранье об очередном «оформлении». А Джумбер не по-мужски поступил, побежал в милицию и Никалу упекли за решетку. 
Гогия был наслышан об этом «Красавчике», знал, что тот за фрукт. Когда Марина назвала имя, Гогия даже усмехнулся  — «врун и трус», подумал он. Потом же, поразмыслив, спросил себя, как та, кого он обожает, могла полюбить этого типа? Аж в голове у него помутилось. Он встал, оделся и ушел из дома. Вернулся через неделю, был пьян. Подойдя к своей Марине, с размаху врезал ей по лицу. «Джумбер, значит?» — приговаривал он. Наутро он ушел так тихо, что Марина даже не услышала. Вечером он не мог взглянуть ей в глаза. Потом кое-как пришел в себя, не отходил от нее ни на шаг, словно преданная собачонка, прислуживал ей, заставляя себя забыть о ревности к былому, но, увы… не всегда. С выпивкой вспышки гнева возвращались. С тех пор это пошло и пошло, превращаясь в обычай.

Марина почти свыклась с тем, что раз в месяц Гогия непременно должен ее поколотить. Когда Гогия бил ее, она кричала, потому что было больно, — а что ей оставалось делать, кричала, лила слезы в три ручья и даже думала: «Помер бы он, что ли», — но так она думала, только когда муж бил ее. Ибо знала, что после уже Гогия заплачет, зарывшись в подушку, а потом целый месяц будет носить жену на руках, да и вообще она считала, что он добрейший человек и что в его глазах весь мир не стоит однажды поцелованной другим Марины. Так они и жили, в любви и согласии, лад лишь раз в месяц нарушался колотушками и визгом детей.
В то утро Гогия остановил свое такси у храма Кашвети. Вошел внутрь, купил свечку и зажег ее перед образом святого Георгия.

— Прости меня, святой угодник, — сказал он тихо, — Перебрал я. Клянусь твоим именем, пальцем ее больше не трону, чтоб я сдох, коли сорвусь...

Накануне ночью Гогия и впрямь переборщил и с выпивкой, и с битьем Марины. Выйдя из церкви, он почувствовал некоторое облегчение и сел за руль.

— Вот странно, а, — думал Гогия. — Я вроде в этих святых не шибко-то верю, а он мне все же какое-то послабление дает, иди теперь пойми, существует он или нет.

— Господи, помилуй, — па всякий случай прибавил он и на сей раз удивился тому, что как будто побаивается, хотя и не шибко верит. — Эх, никто ничего не знает про это, ни одна живая душа. Гогия вел машину по главной улице города.

Он работал весь день. Перед тем, как отправиться в гараж, накупил ребятишкам конфет, а для Марины он еще утром он выбрал в универмаге красивый платок из тонкой ткани. На перекрестке трое парней махали ему руками. Заметил Гогия, что они навеселе, но все же затормозил — «Дети ведь еще, как бы чего не натворили», — подумал он.

Все трое сели в машину. Тому, кто сел рядом с Гогия, было на вид лет шестнадцать, волосы светлые, вроде нормальный подросток, хотя глаза у него  были неспокойными — бегали по сторонам. Двое других были  постарше.

Гогия спросил — Куда  ехать?

— Ты уж извини, папаша, что на ночь глядя беспокоим, нам в Дигоми** надо, — ответил один из сидевших сзади.

— Далеко, — подумал Гогия, да делать было нечего. — Поехали, — сказал. 

Все трое парней молчали, Гогия тоже, он вообще не любил болтать с пассажирами. На подъезде к деревне Дигоми он снова спросил:

— Куда теперь?
— Дальше, папаша, в самый конец, — ответил тот же голос.
Гогия доехал до конца улицы.

— Теперь направо, — командовал старший сзади.  Гогия свернул и лишь успел подумать, что там ведь безлюдно, никто не живет, как ощутил на шее прикосновение чего-то острого. Он попытался оглянуться, и тогда острие еще сильнее кольнуло его.  Нож и впрямь был острый. А у правого виска Гогия почувствовал что-то еще, холодное. Это было дуло пистолета.
«Ну, вот и натворили… » — подумал Гогия.

— Останови!  — приказал голос. Гогия остановил машину.
Светловолосый тоже достал из кармана нож, раскрыл его. Гогия покосился в его сторону — «такие ножи стоят два с полтиной, в любом магазине их навалом», — невольно подумал Готия и удивился, какое время сейчас вспоминать о подобной ерунде.
— Сколько там у тебя? — спросил тот с ухмылкой.
— Не считал, — ответил Гогия. Не успел он сказать, как тот влепил ему пощечину и приставил нож к горлу. Двое сзади громко рассмеялись. Гогия взревел,  и левой наотмашь врезал мальчишке. В тот же миг сзади получил удар по голове рукоятью пистолета.

— Протянешь ноги тут, никто и не узнает, — последовал за ударом комментарий. Кровь из раны Гогии ручейком стекала по шее, по спине,  теплая кровь.
— Пересядь!

Под дулом пистолета сзади Гогия пересел вправо. За руль сел мальчишка. Он хотел было пошарить в карманах Гогия, но тот его оттолкнул и сам достал все заработанные за день деньги.
— Семьдесят, — сообщил светловолосый, пересчитав их.

— Жми во Мцхета, к Павлику.

Мальчишка завел мотор.  — Ты ничего не припрятал? — спросил.
 — Что? — плохо соображая, переспросил Гогия.
— Что непонятного?  — светловолосый стукнул его по голове. Гогия застонал от боли, но в ответ кулаком снова врезал тому в нос. Да так, что машину резко дернуло в сторону.

И… вслед за звуком выстрела накрыла Гогию, разливаясь по всему телу большой волной, новая боль. Сильнее прежней.

— Ты что, охренел?!— заорал голос на третьего парня.
— Я не хотел, это случайно…
Голос приказал мальчишке: — Стой! 
Тот остановил машину, потушил фары. И, оставив, наконец, Гогию в покое, эта троица мигом растворились в темноте. 

Гогии было невыносимо больно под шеей, выше лопатки.  Он открыл дверь машины, хотел выйти на дорогу, но, сделав пару шагов, упал навзничь. «И звезд на небе нет», — подумал Гогия и потерял сознание.
Потом сознание вернулось к нему, если это можно назвать сознанием, потому что он уже не чувствовал боли и даже не помнил, где находится. «Господи, пошли скорее утро, скорей бы утро», — думал, умирая Гогия. «Скорей бы утро, меня ждет Марина, скорее, моя Марина, господи»…

Прошел месяц, как похоронили Гогию. Была ночь. Ребятишки спали. Марина у окна вязала им теплые носки на зиму. Вот уже месяц, как она не знала Гогиной любви, и все пыталась занять себя чем-то, заглушить, убить в себе растущее в плоти желание.

Марина замерла. Нечто властное настойчиво терзать ее изнутри, какая-то невидимая сила повелела ей встать и выйти на середину комнаты. Марина тихо опустилась на пол, сжалась, как это случалось, когда Гогия бил ее. Слезы градом катились по ее лицу, как и тогда, только теперь она плакала молча. Марина  обеими руками обняла ножку стола и, прижимаясь к ней мокрым от слез лицом, шептала: «Бей, Гогия, родной мой, Гогия, бей, слышишь? Бей!»


Перевод с грузинского Александра Златкина
___________________________________________________
* Александр Матросов – Герой Советского Союза. Во время Великой Отечественной войны погиб, закрыв своим телом вражескую амбразуру.
**Район на окраине Тбилиси.