Флаги на браслете

В память о капитане Цезаре. Океан забрал тебя, но ты остался в моём сердце.


Вечером Литтелтон менялся.
Днём это был тихий портовый городок, где туристы неторопливо гуляли вдоль причала, фотографировали старые склады и покупали мороженое, сидя на деревянных скамейках. Но стоило солнцу опуститься за холмы, как набережная постепенно наполнялась другими людьми. Возвращались рыбаки. Где-то глухо урчали траулеров, звенели снасти, а над водой лениво кружили чайки, надеясь поживиться остатками вечернего улова.
Эмма уверенно шла впереди.
— Мы почти пришли, — сказала она, оглянувшись через плечо.
Маттео посмотрел на старую деревянную вывеску.
Skipper.
Если бы не тусклая лампа над дверью, он бы, наверное, прошёл мимо. Бар выглядел так, словно последние лет сорок здесь ничего не менялось.
— Здесь вкусно кормят? — спросил он.
Эмма улыбнулась.
— Не знаю.
— В смысле?
— Я сюда прихожу не за едой.
Она открыла дверь.
— Тогда зачем?
Она лишь пожала плечами.
Внутри пахло деревом, жареной рыбой и морем. Именно морем. Маттео не смог бы объяснить почему. Наверное, потому что этот запах въелся в стены вместе с мокрыми куртками рыбаков.
Сразу у входа висели несколько пожелтевших фотографий экипажей в деревянных рамках. Где-то под самым потолком покачивался старый спасательный круг. Возле барной стойки стоял бронзовый судовой телеграф. На полке за стеклом лежал потемневший секстан. Каждая вещь здесь словно прожила свою жизнь.
Они устроились за небольшим столиком у окна. Эмма заказала бокал новозеландского пино нуар. Маттео — эспрессо.
— Только не говори, что ты прилетел на другой конец света пить кофе.
— После перелёта мне сейчас нужнее именно он.
Она тихо рассмеялась. В этот момент дверь снова открылась. В бар вошёл мужчина. Высокий. Широкоплечий. На вид лет шестидесяти. Седые волосы выглядывали из-под выцветшей капитанской фуражки. На нём была старая синяя куртка, явно видавшая не одну зиму в Южном океане.
Он поздоровался сразу со всеми. Бармен поднял руку.
— Добрый вечер, капитан.
— Добрый, Джефри.
Пара рыбаков за дальним столом тоже кивнули ему, будто здоровались не просто со знакомым, а с человеком, которого здесь уважали давно и безоговорочно.
Мужчина сел один неподалёку. Бармен, ничего не спрашивая, поставил перед ним маленькую рюмку рома.
— Как всегда?
— Благодарю, Джорж.
Маттео машинально посмотрел на его руки. Большие. Загорелые. Все в мелких белых шрамах. А потом заметил браслет. Он состоял из металлических пластин, соединённых между собой. На каждой пластине был изображён флаг какой-то страны.
Испания.
Аргентина.
Норвегия.
Япония.
Марокко.
Новая Зеландия…
— Красивый браслет.
Мужчина поднял глаза. Несколько секунд смотрел на него. Потом улыбнулся.
— Спасибо.
— Вы позволите? — спросил Маттео и пересел за его столик.
Тот кивнул и аккуратно прокрутил браслет вокруг запястья.
— Это не просто браслет — это вся моя жизнь.
Маттео вопросительно посмотрел на Эмму. Она едва заметно улыбнулась.
— Маттео. — Он протянул руку.
— Цезарь.
Они обменялись крепким рукопожатием.
— Вы откуда родом? Испания? — спросил Маттео, заметив пластину с красно-жёлтым флагом.
— Верно. Родился в Галисии. Потом море украло меня.
— И давно?
Цезарь посмотрел в сторону окна, за которым покачивались огни судов.
— Почти всю жизнь. — Он снял браслет и протянул Его Маттео.
Тот осторожно взял браслет в руки. Он оказался неожиданно тяжёлым. Пластины были разными. Какие-то почти новенькие. Другие стёрлись так сильно, что рисунок едва угадывался. На одной виднелась глубокая царапина.
— Что значит каждая пластина?
— Первый заход.
— В смысле?
— Первый раз пришёл в новый порт — команда дарит капитану новую пластину.
Маттео медленно провёл пальцем по маленькому японскому флагу.
— Красивая традиция.
— Мне тоже нравится.
Цезарь сделал маленький глоток рома.
— Только сначала кажется, что собираешь страны. А потом понимаешь…
Он слегка постучал пальцем по браслету. — Что собираешь годы.
Маттео молча кивнул. Ему вдруг захотелось спросить, какая из пластин самая дорогая. Но не успел. К столику подошла Эмма с бокалом вина.
— Надеюсь, я не слишком бесцеремонно вторглась в мужской разговор?
Цезарь сразу поднялся.
— Для красивых женщин на корабле всегда есть место.
Эмма рассмеялась.
— Осторожнее. Моряки ведь говорят, что женщина на судне — плохая примета.
Капитан неожиданно громко расхохотался. Так заразительно, что даже бармен повернулся в их сторону.
— Это кто тебе сказал?
— Да все так говорят.
Цезарь покачал головой.
— Ох…
Он сделал ещё один глоток рома.
— Напомнила ты мне одну историю…
Он посмотрел сначала на Маттео. Потом на Эмму. И улыбнулся той самой улыбкой человека, который заранее знает, что сейчас остальные тоже будут смеяться.
— Был у меня когда-то экипаж из Перу, — начал Цезарь, устраиваясь поудобнее. — Весёлые ребята. Работали отлично, но если уж решали кого-нибудь разыграть, то с фантазией.
Он поставил рюмку на стол и улыбнулся своим воспоминаниям.
— Как-то в Южной Америке у меня был день рождения. Возвращаюсь вечером на судно, а они встречают меня как героя. Все улыбаются, поздравляют, хлопают по плечу. Думаю: “Ну надо же, даже про день рождения вспомнили.”
— Уже подозрительно, — рассмеялся Маттео.
— Вот именно. Но я тогда ничего не заподозрил. Поднимаюсь на мостик… а там стоит женщина.
Эмма вопросительно подняла брови.
— Красивая такая. Светлые волосы. Красное платье.
Он сделал паузу.
— Надувная.
Все трое рассмеялись.
— Они где-то раздобыли её в секс-шопе и торжественно объявили: “Капитан, чтобы вам было не так одиноко в море.”
— И что вы сделали? — спросила Эмма.
— А что мне оставалось? Поблагодарил. Посмеялся. Поставил её возле штурманского стола. Пусть, думаю, украшает мостик.
Он пожал плечами.
— И вот, значит, вышли мы в море. Первые два дня всё было спокойно. А потом…
Он развёл руками.
— Рыба исчезла. Совсем. Сети пустые. Эхолот молчит. Три дня подряд. Матросы сначала шутили. Потом перестали. Потом начали коситься на меня.
Маттео уже улыбался, догадываясь, к чему всё идёт.
— И однажды вечером ко мне приходит боцман. Серьёзный как прокурор.
“Капитан…”
“Что случилось?”
“А вы не думаете…”
Он замялся.
“…что это из-за женщины?”
Эмма прыснула со смеху.
— Я говорю: “Какой женщины?”
“А той.”
Он показывает на куклу.
“Женщина на судне — к беде.”
Я отвечаю: “Она вообще-то резиновая.”
“А море разницы не делает.”
Маттео уже смеялся в голос.
— И чем всё закончилось?
— Через полчаса весь экипаж стоял передо мной. Двенадцать взрослых мужиков. И все смотрели так, будто от моего решения зависит судьба экспедиции.
“Капитан, её надо сжечь.”
— Сжечь?
— Именно.
“Иначе рыбы не будет.”
Цезарь покачал головой.
— Я человек не суеверный. Совсем. Но когда двенадцать человек смотрят на тебя одинаковыми глазами…
Он улыбнулся.
— Начинаешь сомневаться.
— И вы согласились?
— Конечно. Куда мне было деваться? Ночью, значит, вынесли её на корму. Поставили железную бочку. Облили соляркой и подожгли.
Он выдержал паузу.
— Зрелище, скажу вам… Будто древнее племя приносит жертву морскому богу.
Эмма уже вытирала слёзы от смеха.
— А потом?
— А потом утром подняли сети. Полные. Матросы смотрели на меня так, будто я лично договорился с Нептуном.
Маттео покачал головой.
— И что вы им сказали?
— Ничего. Пусть каждый остаётся при своих убеждениях.
Он усмехнулся.
— Иногда капитан должен поддерживать дисциплину даже такими странными способами.
Они ещё долго смеялись.
Даже бармен, услышав конец истории, крикнул из-за стойки:
— Я же говорил, капитан, что не надо было её брать на борт!
— Теперь уже поздно спорить, — ответил Цезарь. — Она давно стала морской легендой.
Смех постепенно стих. За окном совсем стемнело. В порту один за другим загорались огни судов. Где-то совсем рядом лениво прогудел буксир.
Маттео заметил, что Цезарь машинально перебирает пальцами пластины своего браслета. Так люди иногда перебирают чётки. Он немного помолчал, потом всё-таки спросил:
— Скажите… а какая пластина для вас самая дорогая?
Цезарь не ответил сразу. Он долго смотрел на маленькие металлические флаги, будто вспоминал что-то очень далёкое.
— Странный вопрос, — тихо сказал он.
— Почему?
— Потому что молодые всегда спрашивают про самую любимую страну. А ты спросил про пластину.
Он улыбнулся.
— Это совсем разные вещи.
Маттео ничего не сказал. Ждал.
— Знаешь… когда мне было тридцать, я мечтал собрать их как можно больше. Каждый новый порт казался маленькой победой. Каждая новая пластина — ещё одним доказательством, что жизнь проходит не зря.
Он ненадолго замолчал.
— Потом однажды вернулся домой. Дочь открыла дверь. Ей тогда было лет пять. Она посмотрела на меня и… застеснялась.
Эмма перестала улыбаться.
— Не потому что испугалась. Она просто…
Он поискал нужное слово.
— Не сразу меня узнала. Понимаешь? Для неё папа чаще жил на фотографиях, чем дома.
Цезарь медленно провёл большим пальцем по браслету.
— Вот тогда я впервые понял одну простую вещь…
Он поднял глаза на Маттео.
— Самое длинное путешествие — не вокруг света.
Он покрутил один ус.
— Самое длинное путешествие — вовремя вернуться домой.
Некоторое время они сидели молча. Бар постепенно пустел. За соседним столиком двое рыбаков негромко обсуждали завтрашний выход в море. Бармен убирал чистые стаканы на полку, время от времени поглядывая в окно. За причалом лениво покачивались траулеры, и их огни дрожали на чёрной воде, словно отражения далёких звёзд.
Цезарь подозвал бармена.
— Ещё по одной?
Маттео хотел отказаться, но Эмма незаметно коснулась его локтя.
— Иногда стоит нарушить правила, — тихо сказала она.
Через минуту на столе стояли три маленькие рюмки рома.
Капитан поднял свою.
— За тех, кто ждёт нас дома.
Они молча чокнулись. Ром приятно обжёг горло. Несколько секунд никто не говорил. Потом Маттео снова посмотрел на браслет.
— А сколько здесь пластин?
Цезарь взглянул на руку.
— Я не считал.
— Правда?
— Конечно.
Он усмехнулся.
— Когда молодой, считаешь всё. Деньги. Мили. Контейнеры. Пойманную рыбу. Страны. Девушек… А потом однажды перестаёшь.
Маттео улыбнулся.
— Почему?
— Потому что понимаешь: самое важное всё равно не посчитать.
Он снял браслет. Положил его между ними.
— Видишь вот эту пластину?
Маттео кивнул. На ней был маленький флаг Чили.
— Я получил её, когда впервые сам привёл судно в чужой порт. Вот эту… — Он коснулся флага Норвегии. — После рейса, в котором мы больше месяца не видели солнца. А эту… — Его палец остановился на Японии. — Мне подарили уже после того, как мы трое суток искали в океане пропавшую яхту. Но так и не нашли.
Он говорил спокойно, как будто рассказывал о погоде.
— Забавно получается…
Маттео внимательно слушал.
— Кажется, будто браслет состоит из стран. На самом деле…
Он едва заметно покачал головой.
— Он состоит из людей.
В каждой пластине кто-то остался. Боцман, механик, повар, лоцман, портовый агент… Даже бармен из какого-нибудь забытого порта. Мы ведь никогда не запоминаем море. Мы запоминаем тех, с кем провели там время.
Эмма задумчиво смотрела в окно.
— Никогда об этом не думала…
Цезарь улыбнулся.
— Я тоже не думал. Пока не состарился.
Он медленно застегнул браслет обратно. Потом взглянул на часы.
— Ого, мне пора.
— Уже? — спросила Эмма.
— Завтра выходим в четыре утра. Рыба не любит тех, кто долго спит.
Все трое поднялись. Маттео протянул руку. Но капитан неожиданно крепко обнял его за плечи. Потом так же легко обнял Эмму.
— Рад был познакомиться.
— И мы, — ответила она.
Цезарь надел фуражку. Сделал несколько шагов к двери. Потом вдруг остановился. Не оборачиваясь, спросил:
— Маттео…
— Да?
— Помнишь, ты спросил, какая пластина самая дорогая?
— Конечно.
Капитан медленно повернулся. В уголках его глаз собрались морщинки.
— Я тогда не ответил.
Он поднял левую руку. Браслет тихо блеснул в тёплом свете ламп.
— Знаешь… я ведь давно перестал собирать страны.
— А что теперь собираете?
Он улыбнулся.
— Возвращения.
Маттео удивлённо посмотрел на него. Цезарь слегка коснулся двумя пальцами козырька фуражки и вышел. Дверной колокольчик негромко звякнул. За окном капитан неторопливо пересёк пустую улицу и направился к причалу. Через несколько секунд его фигура растворилась среди мачт и огней рыбацких судов.
Маттео ещё долго смотрел ему вслед. Потом перевёл взгляд на Эмму.
— Странно…
— Что?
— Мы познакомились с ним всего пару часов назад, а у меня ощущение, будто я знаю его всю жизнь.
Она улыбнулась.
— Так бывает.
За окном тихо покачивались суда. Где-то в темноте негромко ударил судовой колокол, и Литтелтон, как и сотни вечеров до этого, неспешно провожал в море тех, для кого берег всегда был лишь короткой остановкой между двумя рейсами.