Охрана общественного порядка

— 1 —

Был тихий январский вечер. Пятница. С тёмного неба лениво сходили на белую землю почти невесомые хлопья. Граждане деловито сновали по улицам, толкались в магазинах, добывая снедь к праздничному ужину. Пятница в этих широтах всегда праздник.
Окна городской Инспекции по делам несовершеннолетних, сокращённо ИДН, были ярко освещены, несмотря на то что время работы всех госучреждений давно вышло. Под портретом Ленина сидела в своём просторном кабинете начальник инспекции Лариса Степановна. Сколько угрюмых подростков, их хмурых отцов и плачущих матерей повидал нарисованный архитектор первого в мире социалистического эксперимента! Но в этот неурочный час здесь был совсем другой гость.
– Михал Иваныч, вы уж там всех подряд не берите, – увещевала его хозяйка кабинета, как будто речь шла о ловле раков или сборе грибов. – А то как в прошлый раз… Нам же тоже домой хочется – возись тут с ними до полуночи.
– Ваша служба и опасна, и вредна! – шутил Михаил Иванович, широко улыбаясь пышными пшеничными усами.
– Ой, и не говорите, Михал Иваныч! – вздохнула Лариса Степановна. – Меня собственные дети скоро уж в лицо перестанут узнавать! На чужих оболдуев время есть, а…
Начальница ИДН неловко осеклась. Помимо премилых двойняшек, был у неё и собственный оболдуй-подросток от первого брака. И с ним всё было непросто.
– И книжку вечером некогда почитать! – подхватил Михаил Иванович. Они понимали друг друга.
– Да какое там книжку! – отмахнулась гроза всех «трудных» подростков и мать одного из них. – Со службы прихожу, они уж спят – Вася уложил.
– Золотой у вас муж, Лариса Степановна! – похвалил поздний гость.
– Ой, и не говорите, Михал Иваныч! Если бы не Игорь!
– Значит, тылы надёжно прикрыты! – продолжал балагурить Михаил Иванович.
– Да, «тылы»… Сами знаете, какие у нас тылы.
– Так он сейчас не с вами?
– Да что вы! У отца живёт.
– Справляется?
– Ну… смотря, кто с кем, – Лариса Степановна грустно усмехнулась. – Два сапога пара.
– Может, к нам его, под мою ответственность? – предложил гость. – На перевоспитание.
– Ну да, а потом он нас перевоспитывать начнёт!
– Это я так… не подумавши. Как за него поручиться?
– Так вот именно! – согласилась хозяйка. – У вас устав.
В приоткрытую дверь начальничего кабинета просунулась голова лет сорока.
– В сборе? – коротко спросил Михаил Иванович.
– Паши не будет, – ответила голова. – Банкет.
– Да знаю, у Фетисова юбилей, – выказал осведомлённость Михаил Иванович.
– Золото, а не повар! – заочно похвалила Лариса Степановна Павла.
– Ну да, и отмазка всегда железная! – усмехнулся Михаил Иванович. – Как на тренировки, то с удовольствием, а как рейд, так у него то банкет, то спецобслуживание, понимаешь.
– Ну что ж поделаешь, если рейды всегда по пятницам? – заступилась за столь востребованного повара начальница ИДН.
– И у Сашки жену на службу вызвали, – продолжила отчёт застрявшая в двери голова. – С детями один сидит.
– Да вы зайдите, Олег, – предложила хозяйка.
Теперь Олег весь оказался в кабинете.
– А что он, тёщу не мог заставить? – бросил Михаил Иванович.
– Заставишь её! Где сядешь, там и слезешь.
– Ну ладно. Сколько нас сегодня?
– Пятнадцать с вами.
– Как раз, по пять на объект! Давай, скажи ребятам – пятиминутная готовность. Выдвигаемся, – распорядился Михаил Иванович.
Олег вышел, притворив дверь. Из коридора донёсся его командный голос: «На выход!» За стенкой задвигались стулья, послышались шаги.
– Ну, с Богом, Михал Иваныч! – сказала Лариса Степановна, вставая. – Как договорились – только самых хулиганистых и подвыпивших. Два-три с объекта, не больше.
– Так они ж не хулиганят, когда мы приходим! – рассмеялись пшеничные усы. – Стоят по стеночке, паиньками прикидываются. Даже не сразу поймёшь, кто сильно выпимши, кто так, чуть-чуть.
– Ну вот и не свирепствуйте! – Лариса Степановна достала из стенного шкафа синий китель с майорскими погонами и накинула на плечи. – Бррр! Прохладно сегодня что-то. Батареи еле тёплые.
Михаил Иванович направился к выходу.
– Наряды ППС наготове, – давала последние распоряжения начальница, возвращаясь в своё кресло. – Всё как обычно: совершеннолетних в отделение, пьяных в вытрезвитель. Малолеток сюда, ко мне.

Первые навыки «ногопашного» боя Михаил Иванович обрёл в Северном Вьетнаме, где служил в войсках ПВО. Советские военнослужащие обучали вьетнамских товарищей обращаться с зенитно-ракетными комплексами, а вьетнамские товарищи, в знак благодарности, в свободное от службы время показывали советским военнослужащим приёмы восточных единоборств – разумеется, строго неофициально. Столь же неофициально Михаил Иванович, вернувшись на Родину, стал делиться полученным опытом с немногочисленными учениками в полуподвальных спортклубах. Создание первой (и последней) в СССР Федерации каратэ открыло новые перспективы: Михаил Иванович получил первый дан, удостоверение инструктора и допуск к тренерской работе. Но вскоре каратэ было официально запрещено, а Федерация расформирована. Это немедленно породило среди молодого мужского населения страны дикий интерес к каратэ как блестящему способу самоутверждения. Масла в огонь подливало «важнейшее из искусств» (как подметил упомянутый нами выше, изображённый на портрете мыслитель) – кинематограф. По суперпопулярному фильму «Пираты XX века» молодые люди разучивали самые смертоносные приёмы. Вышедшая затем музыкальная комедия «Не бойся, я с тобой» также вызвала немалый ажиотаж, показав всенародно любимого, хоть и совсем даже не героической внешности артиста Льва Дурова с самой неожиданной стороны – этаким завзятым каратэкой!
А уж прогремевший в советском кинопрокате, хоть и изрядно погрызанный цензурой, лёгкий комедийный заокеанский боевичок «Похищение по-американски» был просто подарком! Там один щуплый японец, хозяин ресторана, так лихо дубасил ногами плохих парней за то, что они плохие и спёрли прямо со съёмок голливудскую звезду среднего пошиба, что число доморощенных каратистов в стране приняло угрожающие размеры. Пацаны в своих разудалых игрищах и побоищах почти перестали использовать руки, отдавая предпочтение ногам; и даже «работая» руками, наносили удары исключительно ребром ладони. Удары неизменно сопровождались боевым кличем: «Ия!» – это считалось особым шиком. Стал неимоверно моден «танец каратэ», причём никто толком не знал ни его нормативной хореографии, ни канонического музыкального произведения. В одном клубе выплясывали под «Чингизхан», имитируя древневосточный поединок с тенью, в другом под «Зодиак» – кто во что горазд.
Зато канон садистских частушек про «маленького мальчика» пополнялся новыми произведениями типа:

Маленький мальчик купил кимоно,
Пару приёмов увидел в кино.
С криком: «Кия!» и ударом ноги
Папины яйца стекли в сапоги.

Но это так, ребячество, а у Михаила Ивановича всё было абсолютно серьёзно: первый дан – чёрный пояс. И кино у Михаила Ивановича было другое. Для рядового советского обывателя слово «видео» было чем-то из области мифологической. Никакого видео в СССР не было, как и секса. Было телевидение, был кинематограф. Но в тех кругах, куда Михаил Иванович был вхож, видео уже реально существовало! Существовало в виде электронно-серебристого чуда, привезённого «оттуда» небожителями, имеющими эту привилегию – право выезда за пределы страны развитого социализма. И это чудо, послушно заглатывая огромную чёрную кассету, выводило на телеэкран сказку о жизни по ту сторону советского бытия, каждый раз убеждая «допущенных к столу», что там, где нас нет – и впрямь хорошо.
И вот на этих закрытых видеопоказах «для своих», свои ко всеобщему удивлению и восторгу обнаружили и единодушно отметили прямо-таки портретное сходство Михаила Ивановича с великолепным «Одиноким волком МакКуэйдом» – Чаком Норрисом. Для Михаила Ивановича, не верящего в судьбу, это был определённо знак судьбы. Знак призвания! Он тренировал в закрытых ведомственных спортзалах сотрудников милиции и даже, говорят, КГБ. И вот, пару лет назад его попросили взять под свою опеку «народную дружину». Но не тех трусоватых увальней с городских предприятий, которые вместо деятельной охраны общественного порядка отгуливают свои часы по людным улицам, где активные нарушения оного порядка, как правило, не наблюдаются, а если и наблюдаются, то не замечаются, а именно «спецотряд ДНД», созданный при ИДН специально для «пресечения антиобщественных проявлений».
Попасть в спецотряд было непросто. А по собственной инициативе и вовсе невозможно (как в КГБ) – только по рекомендации кого-то из уже действующих спецдружинников. К тому же требовалась характеристика с места работы или учёбы. И это ещё не всё! Кандидат подвергался тщательной проверке со стороны милиции и давал подписку о неприменении полученных навыков рукопашного боя «в быту». И только при благополучном прохождении всех трёх фильтров кандидат становился членом элитного спецподразделения, получал коричневые корочки с тиснением: «Дружинник» и, главное – вожделенный доступ к каратэ! «Кабы ещё рейдов не было...» – говаривали меж собой каратисты.


— 2 —

Чак Норрис пружинной и вместе с тем немного вальяжной походкой подошёл к своим командос, уже ожидавшим его на улице.
– Итак, сегодня рейд по городским дискотекам: Ленинский, Строитель, Октябрь. Всё как всегда. Верхнюю одежду в гардероб. В зал – рассредоточенно. Наблюдаем, выявляем, выводим. Степень опьянения на понюх. Вызываем наряд – взрослых в трезвяк, несовершеннолетних к Дубровской. Просила не перегружать – инспектора тоже люди. Два-три тела с объекта, на все дела не больше часа. Применять при оказании. Задача ясна?
Задача была ясна как день, хоть был и вечер.
– Олег, ты старший по группе; берёшь «Ленинский». Кто с тобой?
Олег назвал четверых из присутствующих, глядя в глаза каждому из них. Михаил Иванович повернулся к другому старшему по группе – Юрию Николаевичу. Тот отрапортовал басом о составе своей группы.
– Хорошо. Вам «Строитель». Василич, Сергей Викторыч, Азамат и Андрюха со мной – нам «Октябрь».
– Паша бы не помешал, – буркнул Сергей Викторович, недовольный систематическим отлыниванием повара.
– Да и Саня бы... Объект большой, народу много, – согласился Михаил Иванович. – Ну, вперёд, на баррикады!
Поскольку Клуб имени Ленинского комсомола находился в старой части города, а дом культуры «Строитель» и кинотеатр «Октябрь» – в новой, то Олег со своей группой двинулся в одну сторону, а группы Юрия Николаевича и Михаила Ивановича – в другую. По пути и они разделились.

Рейды случались разные, и не только по дискотекам.
Самые неприятные из них обозначались в рапортах как «профилактика бытовых правонарушений в семьях несовершеннолетних, состоящих на учёте в ИДН». Вся профилактика состояла в посещении «проблемного» подростка по месту жительства, выяснении «бытовых условий проживания», определении «морального климата в семье». Семья, как правило, была не особенно рада вторжению мужиков с повязками и суровыми, как на агитационных плакатах, мордами. Теоретически советские законы защищали жилище граждан от такого рода вторжений, не подкреплённых официальными санкциями. И наиболее девиантные члены «неблагополучных» семей таковой защитой активно пользовались, устраивая непрошеным визитёрам скандалы к вящему удовольствию соседей. Но большинство семей, подпавших стараниями своих оболтусов под навязчивую опеку ИДН, предпочитали не «качать права», чтобы не вышло чего хуже, и безропотно, хотя и с явным неудовольствием, допускали дружинников во внутренние покои.
Подробно описывать внутренние покои и их наполнение особой нужды нет. Достаточно отметить базовые обстоятельства: пятница, вечер, неблагополучная семья. Варианты надстроек – многоразличны: родители-алкоголики, мать-одиночка, отец сидит (иногда наоборот), сожитель, брат-сват мужа или сожителя — часто также отсидевший, разнокалиберные прочие родственники той же социальной среды и образовательного уровня, дети обоих полов и разных возрастов, кошки, собаки, хомяки, попугаи. Сам виновник инспекторской проверки, как правило, отсутствует – что ему тут делать?
В этой связи главный вопрос — а что, собственно, тут делать добровольным народным дружинникам-каратистам? Ответ: пытаться по возможности внятно объяснить плохо соображающим взрослым основные правила социалистического общежития и принципы обустройства коммунально-бытовой среды как социальной базы для воспитания подрастающего поколения. При необходимости пристыдить, пригрозить, вызвать, сдать. Но это при необходимости. Обычно всё заканчивалось более-менее благополучно, если не считать мерзейшего осадочка, остающегося в глубине души каждого «инспектора» после каждой такой «инспекции».
Самыми короткими – с шести до семи часов вечера – и при этом весьма заморочными были рейды «с целью выявления и пресечения случаев продажи винно-водочной продукции несовершеннолетним покупателям». Метода была проста. Дружинники, также группами по четыре-пять человек, рассредоточивались по торговому залу продуктового магазина, сохраняя при этом зрительный контакт друг с другом, и изображали из себя обычных покупателей, выбирающих товар.
Впрочем, кое-что их отличало от рядовых посетителей торгового учреждения. А именно – явно завышенный запрос к товару, каковой запрос государственная торговая сеть ну никак не могла удовлетворить: они брали товар, внимательно рассматривали его, изучали всё, что написано на упаковке, и клали обратно на полку, переходя к следующему. Их продуктовая корзина оставалась пуста на протяжении всего вояжа по торговым площадям. Очень странные покупатели, сказал бы внимательный наблюдатель, но такового в сей вечерний час в магазине не обнаруживалось.
На самом же деле дружинники-особисты, маскируясь таким нехитрым способом, вели наблюдение с целью вот того самого «выявления». И, выявив наконец молодого, ничего не подозревающего человека, прихватившего пару бутылок портвейна, или, скажем, бутылку водки, подав друг другу сигналы глазами, как бы невзначай устремлялись за ним к кассе.
После совершения товарно-денежного обмена с пробитием кассового чека, как вещественного доказательства, блюстители молодёжной нравственности плотно обступали ошарашенного покупателя с требованием документально подтвердить совершеннолетие.
И вот тут начинала разворачиваться драма. Чаще всего никакого документа у начинающего потребителя алкогольных напитков при себе не было – кто же ходит в магазин с паспортом? Оставалось только, оказывая моральное давление на подозреваемого, полагаться на его устные показания. У рослых парней, выглядевших старше своих лет, было больше шансов убедить столпившуюся общественность в своей невиновности перед законом. От дружинников здесь требовалась бы проницательность психологов, но как раз психологов среди них и не обнаруживалось – их другому учили. Тогда бремя определения участи юного покупателя без паспорта целиком ложилось на плечи старшего группы. Варианта было, собственно, три: поверить и отпустить с миром на все четыре стороны; либо поверить, но проверить, сопроводив подозреваемого по месту жительства; либо вовсе не поверить и отправить бедолагу с нарядом ППС в Инспекцию по делам таких вот предположительно несовершеннолетних.
Как правило, при втором или третьем варианте многие ломались и начинали каяться и признаваться в совершённом антиобщественном деянии. И тогда оформлялось задержание, составлялись протоколы – в том числе на кассиршу, отпустившую запрещённый товар кому не положено. В воронку скандала втягивались и другие сотрудники розничной торговли: товаровед, заведующий торговым залом. Могли выдернуть из дома даже директора магазина. Общественность радостно негодовала – кто на подростка, кто на торговых работников, кто на дружинников. Много шума из практически ничего, сказал бы классик. Ничего не «ничего» – сказала бы Лариса Степановна, а очень даже тяжкое злодеяние: алкоголизация подрастающего поколения.
Кстати, в редком случае, когда подозреваемый в несовершеннолетии спокойно и с достоинством соглашался проследовать с дружиной охраны общественного порядка к себе домой – где и паспорт бы нашёлся, и родители могли бы подтвердить его полную потребительскую состоятельность, – ревностные стражи подростковой трезвости, чуть удалившись от торговой точки, отпускали своего конвоируемого к чёртовой матери. Никому не хотелось выглядеть идиотами в глазах его домочадцев и соседей.
И тогда список подвигов на сегодня можно было считать исчерпанным, группу распускать по домам, а старшему отправляться в ИДН писать рапорт: всё в порядке, пьяных нет. Но осадочек, опять же…


— 3 —

От ДК «Строитель», где отряд Юрия Николаевича остался выявлять беспорядки, до кинотеатра «Октябрь» было минут пятнадцать ходьбы.
– Как отец? – между делом поинтересовался Михаил Иванович, поравнявшись с Андреем – самым молодым членом добровольной народной спецдружины имени Чака Норриса. Сергей Викторович, Аркадий Васильевич и Азамат тянулись позади.
– Рыбачит.
– Давно на пенсию вышел?
– С сентября. В августе полтос стукнул – и всё.
– А что не остался на службе?
– Надоело. Да и спина…
Андрею не хотелось говорить об отце, чьё увлечение рыбной ловлей лишь пыталось маскировать его другое, менее безобидное увлечение. С рыбалки он всякий раз возвращался сильно уставшим, с характерным узнаваемым за версту запахом и целлофановым пакетом купленных возле магазина никому не нужных мёртвых окуней. Единственным выгодополучателем хобби отставного подполковника МВД был рыжий кот Симон.
– Ну да, у всех спина! – ввязался в разговор Сергей Викторович. Он был крепким мужчиной, с волевым лицом и широкими скулами.
– Да нет, правда! – вступился за отца Андрей.
– Да кто бы спорил, – Сергей Викторович был ироничен.
– А тебе, Викторыч, когда на пенсию? – осведомился Михаил Иванович.
– Мне не скоро ещё – в пятьдесят пять, горячий стаж. Да я и не пойду! Что мне дома делать?
– Отдыхать, Сергей Викторыч! – собеседников нагнали Аркадий Васильевич с Азаматом. – Радоваться жизни, расслабляться!
– Литробол не мой вид спорта, если вы об этом, – парировал правильный Сергей Викторович. – Я этой гадости сроду капли в рот не брал. И другим не советую.
– А другие и не спросили!
– Нет, ну по праздничку, чуть-чуть, для близиру, а?
– Для марафету тогда!
– Ладно, давайте по делу, – остановил досужую болтовню Михаил Иванович.
Разговор «по делу» адресовался Андрею, как дружиннику-дебютанту с новенькими, ещё негнущимися и никому, кроме отца с матерью, не показанными корочками.
– Как ты заметил, рейды у нас для всех общая обязанность, – начал инструктаж руководитель спецдружины. – Тут никакие протекции не работают.
– Даже для детей лейтенанта Шмидта! – съязвил с лёгким восточным акцентом Азамат, которого босс почему-то называл странным прозвищем Брюсли. Впрочем, шутку никто не поддержал.
– У тебя сегодня, стало быть, боевое крещение на все сто, – продолжал Михаил Иванович. – Дискотека – место бойкое, публика разгорячённая.
– Это тебе не бухариков по магазинам отлавливать, – подтвердил Сергей Викторович.
– Да и по домам народ квасит в целом мирно, – согласился Михаил Иванович. – Эксцессы случаются редко. А тут картина иная – всё может быть жёстче. Я не пугаю, но так, чтобы ты был готов, если что.
– Главное, ни во что не впрягайся, – посоветовал Сергей Викторович. – Мы сами справимся.
– Пока просто наблюдай, учись. – Михаил Иванович доверительно положил руку на плечо Андрея и заглянул в глаза. – Договорились?
Андрей кивнул. От ободрительных слов Чака Норриса ему спокойнее не стало. Ещё с утра, в предвкушении первого в жизни рейда ДНД, его охватило смутное волнение. Он постарался отвлечься, заняться повседневными делами. И в целом это удавалось неплохо, но… тупая, безотчётная тревога всё равно мало-помалу подтачивала душу. И вот теперь слова старших товарищей вогнали его даже в некоторое уныние. Может быть, ещё не поздно отказаться? Просто извиниться и уйти домой, раз от него тут и так никакого толку? И ну его к чёрту – всё это каратэ с его рейдами! Батя, конечно, обхохочется. Да и перед мамкой будет стыдно. Нет уж. Назвался бревном – полезай в топку.

Танцевальный зал, располагавшийся в правом крыле самого большого кинотеатра в городе, мерцал огнями всех цветов радуги через огромные рифлёные окна. Из его недр долетало гулкое ритмичное «тум-тум-тум-тум». Некоторое количество молодёжи толпилось у входа. В верхней одежде были те, кто очень хотел попасть внутрь, но не смог или не успел купить билет. Без верхней одежды – в лучшем случае в шапке – кучковались счастливые обладатели билетов, а стало быть, законные посетители мероприятия, вышедшие справить естественную нужду в никотине. При входе дежурили контролёры из комсомольско-молодёжного актива на общественных началах – Славик и Вадим.комсомольско-молодёжного актива на общественных началах – Славик и Вадим.
Бесцеремонно прорезав толпу у входа, Михаил Иванович сунул контролёрам в лицо удостоверение и, кивнув на своих спутников, бросил коротко:
– Эти со мной.
Контролёры молча расступились. Вслед дружине донёсся ропот:
– Припёрлись людям праздник портить!
– Подментованные шавки.
Андрей совсем упал духом.
Каратисты, оставив верхнюю одежду вместе с повязками ДНД в гардеробе у бабы Вари, без лишних разговоров под ритм «Ван-Вэй-Тикет» направились в зал – смешаться с толпой. Впрочем, эта задача была категорически невыполнима. В глазах угорающей под «Ирапшн» молодёжи взрослые мужики в костюмах выглядели даже не белыми воронами, а скорее жареными раками.
Некоторые озорники подобострастно здоровались с блюстителями порядка, всем своим видом демонстрируя, какие они примерные и трезвые. Это идиотическое представление вгоняло Андрея в краску, особенно когда он узнавал кого-то из своих знакомых по школе. Ему оставалось только делать вид, будто он вообще-то тут сам по себе — зашёл потанцевать (чего раньше за ним не наблюдалось).
Внезапно «Ирапшн» умолк и диск-жокей Костя – любимец всех городских красоток – провозгласил в микрофон своим очаровательно бархатным, с хулиганской хрипотцой, баритоном:
– А теперь, друзья, поприветствуем наших дорогих гостей! Этих мужественных парней!
Зал взорвался овациями, свистом и улюлюканьем.
– Настоящих героев! Охранителей общественного порядка и социалистической законности! – Костя возвысил голос, перекрикивая поднявшийся гам. – Девушки! Не упустите свой шанс! Белый танец! На наших звуковых дорожках неподражаемый Аль Бано и очаровательная Ромина Пауэр! Дамы приглашают кавалеров!
Со звуковых дорожек потёк в звуковые колонки столь узнаваемый в итальянской эстраде триолирующий синтезатор.
Девчонки заверещали, а самые отвязанные стали даже приставать – кто к Михаилу Ивановичу, кто к Сергею Викторовичу. Первый пытался отшучиваться, второй – проводить воспитательную работу. Азамат, хоть и был заметно моложе почтенных отцов, интересовал девушек в заметно меньшей степени, а Аркадия Васильевича с его лицом измождённого шахтёра-стахановца и вовсе побаивались – ещё утащит в преисподнюю!
Неподражаемый Аль Бано и очаровательная Ромина Пауэр запели про ангелов. Танцующие, слипшись попарно, принялись топтаться на месте, но Андрей этого всего уже не видел – он под такое не подписывался.
Оказавшись в фойе, дружинник-дебютант побродил туда-сюда, посидел на банкетке в уголке, опять побродил. За затворёнными дверями зала уже снова грохотало что-то ритмичное: «тум-тум-тум-тум». Он обратил внимание на кучку девушек, взволнованно что-то обсуждающих возле женского туалета. Как бы невзначай приблизившись и прислушавшись, он разобрал, что в туалетной кабинке некая Настя уснула в обнимку с унитазом, куда её перед этим стошнило.
– Танюха, тащи её к себе домой. Срочно! Пока эти не спалили, – донеслось до Андреева слуха, и он ощутил на себе косые взгляды. Это было мучительно.
– Да как я потащу? Она лыка не вяжет! – отбивалась Танюха.
– И обблевалась вся… дура! – подхватила третья деваха.
– Фу-у-у! – состроила брезгливую гримаску первая. – Натах, может, ты к себе заберёшь? Мы поможем!
– Ты чё, упала? У меня предки дома!
– Бли-и-и-н! Что делать?
– Закрыть её там. Пусть дрыхнет, пока эти не свалят.
Андрей снова кожей почувствовал колючее презрение.
Он решил выйти на улицу подышать, проветриться от всего этого душного, потного морока.

– Боисси, милок? – ласково осведомилась гардеробщица баба Варя, когда Андрей подошёл взять одежду.
– Да нет, вообще-то, – растерялся Андрей. – Чего здесь бояться?
Баба Варя пожала плечами.
– Которое твоё?
– Вон то, – Андрей показал пальцем.
Баба Варя принесла его пальто.
– Спасибо.
– На здоровье!
При чём здесь здоровье? Что за намёки! Андрею опять сделалось нехорошо и тревожно – как сегодня утром.
– А что, часто тут это… беспорядки?
– Ну бывают, – баба Варя как будто мялась. – Не часто, но бывают. Это смотря какая публика. Которая смирная, то ничего. А то…
– А какая сегодня публика? – Андрей не спешил одеваться.
Баба Варя покачала седой головой:
– Данилюк здесь, – она понизила голос, чтобы Данилюк, не дай бог, не услышал. – Комаров тоже. Слыхал?
– Нет.
– О-о-о! Самые фулюганы!
Андрея раздирало пополам: паника – убираться отсюда к чёрту! Нужны ему в его мирной жизни эти «фулюганы»? С другой стороны, стыд перед Михаилом Ивановичем, соратниками-каратистами, батей и матерью – дезертировал с поля боя, бросил товарищей! Андрей обречённо вздохнул. «Идущие на смерть приветствуют тебя, о Цезарь!» – проклюнулось в его уставшем мозгу. Нет, но товарищи ведь в обиду не дадут – они вон какие сильные, тренированные! Что им хулиганы? Да и ему было ведь велено «не впрягаться». То есть от него многого и не требуется. Авось пронесёт, отсидится в сторонке, если вдруг заваруха…
Он вернул пальто бабе Варе, немедленно снискав её уважение своей храбростью, и почувствовал мощный позыв в туалет.
В туалетной комнате для джентльменов курило несколько персонажей, не пожелавших мёрзнуть ради пагубной привычки на улице. Велась неспешная беседа, дым висел коромыслом. Справив нужду, Андрей покинул кабинку и направился к умывальнику освежить руки и лицо. По привычке он хотел взглянуть на себя, но зеркала над раковиной не обнаружил – лишь прямоугольное пятно светлой старой краски на его месте.
Он, чуть наклонившись, отвернул кран, из которого побежала желтоватая струйка, и в этот момент получил мощный удар в спину – аккурат между лопаток. Андрея бросило вперёд, и он ударился лбом точно в то место, где когда-то было зеркало, моментально уяснив для себя причину его отсутствия. Оглушённый Андрей, едва отпрянув от умывальника, попытался было обернуться, чтобы разглядеть обидчика, но тут же получил сильнейший, хорошо поставленный удар в скулу. Его опять бросило на стену. Следующий удар был ногой в голову. В глазах потемнело, брызнули искры. Он рухнул на пол, и по нему заходили тяжёлые ботинки – несколько пар. Пинали жестоко, куда попадало. Оставалось только скрючиться в позе эмбриона, закрыть лицо руками и ждать, пока эта экзекуция закончится.
– На, падла! На, сука, получи! Гнида ментовская! Паскуда! Сдохни, тварь! На! На! – объясняли пинающие суть происходящего пинаемому.
Экзекуция закончилась, как и всё в мире рано или поздно заканчивается. Торопливый топот стих. Андрей ещё с минуту лежал не двигаясь. Затем он с трудом поднялся – всё тело ныло, лицо горело. В голове – чёрный туман, в ушах – погребальный звон. Туалетная комната для джентльменов была пуста.


— 4 —

Андрей, пошатываясь, вышел в фойе. Здесь кое-что изменилось – стало довольно людно и шумно. Парни были возбуждены, девчонки напуганы – все смотрели на двери зала, откуда доносились звуки, несколько иные, чем ранее. К Костиным звуковым дорожкам примешивались мужские ожесточённые крики и женский визг. Вдруг двери распахнулись. На пороге появился здоровенный детина, на котором, как два алабая на медведе, повисли слева Аркадий Васильевич, пытающийся провести удушающий, а справа Брюсли, безуспешно заламывающий его дюжую руку за спину. «Данилюк», – догадался Андрей. Почему не Комаров – леший его знает.
Девчачий визг многократно усилился. Данилюк рычал, скалил неровные зубы и вращал выпученными на красной физиономии глазами. Его выбившаяся из брюк рубаха была немного разодрана. Следом появился Чак Норрис и кружным манёвром забежал во фронт дебоширу, выбирая момент и способ положить конец борьбе. С тыла Сергей Викторович сдерживал напирающую из зала толпу.
Михаил Иванович бросил беглый взгляд вокруг – то ли для прояснения оперативной обстановки, то ли в поисках пропавшего Андрея. Прояснил ли босс обстановку – осталось неизвестным, но Андрея нашёл! И стал как вкопанный. Его лицо изумлённо вытянулось, а в следующее же мгновение исказилось гримасой ярости. И, уже не выбирая ни момента, ни способа, матёрый каратека пробил медведю-Данилюку короткий и резкий маэ-гери в солнечное сплетение со своим фирменным звонким «Йу!»
Испустив сдавленный, почти предсмертный рёв, зверь согнулся пополам, выскользнув из удушающего и одновременно освободив правую руку. Он опустился на колени и завалился набок, держась за живот и грудь. Его лицо стало багровым, туша конвульсивно дёргалась, рот открывался. Воздух в лёгкие не поступал. Вокруг стало тихо. Даже музыка в зале смолкла.
– Варвара Егоровна, – прозвучал голос Михаила Ивановича, – вызывайте наряд. У нас, похоже, уголовкой пахнет. И дежурного администратора сюда.
Командир окинул суровым взглядом притихших танцоров.
– Так, народ! Возвращаемся все в зал, продолжаем культурный отдых. Я подчёркиваю: культурный отдых! До прибытия наряда и установления всех обстоятельств никто заведение не покинет. Аркадий! Блокировать выход.
Народ, недовольно бормоча, двинулся в зал, но танцевать уже никому не хотелось.
– Какой там отдых? Весь праздник людям испортили. Фашисты. Без вас лучше было. Звери, – доносился сдержанный ропот.
– Кто тебя так уделал? – взгляд тренера на дебютанта-ученика был полон тревоги и сочувствия.
– Не знаю я… не видел, – Андрей вопросительно посмотрел на приходящего в себя Данилюка.
– Да нет, – перехватил его взгляд Михаил Иванович. – Этот в зале был всё время. Не бузил бы, всё нормально закончилось!
Последняя фраза была адресована уже скорее усмирённому медведю.
– Кто это сделал? – Чак Норрис схватил Данилюка левой рукой за вихры и энергично запрокинул его голову. – В глаза смотри!
– Откуда мне знать! – выдавил детина.
– Придётся узнать! – зашипел босс. – Не узнаешь, на тебя повешу, понял?
– Комаров это! – вмешалась Варвара Егоровна, только что отзвонившаяся в милицию. – Из туалета как вышел, одёжу забрал и удрал со своими дружками.
– Так, ну всё! Залетел на десятку, подонок! Давно напрашивался. Наряд по месту жительства!
– Да не, Миш! – возразил Сергей Викторович. – Он дома теперь долго не появится, ты что!
– Ну значит в розыск, – Чак Норрис был зол. – Насильственные действия в отношении внештатного сотрудника, в составе группы лиц, по предварительному сговору с причинением тяжкого вреда здоровью…
– Думаю, хулиганство с причинением лёгкого вреда… максимум до года, – урезонивал его Сергей Викторович, – ещё что медосвидетельствование покажет.
– Тогда своими руками задушу!
Пока ждали наряд ППС, Андрей немного пришёл в себя и между делом заглянул – не без опаски – в большое зеркало, что висело возле гардероба. Да, было чему ужаснуться. На лбу вскочил шишак, левый глаз заплыл, огромная гематома обещала завтра разукрасить половину физиономии в синий. Кровь, немного набежавшая из носу, была размазана по щекам. По всей одежде – следы ботинок, грязь и окурки с давно не мытого туалетного пола. Красавец! Его мутило, он присел на банкетку под зеркалом.
Не столько тяжкий вред был нанесён здоровью внештатного сотрудника (если разобраться, Сергей Викторович прав, ничего страшного: кости целы, члены в комплекте, потеря крови… да и говорить не о чем), сколько адское унижение всяческого человеческого достоинства! До скрежета зубовного Андрей ненавидел сейчас всю эту шпану, которой только бы колбаситься под дрянную быдляцкую попсу! Ему дико хотелось отомстить, и даже не персонально Комарову, а всем вообще. Ну, или хоть кому-то из этой стаи, которая выбирает себе таких вожаков, как Комаров. Или как вот этот – Данилюк.
– Михал Иваныч. Там, в женском, одна у унитаза спит. Пьяная, – наябедничал Андрей.
– Мразь! Подонок! – донеслось со стороны туалетов.
Оказалось, что кучковавшиеся там девчонки не ушли в зал со всеми, а продолжали караулить свою подругу. Андрей был сам себе гадок.
Михаил Иванович без лишних слов и тени смущения прошёл в дамскую и выволок оттуда, словно тряпичную куклу, бесчувственную Настю. Её усадили на вынесенный из гардероба стул, подпёрли Азаматом, чтоб не свалилась и брызнули в лицо водой. Девушка вздрогнула, поморщилась, что-то промычала и приотворила небесно-голубые мутные очи.
– Ты что ж так дико ужралась, мать? – бесцеремонно наехал Чак Норрис.
«Матери» было лет пятнадцать от роду. В задумке Господа Бога она должна была быть невероятно красивой, но образ жизни её – такой ещё недолгой – уже вносил свои коррективы в первоначальный проект.
– У неё горе! Её парень бросил! – вступилась за подругу Танюха – одна из тех, что несли вахту у сортира.
– И с горя пошла отплясывать! Всем бы так горевать! – язвил главный дружинник. – Как фамилия, где живёт?
– Зачем вам?
– Что значит зачем? Вызовем второй наряд, отправим домой к родителям.
– Ой, не надо! – заверещали подружки. – Пожалуйста, не надо! Её отец убьёт!
– Не убьёт. А убьёт – сядет! – успокоил босс.
– Ну пожалуйста! Ну Михаил Иванович! – умоляла Танюха. – Разрешите, я её к себе заберу! У меня мама добрая, она ничего её родителям не расскажет!
– Не положено, – отрезал Михаил Иванович. – Ты ей кто?
– Подруга… старшая. Она мне как сестра! Ну, Михаил Иванович,  родненький!
– Нет! Так не пойдёт. Только по месту жительства. – Родненький блюститель порядка был неумолим.
– Не-е-ет! – завыла Танька, падая на колени. – Ну пожа-а-алуйста! Её отец точно убьёт! Он партийный работник, знаете какой зверь!
– Как фамилия!
– Свинягин.
– Оп-па! Партактив комбината отметился.
– Да.
– Замечательно!
Андрею показалось, что в голосе босса проскочили нотки не то злорадства, не то издёвки. А скорее – и то и другое.
– Значит, пока папа, не покладая рук, строит светлое будущее для доченьки, – раскладывал на пальцах Михаил Иванович, – доченька по танцулькам шляется, пьянствует, ходит по рукам!
Аркадий Васильевич, стерегущий двери на улицу, посторонился, пропуская в фойе прибывший наряд ППС – троих молодцов в униформенных куртках на меху и с кокардами на шапках-ушанках. От них дыхнуло зимней свежестью.
– Что тут происходит? – бросил молодой лейтенант – старший наряда, растерянно изучая глазами обстановку.
И было чему подивиться.
На низком подоконнике, среди расставленных вазонов с геранью и пальмами, располагался крепко потрёпанный угрюмый детина лет восемнадцати-девятнадцати. Над ним сурово нависал крепкий мужчина, видимо персональная охрана. Напротив него – у гардероба – сидело на стуле тихо икающее юное создание с остекленевшим взглядом в никуда. Личико её было богато декорировано губной помадой, тушью и тенями в стиле традиционных папуасских синг-синг. С одной стороны её подпирал худощавый молодой азиат, с другой фиксировала на месте седенькая старушка. Рядом крутилась заплаканная девушка. Вурдалацкие потёки из глаз превращали её в демоническую личность. Далее по ходу испытующего лейтенантского взора, справа от гардероба располагался на банкетке под зеркалом щуплый молодой человек. Его лицо да и весь внешний облик также не говорили о благополучии их обладателя (см. выше). Посреди всей композиции пружинисто похаживал сам Чак Норрис, придавая странной сцене объём и завершённость.
– Руководитель спецотряда добровольной народной… – Михаил Иванович начал было представляться как положено, по форме, доставая из внутреннего кармана удостоверение.
– Да знаем вас, – перебил летёха, улыбнувшись (ну ещё бы! в УВД Михал Иваныча всякая собака знает – звезда!), однако тут же осёкся: – Старший наряда ППС, лейтенант милиции Разуваев.
Михаил Иванович быстро ввёл наряд милиции в курс дела: рейд от ИДН с целью выявления-пресечения, асоциальное поведение совершеннолетнего Данилюка в танцзале, предупреждение, грубость, агрессия, задержание; тем временем групповое избиение в туалете дружинника при исполнении – предположительно совершеннолетним Комаровым со товарищи, каковая группа с места совершения правонарушения смылась в неизвестном направлении; попутное обнаружение в туалете несовершеннолетней Свинягиной (да-да, дочь того самого) в состоянии сильного алкогольного опьянения.
Подъехал ещё один наряд – двое сержантиков. Патрулировали неподалёку, услышали по рации. Очень кстати. Решили этим нарядом отправить Настю домой – сдать на руки родителям.
– Всё! Ей конец, – разрыдалась опять Таня. – Возьмите меня с собой! Ну пожалуйста! Я адрес знаю, я всё её родителям объясню! Ну пожалуйста! Я совершеннолетняя! Они меня послушают!
– Возьмите, парни, – ходатайствовал Михаил Иванович, – под мою ответственность. А то, знаете, батя на расправу больно скор.
– Так вот, попадёт ещё под горячую руку, не дай бог, – засомневался лейтенант Разуваев.
– Смотри, самой влетит! – стала отговаривать Таню Варвара Егоровна. – Скажут – не уберегла, а ещё старшая подруга.
– Пусть на мне лучше сорвутся, Настьке меньше останется! – упрямилась старшая подруга.
– Надо тебе за чужие грехи огребать? – вдруг встрял Сергей Викторович. – Ты что – Иисус Христос в женском обличье?
– Да при чём здесь… – заупрямилась Таня, бросив неприязненный взгляд на правильного дружинника.
– А как же ты её проворонила-то в самом деле? – допытывался старший ППС-ник.
– Да она не со мной была! – оправдывалась Таня. – Я позже пришла, когда она уже…
– Ладно, – подвёл итог Михаил Иванович. – Где была, с кем пила – это она Дубровской завтра расскажет, а сейчас забирайте.
Задремавшее было небесное создание встрепенулось, обвело присутствующих недоумённым взглядом и подало голос, еле ворочая языком:
– Чо вы тут все разорались, на… Ик! Где Колян?
Кто таков был этот Колян и где в данный момент он мог находиться, никто не знал. Почти никто.
«Оно ещё и разговаривает», – подумал Андрей, брезгливо глядя на Настю.
– Какой тебе Колян, мать? – усмехнулся Михаил Иванович. – Ты себя в зеркале видела?
– Заткнись, на… – прошипела Настя, и затем громко, но так же плохо выговаривая слова, пояснила: – Где эта сволочь Комаров?
Лицо Чака Норриса вытянулось – уже второй раз за сегодняшний вечер. Он перевёл вопросительный взгляд с Насти на Таню – тот самый? Таня горестно кивнула и сердито посмотрела на Андрея.
– Во-о-он оно что! – протянул тренер каратистов. – Шекспировские страсти!
– Они у кого-то дома, на вечеринке разругались сегодня, – стала объяснять Танюха. – Он сказал, что между ними всё кончено, она истерику закатила, он со своими на дискотеку ушёл… а её там успокаивали… она напилась. И припёрлась сюда за ним, разборки устраивать, а он от неё прятался. А потом её развезло… да она ещё тут накатила. Дура!
– Сама ты дура! – закричала Настя. – Я от него беременна, бл…! А он… сука!
Настя залилась пьяными слезами. Таня схватилась за голову.
– Я этого не знала! – проговорила она.
– Ой, девонька! – запричитала Варвара Егоровна, качая седой головой. – Как же тебя так угораздило с фулюганом этим спутаться! Ой, беда, беда!
– Ну, это уже почище, чем нападение на дружинника, а, лейтенант? – Михаил Иванович торжествующе повернулся к Разуваеву.
– Сто девятнадцатая, – проконсультировал лейтенант. – До трёх лет. Ну, если по совокупности, то пятёрочка может и набежит.
– И только-то? – Чак Иванович Норрис был раздосадован. – Нет, точно задушу. Теперь вы оба! – обратился он к контролёрам-комсомольцам Славику и Вадиму. – Объяснительную в Горком, как и почему допустили в заведение несовершеннолетнюю в пьяном виде. И почему у вас тут алкоголь проносят? Вы для чего у входа поставлены? Здесь вечер культурного отдыха, или пьяные оргии?
Дав всем нагоняй, Михаил Иванович немного успокоился. Настю отправили домой со вторым нарядом ППС и предписанием завтра явиться с родителями в ИДН к Дубровской для дачи показаний. Демоническая Таня, даже не умывшись, уехала с ними.


— 5 —

Из танцзала музыки не доносилось – видимо, всем давно было не до танцев. Дверь чуть приоткрылась, и в неё просунулась девичья голова:
– Можно мы домой пойдём?
– Всем оставаться на месте до окончания следственных действий! – отрезал начальник народной дружины, хотя никаких таких действий не предполагалось. Здесь и следователя-то никакого не было, и вызывать его никто не собирался. Просто Михаил Иванович любил иной раз нагнать жути, чтоб боялись.
– Не, ну начальник! Мы тут чо, в заложниках? – в дверном проёме показалась вторая голова – лохматая, юношеская.
– Закрой рот, а потом дверь! – рявкнул Чак Норрис. И уточнил: – С той стороны.
Данилюк, пересаженный с подоконника на стул, освободившийся из-под Насти, с презрительной гримасой наблюдал за происходящим и ожидал, что будет дальше.
А дальше лейтенант Разуваев стал устанавливать его личность и прояснять прочие обстоятельства, записывая всё в служебный блокнот: Данилюк Василий Иванович, 1965 года рождения, русский (даром что Данилюк), беспартийный, не учится, не работает, состоял на учёте в ИДН до совершеннолетия, неоднократно привлекался к административной ответственности; нарушал общественный порядок в танцзале, грубил дружинникам, оказал сопротивление и т. д.
– Герои, – вдруг усмехнулся он. – Полиция нравов. Такие все идейные, куда деваться! Такие честные, хоть икону с них малюй.
– Разговорчики, Данилюк, – пригрозил главдружинник.
– Самим-то не противно?
– Противно! – подал голос молчаливый Брюсли. – Противно с такими, как ты, возиться.
– А чё ты сюда припёрся, чучмек?
На это оскорбление Азамат вспыхнул и угрожающе надвинулся на Данилюка, словно собираясь его вздуть.
– Попридержи язык! – прикрикнул Михаил Иванович, отстраняя Азамата рукой.
– Не, а чё? – не унимался Данилюк. – Прихо;дите, праздник людям портите. Кто вас сюда звал?
– Это такие, как ты, праздник портят! – вступил в перепалку Сергей Викторович. – А мы порядок наводим!
– А давайте народ в зале спросим, кто им всё испортил, а? – упирался Василий, – и от кого все беспорядки? Шакалы!
– Придержи язык, мразь! – Чак Норрис опять закипал.
– А то что? – раззадорился хулиган Данилюк. – Опять втроём одного ломать будете? Герои бл…! Ну давай, ударь! С вертушечки! Покажи пару приёмчиков! Тебе не привыкать человеческое мясо отбивать!
Михаил Иванович заиграл желваками.
– А Санёк-то твой где, а? – разошёлся хулиган Данилюк окончательно. – Чё ты его, алкаша, не воспитываешь? Со своей семьёй сперва разберись, потом приходи – других жизни учи! Или за воспитание своих отгулов не дают?
Подлец Данилюк попал в нерв. Свои, в узком кругу, знали, что пасынок Михаила Ивановича Саша – двадцатишестилетний забулдыга – проходит двухгодичный принудительный курс в лечебно-трудовом профилактории. Но узнать, что это стыдное обстоятельство уже стало предметом насмешек городской шпаны, было невыносимо. Михаила Ивановича обожгли воспоминания о Сашиных подвигах: как заваливался домой среди ночи и не давал никому уснуть; как утаскивал из дома ценные вещи и продавал за бесценок; как пропадал по нескольку недель невесть где, пока не обнаруживался наконец в городском вытрезвителе в совершенно невменяемом состоянии. Ни вшивание «торпеды», ни лечение в наркологическом диспансере – ничего не помогало. Как будто в Саше была запущена программа самоуничтожения.
Самой большой драмой в этом во всём было то, что Михаил Иванович никак не мог отвечать за воспитание своего пасынка, который достался ему уже взрослым, сформированным алкоголиком, рождённым Машей в семнадцать лет – по залёту и неизвестно, от кого.
– Какая же ты мразь, Данилюк, – видно было, что Михаилу Ивановичу стоило неимоверных усилий совладать с собой.
– А ты меня задуши! Вместе с Комаровым! – ёрничал Василий.
– Знаешь, где Комаров? – спросил его доселе молчавший лейтенант.
– У тебя на бороде, – честно ответил Данилюк, хотя никакой бороды у лейтенанта Разуваева не было.
– Не паясничай, Данилюк! – прикрикнул Михаил Иванович. – Спрашивают, отвечай! Где он может скрываться?
– Разве я сторож брату моему?
– Брату? – не понял летёха. – Комаров… двоюродный что ли? Или сводный?
– Молочный, бл…! – ерепенился Данилюк.
– Да это он Каина цитирует, – пояснил начитанный Сергей Викторович.
– Ну чисто Каин! – проворчала Варвара Егоровна.
– А ты ну чисто Авель! – набросился вдруг хулиган на Сергея Викторовича. – Весь такой образцовый! А младшая твоя что? Тоже на учёте у Дубровской чалится! В школьной раздевалке по карманам шарила, мелочь выгребала – скажи, что нет! Сколько натырила? Рублей сто за полгода? Ты народу ущерб-то возместил? Авель!
Теперь пришла очередь Сергея Викторовича играть желваками.
– Не твоё дело!
– Ну да. Ну да. Не моё, – изобразил смиренную покорность Данилюк. – Зато твоё дело ходить тут, мораль всем читать.
– Ладно! – лейтенант Разуваев захлопнул блокнот и убрал его в служебную планшетку. – Поехали!
– Гагарин, бл…! – заржал Данилюк.
– Варвара Егоровна, – не обращая уже внимания на его выходки, распорядился начальник патруля, – выдайте гражданину его верхнюю одежду.
Получив пальто и шапку, гражданин Данилюк в сопровождении сержантов ППС проследовал на выход. В дверях он столкнулся со всё ещё стоявшим на боевом посту Аркадием Васильевичем. Тот посторонился, пропуская конвой. Поравнявшись с ним, Данилюк вдруг рявкнул ему в самое лицо:
– И про твою шалаву всё знаю! – и злобно расхохотался. – Как со стройбатовцем-чуркой на стройке нюхалась! Весь город знает!
Лицо стахановца-Василича моментально почернело, как только что из забоя, и исказилось бешеной злобой. Он, сжав кулаки, бросился на распоясавшегося хулигана и патрульным пришлось заслонять его собой. Михаил Иванович с Азаматом не без труда затащили коллегу обратно в фойе и усадили на стул.
– Чабанёнка-то как назвал? – доносился с улицы голос Данилюка. – Миретом, или Сапаром? А? Сапар-джан!
Хлопнула дверь милицейского «Бобика», заурчал мотор. Василий Иванович Данилюк отбыл в медвытрезвитель.

В фойе все молчали. В зале за дверью тоже было тихо.
– Да. Вот тебе и боевое крещение, – нарушил наконец молчание Михаил Иванович, обратившись к Андрею. – Тебе бы в травмпункт, побои снять.
Андрей промолчал. Ему не хотелось ничего снимать. Поняв его молчание как согласие, босс направился было к телефону, вызвать скорую.
– Не надо, сам дойду, – ответил Андрей.
– Да куда ты такой пойдёшь? – запричитала Варвара Егоровна. – Ты посмотри на себя!
Андрей и так знал, что выглядит неважно – один глаз уже полностью заплыл и ничего не видел, разбитая губа тоже опухла, нос болел, голова разламывалась.
– Ничего. Темно уже, не видно, – Андрей стоял на своём. – Пройтись хочу. Подышать.
– А и то верно! – тут же согласилась добрая старушка баба Варя и подала ему верхнюю одежду.
– Откуда этот гад всё про всех знает? – Андрей сам не понял, зачем он задал этот крайне неудобный и даже неуместный сейчас вопрос. Он точно не хотел об этом спрашивать, понимая, что его коллегам и так погано на душе. То ли любопытство взяло верх, то ли голова плохо соображала. Так или иначе, он спросил. Причём спросил, не адресуя вопрос ни кому конкретно. Так, в пустоту.
– От Комарова, – вдруг раздался тихий девичий голос.
Две девочки, о которых в пылу страстей все давно забыли, всё ещё испугано жались возле туалета.
Внимание присутствующих сосредоточилось на неожиданной свидетельнице.
– А ну, иди сюда, – приказал командор Михаил Иванович. – Как тебя зовут?
– Лена.
Лена и её подружка Наташа боязливо вышли в фойе.
– Так, Лена, – продолжил допрос главдружинник. – Ты Комарова знаешь?
– Я Настю знаю.
– С Настей всё понятно. – Михаил Иванович, наклонившись к маленькой Лене, пытался говорить с ней мягко, почти по-отечески. – Откуда у Комарова такие сплетни? Ведь это оговор, понимаешь?
Лена послушно кивнула.
– Это оскорбление чести и достоинства советского дружинника, хранителя правопорядка, понимаешь?
Лена испуганно кивнула.
– За распространение таких слухов знаешь, что бывает?
Лена ещё более испуганно замотала головкой.
– Не знаешь. То-то и оно.
Михаил Иванович выпрямился.
– Статья сто девяносто два. До года исправительных работ.
Лена заморгала и собралась заплакать.
– Да ладно вам, Михал Иваныч, девчоночку-то пужать! – вступилась за Лену баба Варя.
– Откуда у Комарова эти ложные сведения? – строго спросил Михал Иваныч.
– От Насти, – дрожащим голоском ответила Лена.
– А она от отца всё слышит, – пояснила Наташа.
– От Свинягина, – уточнила Лена.
Повисла тишина.
«Вот тебе и ложные сведения», – подумал Андрей и вышел на улицу.
– Азамат! – донёсся вслед голос Михаила Ивановича. – Проводи.
– Не надо! – крикнул Андрей. – Сам дойду, сказал же!
И ускорил шаг. Похолодало. Снег скрипел под ногами. Город был почти пуст. В окнах горели уютные огни, вдоль улиц – фонари на столбах.
Да, осадочек… осадочек. Гаденький такой. Не «осадочек» – иловые завалы! Куча дерьма. Это что, после каждого рейда так? Не высока ли цена? Что от тебя останется через пару лет такого «правопорядка»?
Да всё нормально останется. Без соплей!
Андрей представлял уже себе, как через пару лет, а может и раньше – да конечно раньше – он сам, один всех этих подонков уделает. Комарову персональный маэ-гери в солнечное сплетение… нет, лучше уширо-маваши-гери: «Йу!» – с вертухи в хлебало! На, тварь! И всю его банду – на! на! на!
Он сам не замечал, как его руки-ноги непроизвольно подёргиваются при каждом воображаемом сокрушительном ударе. И Данилюку тоже вломит так, что родная мать не узнает – на, гнида! Остальное неважно. У мужиков своя жизнь, у него своя.
Андрей умыл лицо снегом, стало лучше. Голова немного просветлела. Он шагал по ночному городу, не зная куда. Точно не в травмпункт.