Небо над пропастью. Глава 18. Последний дар

В тот день у Риты с самого утра было неспокойно на душе. Магазин «Русские корни» уже довольно давно стоял на центральной улице их провинциального городка, и дело шло бойко — женщина, которая умеет разговаривать с травами и не обманывает покупателей, быстро обрастает постоянными клиентами.

Но Рите этого было мало. Она чувствовала, что её настоящая жизнь — там, в Москве, — ещё не закончена. Просто поставлена на паузу.

Рита тщательно обдумывала планы по возвращению в Москву, но не была уверена.

Да и магазин, ее любимое детище, пока не отпускал. Рита привыкла всё делать обстоятельно, всё на совесть, своими руками. Они с бабушкой сидели на кухне, перебирая сушёные травы для новой партии сборов.

В дверь постучали. Бабушка, кряхтя, поднялась и пошла открывать. Вернулась она с конвертом в руках — плотным, желтоватым, с иностранными марками.

— Это тебе, — сказала она и положила конверт на стол. Голос её прозвучал странно — то ли с надеждой, то ли с застарелой обидой.

Рита взглянула на обратный адрес и замерла. Италия. Римини. Тот самый город, откуда мама присылала открытки два раза в год — на Новый год или на Ритин день рождения. Но сегодня не было ни того, ни другого.

— От мамы? — тихо спросила она.

Бабушка молча кивнула и отвернулась к плите.

Рита осторожно вскрыла конверт. Внутри лежала открытка — глянцевый вид на Адриатическое море, пальмы, белые зонтики. На обороте — несколько строк ровным, почти канцелярским почерком.

«Дорогая Рита! Поздравляю тебя с прошедшим днём рождения. Извини, что поздно — была в отъезде. Надеюсь, у тебя всё хорошо. У меня всё замечательно. Виктор передаёт привет. Мама».

Рита медленно опустилась на табурет. В горле стоял ком.

— «Виктор передаёт привет», — прочитала она вслух. — Бабушка, она даже не спросила, живы ли мы. Даже не поинтересовалась, как ты себя чувствуешь.

Бабушка не оборачивалась, но плечи её напряглись.

— Она всегда была такой, — глухо сказала она. — Ещё когда с первым мужем жила. Лишь бы всё красиво было, лишь бы люди ничего плохого не сказали. А что внутри — ей дела нет. Твоя мать никогда никого не любила, кроме себя.

Рита смотрела на открытку. Зеленые пальмы, голубое море, белые зонтики на берегу. Чужой, красивый мир, в котором её матери нет дела до того, что у дочери был ребёнок, что её чуть не убили, что она потеряла всё и начала жизнь заново.

— Я хотела ей написать, — тихо сказала Рита. — Когда вернулась. Хотела спросить совета. Как жить дальше. Как суметь простить. Как не стать такой, как те, кто меня предал.

— И что ж не написала? — спросила бабушка.

— Потому что знала, что она не ответит. Или ответит вот так. — Рита кивнула на открытку. — «У меня всё замечательно. Виктор передаёт привет».

Она поднялась, подошла к плите и обняла бабушку со спины — осторожно, чтобы не напугать. Бабушка замерла на секунду, а потом накрыла её ладонь своей.

— Ты у меня одна, — прошептала Рита. — Только ты.

Бабушка ничего не ответила, но по её щеке скатилась слеза.

Вечером Рита сидела у окна и смотрела, как закатное солнце красит городские крыши в оранжевый цвет. Она достала из комода старую фотографию — единственную, где мать держала её на руках, ещё совсем крошечную. Мать на снимке улыбалась, но даже тогда, в том далёком дне, улыбка её была обращена не к дочери, а куда-то в сторону, в объектив, в будущее, где Риты не было.

— Когда-нибудь я приеду к тебе, мама, — тихо сказала она. — Не ради мести. Просто спросить — почему. Почему ты ни разу не оглянулась.

Она убрала фотографию обратно. Слёз не было. Только лёд, который сковывал сердце, и пламя, которое гнало её вперёд.

Через два месяца бабушка, заметно постаревшая и высохшая, но всё ещё бодрая, вдруг вспомнила о том самом переводе. Она долго рылась в комоде, пока не нашла старую сберкнижку. Со вздохом облегчения она протянула её Рите.

— Вот, возьми. Тут деньги. Ещё когда ты... когда тебя не было, пришёл перевод. Крупный. От кого — не знаю, отправитель не указан. Но я эти деньги сохранила. Думала, на твои поиски пойдут, если не вернёшься. А раз вернулась — стало быть, тебе.

Рита взяла книжку, открыла. Сумма заставила её опуститься на стул. Таких денег она не держала в руках никогда. Хватило бы и на квартиру в столице, и на раскрутку небольшого салона.

— От кого же это? — прошептала она, хотя в груди уже шевельнулась смутная догадка.

— Не знаю, — ответила бабушка. — Но знаю, что эти деньги тебе пригодятся.

— Бабушка, давай купим тебе что-нибудь?

— Нет! — твёрдо сказала бабушка. — В гробу карманов нет. Эти деньги — твои. Поезжай в Москву, девочка моя. Нечего тебе здесь прозябать.

Однако день возвращения в Москву Рита решила отложить. Сначала — навести порядок здесь, убедиться, что бабушка чувствует себя хорошо, укрепить дело, подготовить помощницу. А потом — рвануть в столицу и начать всё заново. Так она думала.

Наступило завтра. И послезавтра. Прошла неделя. Рита работала в магазине, помогала людям, училась владеть даром. Бабушка снова хлопотала по дому, ворчала, курила свой «Беломорканал» и всем соседкам рассказывала, какая у неё замечательная внучка.

А потом всё кончилось.

Это случилось ночью. Рита проснулась от странной тишины — такой глубокой, что в ней тонули все звуки. Она бросилась к бабушкиной кровати и увидела её лежащей с открытыми глазами. В комнате пахло ландышами — теми самыми духами «Быть может», которые мама дарила когда-то.

— Бабушка? — тихо позвала Рита.

Ответом была тишина.

Она опустилась на колени перед кроватью и взяла бабушкину руку в свои. Пальцы, ещё не успевшие остыть, были сухими и лёгкими. На безымянном пальце тускло поблескивало старенькое серебряное колечко. Рита прижалась к этим пальцам губами и просидела так до самого рассвета, не плача, не шевелясь, слушая, как в груди растёт и ширится холодная, звенящая пустота.

Хоронили бабушку через два дня. Рита не ожидала, что придёт столько народу — соседи, бывшие коллеги, женщины, которым бабушка когда-то помогала, просто незнакомые люди из их двора. Они подходили, говорили слова, смотрели с сочувствием. И в каждом взгляде Рита читала: «Мы знаем, что ты не воровка. Мы всегда знали». Но никто не сказал этого вслух — боялись гнева Ирины Евгеньевны, боялись сплетен, боялись за своих детей.

Мать не приехала. Прислала открытку с соболезнованиями — те же пальмы, то же море, те же ровные, почти канцелярские строчки. Рита прочитала её и разорвала на мелкие клочки.

Когда комья земли застучали по деревянной крышке, Рита не заплакала. Она стояла с прямой спиной, в новом строгом чёрном платье, и смотрела в одну точку. Кто-то из старух шепнул: «Крепится». Но она не крепилась. Она просто исчерпала все слёзы до дна, и оставила свою боль далеко внутри.

После поминок, когда гости начали расходиться, к Рите подошла незнакомая женщина — немолодая, но статная, с цепким, внимательным взглядом. Она не была похожа на соседку или бывшую коллегу. Чужая.

— Ты — Рита, — сказала она, не спрашивая, а утверждая. — Внучка.

— Да, — ответила Рита, вытирая руки о передник. — Вы знали бабушку?

— Знала. Давно. Она была начальницей в нашем профилактории, когда мне было лет двадцать. Ох, и женщина была — мужики перед ней по струнке ходили. Властная, строгая, принципиальная.

Рита молчала, ожидая продолжения. Женщина опустилась на табурет, не спрашивая разрешения.

— Только это всё внешнее было. Внутри у неё своя беда сидела, она её глушила как могла. Я ведь помню, как она исчезла потом. Никто не знал, куда делась. Думали, запила. А я знала. Мне её мать рассказала, царствие ей небесное.

Женщина перекрестилась и продолжила:

— Тогда ещё жили они в казармах, с мужем. Тот из себя весь правильный был, а на деле — изверг. Хотел её извести. Не бил, нет — он тоньше работал. Однажды она проснулась ночью, а он стоит над ней, рост меряет. Веревочкой. Она испугалась до жути, а он: спи, спи. Потом добрые люди ей подсказали, что ту веревочку в землю закапывают, чтоб человека со свету сжить. Она не знала, что и делать, любила его очень. Не могла такого предательства пережить, не спала, не ела. А тот ей говорит: «Готовься». К чему — не говорил.

Рита слушала, чувствуя, как холод поднимается от пола к ногам.

— Она потом уже по стенке ходила, так ослабла. Силы ее совсем оставили, еле передвигалась. Она ж начальником работала, половина города знакомых. Взяли ее под руки, повезли к деду, в лесу он живет. Знали, что только он сумеет помочь.

— И что дальше? — охрипшим голосом спросила Рита.

— Ну, он и помог. Не знаю уж чем — она не рассказывала. Но муж её вскоре умер. Инсульт. А она жить осталась. Только пить начала. Запоями. Видно, не всё дед смог поправить.

Женщина поднялась и поправила платок.

— Я к чему это рассказываю. Ты у неё одна была, в тебе она души не чаяла. Ты не думай, что она просто так пила. Она спасалась.

Рита не могла произнести ни слова в ответ.

— И ещё, — женщина обернулась в дверях. — Тот, кто её спас, он и тебя, видно, ждал. Не просто так. Ты уж прости, что я к тебе с этим. Просто знай: твоя бабушка была сильной женщиной. Только сила её дорого ей далась.

Она ушла, притворив за собой дверь, а Рита ещё долго стояла посреди комнаты, глядя в одну точку.

Дед. Значит, он знал их семью задолго до неё. Знал бабушку. Спас её когда-то от изверга мужа. И ждал — не просто ученицу, а именно её, Риту.

А вечером, когда поминальный стол опустел и гости разошлись, Рита заперлась в квартире. Сначала она решила разобрать бабушкин старый комод.

Среди кучи старого хлама Рита нашла записку. Бабушкиным почерком было написано: «Внучке. Если со мной что-то случится, иди к тому, кто живёт в лесу. Он знает. Он поможет».

Рита замерла. Она никогда не рассказывала бабушке о том, что случилось в лесу. Ни слова. Откуда же та знала? Значит, та женщина была права: дед знал их семью, а бабушка — его. Но как она догадалась, что Рите понадобится именно эта помощь? Загадка.

Затем Рита наткнулась на пожелтевший конверт. Внутри лежала фотография, которую она никогда раньше не видела. Мужчина с добрым, усталым лицом держал на руках маленькую девочку и улыбался. На обороте бабушкиным почерком было выведено: «Рита с папой в 3 года».

Она долго смотрела на снимок. Этот человек, который не был ей родным по крови, дал ей свою фамилию и свою любовь. Он ушёл, не выдержав правды, которую знал с самого начала. Исчез, не оставив следов, словно растворился на просторах огромной страны. Рита не знала, жив ли он, помнит ли её.

«Прости меня, папа, — прошептала она, впервые за долгие годы называя его так. — Прости, что я не помню тебя так, как ты того заслуживаешь. Я помню только твои руки и твой голос. Но я всегда знала, что ты меня любил».

Она положила фотографию в свою сумку. Этот снимок станет еще одной тайной, которую она сохранит.

Затем она достала из узелка со старыми вещами высушенный пучок сон-травы — той самой, которую заварила для деда в ночь своего побега. Травы, что подарила ей свободу.

Рита положила пучок на стол перед собой. В полумраке комнаты блеклые цветки, казалось, источали собственный свет — или это только чудилось её измученному горем сознанию. Она смотрела на них, не мигая, пока перед глазами не поплыли лица.

Сначала возникло лицо Лизы — холодное, презрительное, каким она видела его в последнюю встречу. И лицо Ирины Евгеньевны, искажённое злобой. И лицо Кирилла, смотрящего на неё как на пустое место.

Рите стало плохо, накатывала тошнота.

Её обманули, предали, изнасиловали, оклеветали. У неё отняли ребёнка. А теперь — и бабушку, единственного человека, который любил её просто так, без всяких условий, просто за то, что она есть.

— Я отомщу, — прошептала она сухими губами. — За бабушку. За ребёнка. За себя. Вы ответите за всё.

Сухие стебельки дрогнули, словно от дуновения ветра, хотя в комнате было тихо. Словно сама судьба услышала её слова.

В эту ночь Рита спала без снов. А наутро проснулась с холодной, спокойной улыбкой. Она знала, что делать.

Путь в Москву был предрешён.

Утром она отправилась в паспортный стол. Строгая женщина в окошке долго перебирала её документы, хмурилась, что-то переспрашивала. Но Рита была спокойна и непреклонна. Она возвращала себе имя, которое принадлежало ей по праву. Имя своей бабушки — единственного человека, который любил её просто так, без условий, до последнего вздоха.

Через несколько дней она получила новенький паспорт на имя Маргариты Александровны Снегирёвой. Бабушкина фамилия, папино отчество, даже если он не был ее родным отцом. Её собственное имя, но в полной, взрослой, почти царственной форме. Маргарита. Марго.

Захарова исчезла. Рита, которую знали в школе, которую обвинили в краже, которую вышвырнули из дома, — её больше не существовало. Теперь в этом паспорте жила женщина, которую невозможно унизить, запугать или сломать.

Затем она взяла со стола конверт — тот самый, в котором пришла открытка от матери. Жёлтый, с итальянскими марками, из другой, счастливой жизни. На нём ещё стояла её прежняя фамилия. Рита — нет, теперь уже Маргарита — провела пальцем по буквам. «Захаровой». Это был последний привет из той жизни, которую она оставляла позади. Она не выбросила его, а аккуратно положила на дно сумки — как талисман, как память о том, с чего всё начиналось. Не потому, что скучала по матери. А потому, что этот конверт — доказательство: она выжила. Выжила даже тогда, когда родная мать забыла о её существовании.

— Прощай, Рита Захарова, — тихо сказала она своему отражению. — Ты своё отмучилась. А я... я сделаю то, что должна.