И ему захочется творить

Меня иногда спрашивают: почему я начал писать стихи только в сорок пять лет? Ответ на этот вопрос я начну с главного, базового условия для любого творчества — со вспышки протуберанца на поверхности правого полушария головного мозга.

Первые робкие всплески поэтической активности проявились у меня еще в юности, после чтения есенинского «Спит ковыль…» на вечере поэзии в стенах Гостилицкой средней школы. Выступить тогда предложила учительница. Деваться было буквально некуда: она была мамой моей возлюбленной одноклассницы. Эксперимент оказался удачным — у меня получилось, и я окрылился.

И все же в те годы моя любовь к геометрии (особенно к стереометрии), физике (в частности, к оптике) и химии буквально зашкаливала. В этих точных просторах я летал, как стриж в небесной лазури, и видел там свое истинное пристанище. Это был мой вселенский масштаб.

Однако первая любовь — к дочери начальника политотдела 82-й зенитной ракетной бригады — резко изменила этот курс. Решив доказать ей, что я тоже стану военным политработником, я поступил в ЛВВПУ ПВО.

На первом курсе учиться было катастрофически трудно из-за мощнейшей программы. Ни о каком творчестве тогда не приходилось и помышлять. Лишь на втором курсе я немного «оперился» и стал иногда зависать после отбоя в Ленинской комнате. Там, освобожденный от пут дневной суеты, в абсолютной тишине я пытался описать художественным языком те или иные явления природы.

Единственные же в училище шуточные строки, отдаленно похожие на стихи, я сочинил по просьбе организатора нашей творческой мастерской. Это была подпись к дружескому шаржу на меня самого в выпускном альбоме 81-й учебной группы:

«Серёжа в кран так пламенно влюбился,
Что нет минуты, чтобы он не мылся»...

Оговорюсь сразу: к такой чистоплотности меня приучили родители. Я родился в Ташкенте и первые шестнадцать лет прожил в Таджикистане, Узбекистане и Туркменистане. А на юге, как известно, вечно «то понос, то золотуха» — в том смысле, что свирепствовали холера и дизентерия. Холеры бог миловал, а вот от второй «проказницы» ускользнуть в детстве не удалось...

В общем, писать собственные стихи в училище я даже не пытался. Зато прочно поселился в читальном зале библиотеки нашей альма-матер. Там я буквально тонул в Гёте, Тютчеве, Есенине, Фете и многих других поэтах, причем чужие строки запоминал с ходу.

Став третьекурсником, я окончательно застолбил за собой роль внештатного чтеца. В выходные дни в ДК им. Горького устраивались танцы сразу в двух залах одновременно, и я выступал в перерывах между ними. Благо, от Горелово до «Нарвской» было рукой подать...

На танцы меня всегда пускали без билета — вахте на входе было отдано соответствующее распоряжение. За эту культурную сферу в ДК тогда отвечала Анна Сергеевна. Фамилии ее я, к сожалению, уже не помню, но забыть эту замечательную женщину просто не в силах.

Таким образом, за годы обучения в военном училище моя поэтическая база стала по-настоящему фундаментальной. Только из творчества Гёте и Есенина я знал наизусть более сотни произведений, включая сложнейшую есенинскую поэму «Чёрный человек»...

А великого «Фауста» я обожаю до сих пор и периодически перечитываю. Особенно в гениальном переводе Бориса Леонидовича Пастернака. Из всех же героев Иоганна Вольфганга мне, как это ни странно, ближе и симпатичнее всего Мефистофель. Пожалуй, здесь я подсознательно следую знаменитому совету Сократа: «Подвергай всё сомнению».

А какие стихи у творческой личности могут быть в армии? На то она и творческая, чтобы не просто формально вести воспитательную работу, а именно творить. Творить так, чтобы потом не стыдно было смотреть в глаза ни подчиненным, ни их родителям, которые частенько приезжали навестить сыновей. Поэтому в те годы мое правое полушарие было без остатка занято живым педагогическим процессом.

Однако, когда по мановению руки рассерженного генерала я оказался на Крайнем Севере среди белых медведей, сердце начало периодически генерировать первые, еще «желторотые» поэтические импульсы. Особенно в моменты, когда ночное небо озарялось скачущей живописью полярного сияния — а это там случалось часто. Но я не придавал значения этим вспышкам, ведь военно-педагогическая деятельность забирала почти все творческие нейроны. Какая в таких условиях могла быть лирика?

А вот когда я наконец снял погоны, ростки лиризма на благодатной почве моей души стали прорастать настойчиво и упрямо. Как-то раз я отвез несколько своих первых «опусов» на Дворцовую площадь, в редакцию окружной газеты «На страже Родины». Отвез — и вскоре понял, что зря. Местный «вершитель поэтических судеб» в газете сам писал стихи, а потому пришлым, как мне показалось, там были не рады...

Прошло еще несколько лет, и случилось то, о чем я упомянул в самом начале. Настоящая «вспышка протуберанца» озарила мое сознание 30 декабря 1999 года, накануне миллениума. Строки полились сами собой, и уже в январе следующего, 2000 года газета «Всеволожские вести» опубликовала одно из моих первых стихотворений. А дальше, как говорится, пошло-поехало…

Правда, палки в колеса моей лирической телеги жизнь все же вставляла — виной тому была бурная общественная деятельность по защите природы, забиравшая массу сил. И все же издать две книги стихов мне в итоге удалось.

Так что же все-таки случилось? Ответ на этот вопрос дал всемирно известный автор «Маленького принца» Антуан де Сент-Экзюпери в своей философской «Цитадели»: «Освободи человека, и ему захочется творить». Великий французский писатель и летчик точно знал, о чем говорит, ведь его собственная проза буквально прошита чистейшим лиризмом, где что ни строка — то готовая цитата...

Однако глубоко задумываться о самих творческих механизмах я начал лишь с прошлого года. Точкой отсчета стал момент, когда я впервые шагнул в волшебную обитель неповторимого питерского музыкального театра «Карамболь», ведомого уверенной и чуткой дланью Ирины Дмитриевны Брондз. Этот театр настолько сильно примагнитил меня к себе, что сегодня я искренне считаю себя неразрывной частью его удивительной, целебной атмосферы. Именно там, в пространстве музыки и живых образов, я окончательно осознал, как именно рождаются стихи.

И вот я задумался: как артистам удается перевоплощаться настолько глубоко, что мы верим им абсолютно и безоговорочно? Задумался, и вдруг вспомнил годы, когда всерьез следовал методикам аутотренинга широко известного психотерапевта Владимира Леви. Благодаря этой практике я тогда научился силой мысли разогревать кисти рук и ступни ног, отстраиваться от тягостных мыслей и полностью освобождать сознание от налета липучей бытовой суеты.

Сегодня этот навык дает удивительные плоды: я могу силой воли воссоздавать в голове образы знакомых мне людей с фотографической точностью. И не только их — я способен ментально конструировать образы существ, которых никогда не видел вживую.

В творчестве это помогает колоссально. Сознание, приученное к ментальной дисциплине, способно поймать искру в любое мгновение. Вот и сегодня утром один из моих шести котов мягко мурлыкнул мне на ухо, возвращая из глубин сна в реальность. Едва открыв глаза, я принял этот импульс — в ту же секунду родилась строка. Строка, обращенная к той, о ком я думаю ежесекундно, чей образ запечатлен в моем сердце с той самой фотографической точностью.

Я слишком хорошо знаю: внезапно вспыхнувшая поэтическая искра не прощает промедлений. Если не зафиксировать ее сразу, она погаснет. Поэтому я мгновенно вскочил и записал набросок на первом, что попалось под руку — на рекламном листке из почтового ящика. Творчество не ждет идеальных условий, оно требует немедленного воплощения, пока сознание чисто, а образ — жив.

Однако, окончательно пробудившись и умывшись, я не стал развивать и дописывать это стихотворение. Причиной тому послужила внезапно встрепенувшаяся мысль — непреодолимое желание поделиться с читателем самим механизмом, запускающим работу правого полушария.

Но прежде чем начать этот творческий процесс, я накормил своих котов (их у меня шесть), спавших и проснувшихся вместе со мной. Они удивительно чутки, ведь безошибочно чувствуют мою искреннюю любовь к ним. Налив в их мисочки свежей воды, я принялся протирать пол, затем навел идеальный порядок на столе и проветрил комнату.

Зачем я всё это сделал? Исключительно ради того, чтобы полностью освободить правое полушарие головного мозга от эмоций, вызываемых окружающей обстановкой. Ведь все предметы в комнате неизбежно связаны с какими-то ассоциациями. И если вокруг царит хаос или что-то лежит не так, направленный творческий полет правого полушария начинает немедленно тормозиться недремлющим, рациональным левым... Топорный быт гасит искру, едва ты успеваешь вскочить с койки.

Теперь о самих творческих механизмах. Как там у Маяковского: «Изводишь единого слова ради тысячи тонн словесной руды»? Лично мне этот изнурительный ремесленный процесс категорически не подходит. Почему? Да потому, что в стихах главное — не сухая рифма, а живые образы. Образы! Вспоминаем великого Леонардо да Винчи: «Живопись — это поэзия, которую видят, а поэзия — это живопись, которую слышат».

Зачем изводить эти тонны «словесной руды», когда можно просто выдернуть удерживающую нить из бус, чтобы шарики-слова обрели абсолютную свободу и сами слагали нужные образы? Пусть процессом руководят чистые ассоциации. И главное — не думать в этот момент о размере. Поэт на то и поэт, чтобы творить чистую музыку. Любое лирическое стихотворение можно положить на музыку, если оно, конечно, изначально рождено в гармоничном внутреннем ритме.

Существует такое прекрасное явление, как импровизация. Не знаю, как у других, но мои мысли, как правило, рифмуются сами по себе. Естественно и непринужденно. Вот вышел я недавно под окно газон покосить — и через двадцать-тридцать минут мерного кошения на бумагу сами собой ложатся три строфы:

Прекрасен Мир, когда любовь моя взаимна,
Когда мечтание в гармонии с умом,
Но я не шлю тебе горячих строчек гимна,
Ведь я стою под занавешенным окном...

Года бегут, тесня сердечные печали,
Но нет просвета в сизой чувственной дали,
Как снять с души твоей объятия вуали,
Что гасит в сердце мной зажженные угли.

Как видно, синь моих признаний бесполезна!
Ведь ты не зришь опоры каменной во мне.
Но и сама ты, как я знаю, не железна,
И не позволишь мне тонуть в седой волне?

«Тонны словесной руды» изводятся лишь тогда, когда вымучивается стихотворная форма на искусственно заданную тему. И там, как правило, нет живой души... В истинном написании важен только чистый творческий порыв. А для его полной реализации необходимо вовремя разгрузить и освободить творческое полушарие.

Вспоминается яркий пример: в начале века я подарил Наталье Аляевой один из выпусков питерского альманаха «Стихам все возрасты покорны». Она отреагировала мгновенно, написав множество прекрасных песен. Музыку на «Любовь земную», ставшую впоследствии лауреатом областного конкурса, Наталья сочинила… в парикмахерской, прямо во время чтения альманаха. Она сидела в кресле мастера, полностью освободившись от повседневной суеты, и внутри нее началось созидание. Сделав прическу, она прибежала домой, села за пианино и тут же на одном дыхании записала партитуру...

Впрочем, это неудивительно — не зря ведь она еще в 11 лет взяла Гран-при Всесоюзного фестиваля в Москве как юная, гениальная пианистка. Ей тоже нужно было просто сбросить оковы левого полушария и довериться потоку. Освободите человека — и музыка зазвучит сама.

Вывод из всего сказанного прост: огромная часть людей даже не подозревает о том, каким мощным творческим потенциалом они обладают. Он заложен в каждом, но повседневные заботы довлеют слишком сильно, гася любые искры. Однако есть и другой, не менее важный нюанс. Под давлением внешних обстоятельств человек, даже имея внутри себя этот колоссальный потенциал, часто просто не придает значения тому роду творческой деятельности, которую мог бы успешно осуществлять. Он ослеплен рутиной и не видит собственного дара.
ru.kinorium.com
Анна Балобанова

Лично мне именно это состояние долгое время было сродни. Я находился в плену обстоятельств до тех пор, пока наконец не освободился и не посмотрел на себя со стороны. И слава Небу, что на моем пути повстречалась особа, которая сумела сделать главное — пробудить мой разум и заставить меня осознать всю важность реализации своего творческого потенциала.

Когда же ты на пике бодрствования, процесс создания благоприятной творческой обстановки требует больших усилий. Ведь нас тревожат заботы. А их всегда избыточно много: быт, профессиональная деятельность, бесконечные хлопоты о близких и насущных делах. Эта неуёмная суета ежедневно блокирует наше сознание. И чтобы освободиться от неё и войти в состояние созидания, необходим волевой акт. Нужно силой воли заставить себя устранить первостепенные источники навязчивых мыслей. То есть просто пойти и сделать то, что вчера намечалось на сегодня, — закрыть те задачи, которые неотступно отвлекают разум. Только через это механическое очищение пространства мысли открывается дверь к чистому творчеству.

Именно суета влечёт за собой физическое угасание разума. Ведь подчинение ей есть ни что иное, как капитуляция перед лавиной повседневности. Когда быт, рутина и бесконечный ворох мелких забот окончательно погребают под собой художника, а лавина навязчивых мыслей побеждает — созидание прекращается. Самое страшное для творца — не отсутствие вдохновения, а иссякание самой воли. Момент, когда человек теряет ментальную силу расчищать завалы житейской суеты ради вспыхнувшей утренней строки. Если волевой щит падает, правое полушарие замолкает, и творчество заканчивается там, где суета побеждает волю.