Исключение из правил. Глава 22. Тайный художник

Веню нещадно отодрал начальник кафедры ППР (партийно-политической работы). Главным из его длинной речи было то, что курсант Нагорный все еще не перестроился, и ему, следовательно, срочно необходимо заняться тем, что перестроить всю свою жизнь.
Взбодренный полковником курсант Нагорный долго еще не может утихомириться и достает всех нас на самоподготовке. А мы вынуждены выслушивать его очередной пустой треп.
– Веня, твой язык, похоже, не знает усталости, чего нельзя сказать о наших ушах, – намекнул ему, было, «замок», но до Вени такие тонкие намеки не доходят.
– Старые ослы, – непонятно кого именно имеет в виду Веня, но не устает возмущаться. – Они, видите ли, уже перестроились, а я все еще нет!
Теперь все стало понятно, это он так нелицеприятно говорит о преподавательском составе.
– Потерпи, Веня, – смеется Рома, – потерпи еще лет двадцать, вот сам станешь таким же старым ослом, тоже будешь легко и быстро перестраиваться!
После того, как все отсмеялись, Веня спросил вслух:
– Ну, и как же мне прикажете перестраиваться? Что мне нужно менять?
– Попробуй спать днем, а заниматься ночью, – тут же посоветовал я. – А что: ночью поговорить особенно не с кем, может, учиться лучше станешь! По-моему, это свежая и оригинальная идея! Запиши, Веня, а то забудешь.
– Толик, это ты в штангу врезал, – смеется Лео, – Веня у нас и днем не дурак поспать, а ночью тем более!
Веня замолчал, и его оставили в покое. Заниматься ему все равно не хочется, и он вертит головой во все стороны. Наконец он обратил внимание на то, что я рисую, он встал и подошел ко мне.
– Малюешь? – насмешливо спросил он. – Ух, ты! Дай поглазеть! Просто и оригинально!
На его возгласы обратили внимание все, и вскоре весь взвод столпился вокруг меня, восхищаясь моим нехитрым рисунком. А я просто перерисовывал то, что видно из окна – казарму, деревья, небо. Даже всеобще признанный художник-шаровик Баранов признал:
– Между нами говоря, а ведь ты рисуешь не хуже самого меня! Чего не признавался? Впрочем, понимаю, сержанты у нас на «шару» не падают, а ты ведь сержант. Краски такие хорошие, где взял?
– В книжном магазине. Увидел в отделе канцтоваров краски, и захотелось порисовать, вот и купил.
– Ленинградские, – с видом знатока произнес Баранов и взял краски в руки, – точно, ленинградские! Хорошие. Признайся, ты ведь рисовал раньше?
Пожимая плечами, я признался, что больше перерисовывал. В аудиторию вошел взводный.
– Не понял, что это здесь такое  у вас происходит, а?
Вместо ответа Лео предложил взводному самому посмотреть. Взводный подошел, долго рассматривал мой рисунок, а я молчал и ждал, что он скажет. Наконец, мама Жора изрек:
– Баранов, а чего это вы на акварель перешли? Вы же на гуаши специализируетесь?
– Это не я. Это Иванов, – озадачил взводного Баранов.
– Да ну? Я глубоко уверен …– усомнился взводный, – я готов был  поклясться, что это Баранов! Иванов, это что, правда, ты?
– Это, правда, я, – сдержанно улыбнулся я.
– Надо же, какой тайный художник выискался, а ведь я мог бы поспорить, что это Баранов. Ладно, все по местам, продолжаем самоподготовку. И ты, Иванов, завязывай со своей мазней.
Мой рисунок потерял в глазах взводного всю свою первоначальную ценность. Что поделаешь, он ведь фанат Баранова!
– То есть как это с мазней? – возмутился Лео, сбив взводного с толку. – Товарищ капитан, вы же сами только что хвалили этот рисунок!
– Ну не с мазней, с рисованием, – неохотно согласился мама Жора. – Но все равно завязывай.
– Есть завязать, – щелкнул я каблуками, представ во весь рост пред мамой Жорой.
– Художник, – недовольно говорит взводный, – от слова худо. Разложил тут повсюду свою мазню. Товарищи курсанты, вы все тоже заканчивайте свой развеселый образ жизни и займитесь делом. А оно у вас всех одно – учиться военному делу настоящим образом.
В общем, думаю, что вы уже давно поняли, что мама Жора нас (и особенно меня) своей материнской любовью не балует. Лис ему даже предложил дать взводному новую кличку – Кошмар Кошмарович Кошмаров или там Редис Редисович Редискин. Но большинству все-таки имя мама Жора больше нравится, поэтому оставили все как есть.
После ухода взводного я продолжил рисовать, но, несмотря на то, что я сосредоточился на своем занятии, я услышал, как Лис говорит Королеву:
– Иванов не вписывается в рамки и как мозоль в глазу мамы Жоры. Иванову это в кайф.
– Да уж, – хмыкнул Королев, – наш «комод» весьма отличается от общепринятого представления о курсанте и о подчиненном. Такой характер еще поискать!
– Эй, вы там, – оборвал беседу Лиса с КорСом «замок», – для дела, в общем-то, безразлично, какой там характер у Иванова. А дело у нас одно! Так что займитесь им прямо сейчас, пока я добрый и не придумал для вас никакой работы.
После замечания «замка» обычная болтовня сменилась разговорами по теме, то есть об учебе. Даже великий Бао, который учебы откровенно не любит, и тот задает какие-то вопросы, касающиеся прослушанной лекции по военно-политической географии.
– Толик, а Толик, – привлек мое внимание Миша. – Ты уже знаешь, куда заступаешь в наряд?
Дело в том, что наша рота заступает в наряд по училищу. Я и не заметил, что Миша и Королев встали со своих мест и подошли ко мне.
– Скорее всего, я заступлю дежурным по КПП-1, – отвечаю я.
Пока я размышляю о преимуществах и недостатках этого наряда, КорС и Миша снова обратились ко мне.
– Толик, – предложили они, – сходи, поговори с ротным, пусть он нас поставит в наряд по охране лагеря в Перевальное. Чтобы, значит, подальше от начальства. Природа там дивная, а главное – в это время года там кухня гораздо лучше, чем здесь! И проверяющих меньше!
– Точно, – согласился я, – там сейчас готовят от силы на двадцать человек, а здесь на три с половиной тысячи. Ладно, я пошел.
Ротный в канцелярии был один, это хорошо, можно сказать, что мне уже повезло. Всегда легче говорить один на один, чем в присутствии взводных.
– Товарищ майор, разрешите …
– Слушаю, слушаю, что там у тебя? – поторопил меня ротный.
– Товарищ майор, разрешите мне с моим отделением заступить в наряд в Перевальное.
– Зачем? Чего именно ты хочешь? Я планирую тебя поставить в наряд по управлению училища или на КПП-1, хоть за один объект буду уверен и спокоен.
– Веников нарежем и на дежурной машине обратно привезем. Сейчас они вроде и не нужны, зато не нужно будет потом что-то выдумывать, чтобы их заготовить.
Ротный потер виски и поморщился. У него болит голова.
– А ведь ты прав. Что ж, это действительно очень удобно, прямо идеально. Ох, и хитер же ты, Иванов! С твоими способностями тебе нужно было поступать в училище тыла, – пошутил он, и сделал запись на листке перекидного календаря. – Можешь обрадовать своих подчиненных: вы заступаете в Перевальное. Для заготовки веников даже трудно придумать что-либо лучшее. Надо же, такое простое и очевидное решение, как только оно мне самому в голову не пришло?
– Вы держите в голове слишком многое, всего и не упомнить. К тому же хорошо известно, что хорошая мысля …
– Ну да. Что ж, твое предложение обоснованное и … иди уже.
В аудитории я, молча, подмигнул курсантам своего отделения, и те, все, правильно поняв, не смогли скрыть своей радости и грянули «Ура!», удивив всех.
– Иванов, – восторженно толкнул меня локтем Мишка. – Мы в тебе ни на минуту не сомневались!
Я не нашелся, что сказать, на что Миша заметил, что молчание иногда говорит больше, чем слово. Что я такого сказал своим молчанием, честно говоря, я не понял.
– Какое великое счастье, что в третьем отделении есть Иванов, – пафосно и фальшиво заявил КорС.
Его тут же огорчили тумаками под ребра Миша и Лис. Красно говорит Королев, а слушать нечего.
– Толик, – позвал меня Батя, – ты в увольнении в театре был? На премьере? Расскажи, пожалуйста, а то я в наряде простоял.
– Первый акт начался, – охотно начал я, но договорить мне не дал Литин.
– Какой акт? – хохочет Литин. – Половой? И с чего он там у тебя начался?
Поскольку Батю действительно интересует мой рассказ, мы решили поговорить позже, уединившись в бытовке, чтобы Литин или еще кто-либо не мешали нам.