Акико и два Волка, осенний блюз

     Акико и два Волка, осенний блюз
К моему дому зарулил чёрный «Сильверадо». Его тяжёлый восьмицилиндровый мотор ворчал низко и сыто, как контрабас, задающий ленивый ритм вечернему блюзу. Широкие колёса оставили на влажной траве две параллельные кривые, похожие на глубокие дорожки старого винила.
Из кабины выбрался мой друг, Барди Шютц. Настоящий фермер-ковбой, здоровенный рыжий немец. Круглый год он носит широкую шляпу из коричневой кожи со скрученными полями — и дома, и на улице. Он поднялся на крыльцо и с силой застучал сапогами, сбивая комья влажной земли. Моя сборно-щитовая обитель тут же отозвалась глубокой, глухой вибрацией, зазвучав в лад басовой бочке.
Я открыл дверь раньше, чем он успел толкнуть её своим могучим плечом — иначе косяк пришлось бы собирать заново. У Барди на ферме ничего не закрывается. Спит он крепко, а его покой охраняют два ротвейлера: элитный кобель и сука-принцесса. Их щенков он через клуб ARC отдаёт для службы в полиции. Именно отдаёт, гордо заявляя: «Я своих детей не продаю». Два его сына — армейские офицеры, дочка замужем в Техасе. Жена уехала нянчить второго внука, так что Бардвулф (он же Барди) сейчас отчаянно скучал по живому общению.
— Собирайся, поэт, поедем отмечать твой день рождения, — прогудел он прямо с порога.
— Барди, побойся бога, мы его за последние полгода празднуем уже в третий раз! Давай лучше отметим твой.
— Я уже заказал столик на твоё имя. Поехали, тут в горы часов пять ходу. Только оденься по-человечески.
«По-человечески» в его понимании означало войти в образ: тяжёлая кожаная шляпа, клетчатая рубашка, жилетка, шейный платок и потёртые джинсы поверх сапог.
— Поедем на траке, — ухмыльнулся он, оглядывая мою причёску. — В твоей «Хонде» моя шляпа протрёт крышу до дыр.
И ведь протрёт. Мы с ним одногодки, но я полжизни вдыхал сухую пыль библиотечных архивов, а он глотал её из-под копыт мясного скота. Видимо, в этом дорожном блюзе и кроется секрет сохранности его шевелюры.
Водит Барди с одной-единственной скоростью — это его внутренний метроном. На хайвее, где разрешено 70 миль в час, он едет 50. На крутом горном серпантине со знаком «30» он держит те же 50. По раскисшему проселку он тоже летит ровно 50 миль в час. Колёса глухо шуршали по асфальту, дворники отсчитывали ритмичные такты, смывая налипающий мокрый снег.
Я понимал, что обратный путь в темноте по серпантину — это слишком экстремальное соло даже для нас, поэтому твёрдо решил: ночуем в гостинице. Своему коту, Мистеру Джексу, я насыпал двойную порцию корма и убавил кондиционер — Джекс любит прохладу и покой.
Ресторан прятался в глухом горном ущелье, на стыке Кентукки, Виргинии, Теннесси и Северной Каролины. Как Барди отыскал его без навигатора — загадка. Мы катили по узкой грунтовке вдоль бурлящего ручья, зажатые скалами. По пути подобрали двух продрогших туристов с рюкзаками. Усадили назад, молча протянули им бутылку местной водки Lippmann Brothers. Ребята сделали по хорошему глотку, разомлели в тепле кабины и через десять минут уснули под мягкий рокот мотора. Мы привезли их туда, куда ехали сами. Когда они вышли в крошечном городке и увидели величественную панораму заснеженных гор, на их лицах отразилось немое изумление. Пешком они топали бы сюда неделю.
Сам городок казался декорацией к старой киноленте: пиццерия, наш японский ресторан, пара сотен домиков, Сити Холл, шериф, пожарные и библиотека. На окраине светилась вывеска местной ремонтной конторы, обещавшей весь спектр услуг: от укладки асфальта до ремонта крыш, от автострахования до продажи мест на кладбище. Полный цикл человеческого блюза.
В полумраке зала к нам навстречу скользнула молодая японка — тонкая и изящная, как цыганская игла.
— Меня зовут Акико, что значит «рождённая осенью», — представилась она.
Её улыбка мгновенно согрела воздух, а певучий голос завис над столиками, как лёгкий дым, отдаваясь мягким эхом: «Осень, осень...»
В эту нежную мелодию бесцеремонно ворвался баритон моего друга:
— А меня зовут Барди, от «Рыжего Волка», — и он так лихо щелкнул зубами, что Акико вздрогнула, а пара гостей заулыбалась.
— А это наш именинник, Вальдемар. Русский поэт. — Леди, — мягко добавил Барди, заметив её замешательство. — Это я звонил насчёт столика. Проводи нас, пожалуйста, в тепло.
Она с облегчением улыбнулась и увела нас в уютный полуприватный уголок.
— Мистер Рыжий Волк-сан и Мистер Волк Мар-сан, присаживайтесь. Простите, я немного перепутала ваши имена.
— Не переживай, милая, — добродушно отмахнулся Барди. — Зови нас просто Волками. А мы тебя будем звать «Осенний Луч».
Повара за стойкой тихонько рассмеялись, а пожилая пара неподалёку захлопала в ладоши. Напряжение растаяло, уступив место тёплому уюту.
— Я сама составлю для вас меню, дорогие Волки, если вы доверяете моему вкусу, — произнесла Акико.
— Мы полностью в твоих руках, Красная Шапочка, — улыбнулся Барди. — Надеюсь, сакэ в твоих планах присутствует?
— Да, только учти, «Осенний Луч», аппетит у старых волков сегодня отменный, сделай порции пощедрее, — добавил я.
Акико прикрыла рот ладонью, сдерживая смех, поклонилась и упорхнула. Через минуту она вернулась:
— Джентльмены предпочитают сакэ погорячее или слегка тёплым? Барди оглядел наши потрёпанные кожаные жилетки и усмехнулся:
— Слышал? Она назвала нас джентльменами. А мы, дураки, запонки забыли надеть.
— Принеси нам для начала холодного, — попросил я девушку. — До температуры тела мы его сами нагреем. Русские пьют тёплый алкоголь только летом на Черном море от безысходности, а сейчас зима и мы в горах.
— On the rocks — со льдом?
— Нет, neat — чистым, без прикрас.
Когда она отошла, мы договорились: после ужина едем в Гатлинбург, берём номер и идём в бар слушать старый добрый кантри-блюз. Портить праздник трезвым видом Барди не собирался.
Официант принёс две аккуратные стопки. Мы чокнулись и выпили.
— Барди, ну разве это крепость? — вздохнул я. — Всего градусов двадцать. Этим даже рану не продезинфицируешь. Настоящая вода из горного ручья.
— Твоя правда. Но для разгона пойдёт.
Снова появилась Акико с подносом, уставленным закусками. Каждое блюдо лежало так эстетично, будто это был натюрморт. Заметив наши пустые стопки, она удивленно ахнула. Я жестом попросил её наклониться пониже и тихо, почти вполголоса, напел строчки из старого британского блюза группы Japan:
Here we are stranded. Somehow it seems the same, beware Here comes the quiet life again...
— О, вы знаете эту песню? — её глаза удивленно округлились, в них отразился тёплый свет ламп. — Конечно. Ведь здесь, в глуши, так легко почувствовать эту «тихую жизнь». — Невероятно, — прошептала она. — Я живу среди этих лесов уже пять лет, и вы — первый, кто напел мне эти строчки.
Now as you turn to leave, never looking back, will you think of me? If you ever could it ever stop?..
Акико бережно расставила тарелки: салат сашими, роллы с тунцом и домашним майонезом, нежный аспарагус и крабовые роллы.
— С днем рождения, Мистер Волк Мар-сан. Пусть каждый ваш день приносит тепло, — тихо произнесла она и, порывисто наклонившись, коснулась своей щекой моей щеки.
Это было мимолётно и нежно, как первый осенний лист, коснувшийся воды.
— Спасибо, «Дыхание осени». Меня ещё никто не поздравлял так поэтично.
— Если бы он выпил русской водки, ты бы услышала, как он поёт это в оригинале на японском, — вставил Барди. — Вальдемар, ну-ка напей девочке что-нибудь оригинальное, негромко.
После хорошего начала меня долго упрашивать не нужно. Я прикрыл глаза и негромко напел строчки из «Everything»:
— Wakabairo moyureba, omoi afurete / Subete wo miushinai anata he nagareta... (Когда распускаются зелёные листья, чувства переполняют меня, и я, позабыв обо всём, плыву к тебе...)
Акико слушала, прижав руки к груди, затаив дыхание. Когда я закончил, она растроганно улыбнулась и так же нежно прижалась щекой к небритой щеке опешившего Барди.
Тот расплылся в улыбке, достал свой айфон:
— Так, это надо запечатлеть! Акико, присядь к моему другу. Скажите «чиииз»!
Барди сел напротив нас, навёл камеру, и мы прижались щеками, сделав весёлое «юми». На экране его телефона, который он держал крупными, привыкшими к тяжёлой работе руками, застыл этот тёплый, яркий кадр — островок света посреди холодной горной ночи.
Перед уходом я оставил в книге отзывов на японском и английском языках те самые строчки, что напел ей:
You're everything, you're everything... То, что среди этого спешащего времени и меняющегося мира я смог встретить тебя — это самое настоящее чудо.
В маленьких японских ресторанчиках Америки гейш не держат, да и гости долго не задерживаются. Мы допили зелёный чай, оставили на столе две сотенные купюры, даже не заглядывая в счёт. В нашем возрасте искреннее тепло, подаренное юной женщиной в заснеженных горах — это редкая роскошь. Последний, тёплый аккорд уходящей осени, сыгранный в миноре, но оставляющий в душе свет и покой.
О, Акико, в твоём имени — осенний блюз,
Печаль об Окинаве за сенью ласкового взгляда.
Я слышу стук сердечный под шёпот листопада,
И губ пьянящий сахар — сплошной мужской искус.
Я помню прелесть канувших в закаты прошлых лет,
Твои лучистые глаза опять меня томят,
Зовут вернуться снова, и душу мне пленят,
И согревают изнутри, как солнца тёплый свет.
Любовь в горах случилась будто в первый раз,
Она, как белка, прячется на ветках старой сосны,
Колет иглами, ласкает... мне пытки не страшны,
Когда в затихшем ресторане вдруг заиграли джаз.
И вместо осени в душе поёт весёлый май,
Волнуют запахи, и манит свет далёких звёзд,
Чтоб разгадать, зачем мотив твой в душу мне пророс...
А после — хоть на небо, хоть в ад, а хоть и в рай.
О, Акико, мне не хватает смелости побыть с тобой,
Испить любовь до капли из нежного истока.
Я не хочу, чтоб ты была грустна и одинока.
Пускай в горах звучит мой блюз простой...