Глава 28 - Ставка богослова

К Вам на похороны…

Щелчок дверного замка за спиной ушедшего Стаса прозвучал в тишине квартиры громко, как выстрел в гулком, пустом подъезде. Мы остались одни. Тишина, которая до этого казалась абсолютно нормальной, даже уютной, вдруг повисла в воздухе тяжелой, пропитанной пылью тряпкой. Я медленно перевел взгляд на Женю.
Она стояла у окна, обхватив плечи руками, будто в комнате внезапно выключили отопление. За окном выла метель, бросая пригоршни снега в стекло, но внутри было тепло. Холод исходил не от сквозняков. Он исходил от меня. Когда-то один только взгляд на эту рыжеволосую девушку заставлял меня творить абсолютную, непроходимую дичь. Ради того, чтобы вытащить её из Ордена, я сам полез в эту секту, инсценировал её смерть, сломал себе и ей психику, а то и жизнь, убил человека. Я был готов сгореть заживо, лишь бы она просто была рядом, в безопасности. Я помнил, как пахли её волосы, как она смеялась, как мы сидели на кухне.
Но сейчас… сейчас я смотрел на нее и не чувствовал ровным счетом ничего. Мой взгляд скользил по ней, как по незнакомому предмету интерьера. Я видел ее расширенные зрачки, прерывистое дыхание, мелкую дрожь, бьющую ее тело. Обычная, физиологическая реакция жертвы, которую заперли в тесной клетке с кем-то непредсказуемо опасным. И самое забавное - внутри меня стоял абсолютно мертвый штиль.
Нектар, та зеленоватая дрянь, которую в меня щедро влили во время инициации у Шниттера, оказался отличным, качественным очистителем. Он выжег не только страх перед смертью. Он методично, как кислота, вытравил все те сопли, всю ту человеческую, глупую привязанность, которую я таскал в себе годами. То, что раньше называлось любовью, просто сдохло, оставив вместо себя прозрачный, как толстый зимний лед, математический расчет.
Я сделал медленный шаг вперед. Старый паркет под ногами противно, протяжно скрипнул.
- Витя? - ее голос дрогнул, она инстинктивно вжалась спиной в пластиковый подоконник, словно пыталась слиться со стеной. В ее зеленых глазах, про которые я раньше строчил в своем дневнике всякую возвышенную, романтическую чушь, сейчас плескался чистый, ничем не прикрытый животный ужас.
- Тише, Жень. Тише.
- Ты меня пугаешь. Что у тебя с глазами?
- Они в порядке. Впервые за долгий срок.
- Вить…
Она видела перед собой монстра. И она была абсолютно права. Тот Витя, тот наивный парень, любящий людей помощник детектива, готовый броситься на амбразуру ради призрачной надежды, сгорел в моей квартире вместе с Генрихом. Его остатки окончательно смыло в унитаз в тот момент, когда я понял и принял правила игры Ордена.
Я подошел вплотную. Расстояние сократилось до полуметра. Внутри не было ни тепла, ни былого трепета, ни желания защитить — только жесткое, тупое, собственническое желание контроля. Я поднял руку и грубо, лег пальцами на ее плечо. Она напряглась, стала как деревянная, даже дышать перестала.
- Чего трясешься, Жень? - я криво усмехнулся, глядя прямо ей в глаза. Мой собственный голос звучал в ушах неестественно ровно.
- Я… Я не трясусь, мне просто холодно. И… Почему ты так себя ведешь?
- Стас ушел. Незачем больше строить из себя скорбящих друзей с общим трагическим прошлым. Мы живы. Мы здесь одни. Чего ждем?
- Нет! Витя, хватит!
- Тише, Жень…
Она резко, с омерзением сбросила мою руку, сжав кулаки так сильно, что побелели костяшки. Дышала так, будто только что пробежала стометровку.
- Ты… Ты не он, - прошептала она, не отрывая от меня немигающего взгляда, словно боялась, что, если моргнет, я вцеплюсь ей в горло. - Ты не тот Виктор, который уберег меня! Сейчас я вижу в тебе ровно противоположное! Тот Витя никогда бы так не посмотрел на меня. У тебя глаза пустые. В них ничего нет. Ты пугаешь меня. Мне противно стоять с тобой рядом.
- Но ты ведь любишь меня. Ты помнишь: «Зато сейчас мог…» - это твои слова. Вот он я.
- Нет!
Я замер. Отказ. Резкий, брезгливый, как пощечина. Моя новая, казалось бы, идеальная ледяная система дала сбой. Меня это взбесило. Я ждал, что она сломается под моим напором, потянется ко мне, признает мою страсть, поймет, что я стал лучше, совершеннее. А она смотрела на меня, как на кусок дерьма на подошве.
Внутри шевельнулось что-то очень темное и злое. Это не была обида брошенного парня, который принес цветы, а его не пустили на порог. Это была злость уязвленного собственника. У меня только что отобрали то, что, как мне казалось, принадлежало мне по праву.
Я медленно засунул руки глубоко в карманы джинсов и издевательски ухмыльнулся, глядя на ее перекошенное страхом лицо.
- Люди меняются, Жень. Это закон природы. Кто-то вовремя сбрасывает старую кожу, чтобы выжить, а кто-то так и гниет в своей, цепляясь за прошлое, которого больше нет. Твой выбор.
- Да что, ****ь, с тобой такое??? Кто ты??? Это игра такая? Ты специально хочешь возбудить во мне ненависть к себе? Если так, то у тебя неплохо получается.
- Сказал бы я, какая ты умная и догадливая, но не буду.
- Да и не надо. Уходи.
- Мы еще поговорим.
- Может быть. А может и нет.
Женя не договорила концовку фразы персонажа Уолберга из фильма «Отступники», но она все равно прозвучала в голове. Я развернулся на и пошел в коридор. Снял куртку с вешалки, набросил на плечи. За спиной — ни звука. Она даже с места не сдвинулась. Ничего… Привыкнет.
Я проверил увесистое содержимое во внутреннем кармане, застегнул молнию, с силой хлопнул дверью и вышел из дома Астафьевых. С каждым шагом мое настроение стремительно пробивало дно. Вечер был безнадежно испорчен.
Морозный воздух ударил по легким сразу, как только я покинул территорию их участка. Он вышиб из головы душный запах дома Жени. Город встретил меня воющей метелью. Снег летел горизонтально, залепляя глаза. Снег хлюпал под тяжелыми ботинками, разлетаясь грязными, серыми брызгами по джинсам. Я шел к проспекту, засунув руки глубоко в карманы, натянув воротник куртки до самого носа. Уязвленное эго пульсировало в висках в такт шагам.

Стас наверняка верил, что пока он метался по городу, упиваясь своим горем и играя в нуарного детектива, я просто занимался ерундой. Мы встретились, попрощались, потом снова встретились, и, наконец – пошли к Жене. Он думал, в перерывах я, как второстепенный персонаж компьютерной игры, просто стоял за кадром.
Он, как всегда, ошибался. Пока Стасик собирал по крупицам очевидные факты, я работал. У меня был свой план, который не понять ни ему, ни Жнецову, ни Жене. Я препарировал Орден. В моей стерильной, безупречно обставленной комнате в отеле происходил мозговой штурм
Волна внезапных смертей, прокатившаяся по городу за последний месяц, выглядела для обывателей как пугающее, но абсолютно естественное совпадение. Журналисты писали про плохую экологию, стресс и последствия экономического кризиса. Сердечные приступы. Инфаркты миокарда. Обширные инсульты. Аневризмы.
Список был внушительным. Депутат Завадский, внезапно рухнувший замертво прямо на беговой дорожке в элитном фитнес-клубе. Владелец сети казино Штерн, найденный остывшим в своем бронированном «Майбахе» посреди глухой пробки. Судья Коваленко, не проснувшийся после обеденного сна в своем загородном доме. Всем им было за пятьдесят, у всех стрессовая работа, лишний вес и дорогие любовницы. Врачи скорой помощи привычно разводили руками, патологоанатомы писали стандартные заключения. «Острая сердечная недостаточность». Никаких следов насилия. Никаких ядов.
Совпадения? Черта с два! Все фамилии были знакомы, а фрагменты памяти после амнезии были яркими, как никогда.
Моя память, освобожденная от лишних эмоций, работала как идеальный, отлаженный механизм, цепко удерживая каждую деталь, каждое имя и каждую финансовую операцию Ордена, о которых я когда-либо слышал. Я выстроил этих мертвецов в ряд и пропустил через фильтр.
Их объединяли не деньги, не власть и не возраст. Все они, так или иначе, проходили по касательной к финансовым потокам мутного фонда, через который Орден отмывал активы. Все они были инициированными членами секты. Важными шестеренками, которые оказались больше не нужны. Очень циничная ротация.
Это была не череда трагических случайностей. Это была методичная, клинически чистая, безжалостная зачистка внутри самого Ордена. Кто-то взял огромный ластик и начал стирать устаревшие, засветившиеся или вышедшие из-под контроля активы. Без шума. Без снайперских винтовок и взрывчатки под днищем машин. Остановка сердца — идеальное, недоказуемое убийство.
Вопрос был в другом: кто держал этот ластик?
Мастер. Павел Семенович Денница? Я должен нанести ему визит и поговорить. Возможно, в последний раз, если окончательно пойму, кто он на самом деле. Мастер? Преемник приемного отца на высоком посту? Ясно одно – меня он не убил. Значит – ко мне есть интерес другого рода? Но зачем? Кто я в его игре?
Ясно одно – мне необходимо обрушить эту структуру, и чтобы нанести удар самому кукловоду, нужен был грубый, непробиваемый физический аргумент. Одной вероятностью после потребления Нектара против него не обойдешься, Мастер он или нет. Он – Денница. Персонаж в разы превосходящий меня. И если я приду к нему с голыми руками, пытаясь задавить его силой мысли, пытаясь раскрыть его карты и вывести на чистую воду - я труп
Но все оружие, с которым я имел дело, утрачено. Один ствол возвращен Жнецову после истории в больнице, а второй погребен под развалинами сгоревшего дома. Оружие, оставленное братом. Нужен новый инструмент.

С этими мыслями я шел по морозной улице, оставив позади дом Жени и окончательно закрыв свой последний гештальт из прошлого. Я знал, куда идти. Мой бывший шеф - Свирский, был параноиком высшей пробы. Он не доверял банкам, не доверял полиции и уж точно не доверял случайностям. По всему городу у него были разбросаны законсервированные тайники на случай, если земля загорится под ногами. И один из них был довольно близко.
Пройдя несколько кварталов от дома Жени, я свернул в темную, продуваемую всеми ветрами арку старого кирпичного здания. Запахло замерзшей мочой и гнилым мусором. В самом углу, за ржавой вентиляционной решеткой, ведущей в технический подвал, находилась одна из таких закладок.
Я несколько раз с силой ударил тяжелым ботинком по обледенелому металлу. Сварка хрустнула, и решетка с лязгом провалилась внутрь. Я опустился на колени прямо в снег, сунул руку по плечо в пыльную, ледяную темноту подвала. Мои пальцы нащупали то, что я искал — тяжелый, плотный сверток, обмотанный толстым слоем промасленной ветоши.

Я вытащил его на свет и размотал ткань прямо под тусклым светом фонаря. Старый, надежный, проверенный временем «ТТ» и две полностью снаряженные запасные обоймы. Запах оружейного масла ударил в нос, перебивая вонь подворотни. Передернул затвор, проверяя механику. Звук металла о металл в этой морозной тишине прозвучал как приговор. Я загнал патрон в патронник, поставил оружие на предохранитель и сунул ледяную, тяжелую сталь во внутренний карман куртки.
Она приятно оттягивала ткань, напоминая о том, что теперь я не просто сгусток вероятностей. Я, как персонаж, постоянно разъзжающий на такси, вспомнил «Таксиста». Эта мысль мне нравилась, красивая получилась отсылка, особенно с оружием.

Я шел минут двадцать, не выбирая дороги. Просто месил грязь. У круглосуточного ларька с желтой мигающей неоновой вывеской «Продукты 24», заливавшей снег болезненным светом, топталась продавщица. Женщина неопределенного возраста, куталась в тонкий, блестящий китайский пуховик. Нос у нее был красный, как у стремного клоуна, руки мелко тряслись. Она жадно затягивалась тонкой сигаретой. Обычная, тривиальная картина вселенской скорби на ночной смене в спальном районе.
Я окликнул ее и подошел к обледенелому окошку ларька, из которого густо тянуло старым, разогретым в микроволновке беляшом и дешевым растворимым кофе.
- Банку «Туборга» и зажигалку, - бросил я, не глядя ей в лицо. Она раздраженно выдохнула облако сизого дыма, выбросила окурок в сугроб, зашла в киоск и недовольно посмотрела на меня через стекло.
- Какую? - голос был хриплый, прокуренный до состояния наждачной бумаги.
- Ту, что горит. Желательно не розовую.
Она со вздохом порылась под прилавком и выкинула в металлический лоток синий дешевый Cricket.
- Семь рублей. Синяя пойдет?
- Синий - цвет уныния. То, что нужно для этой ночи.
Она потянулась к холодильнику, который гудел как трактор, достала банку, обильно покрытую белым инеем, и со стуком поставила рядом с зажигалкой.
- Тридцать семь за всё. - Она смерила меня тяжелым, полным подозрения взглядом. - Пиво ледяное. На улице минус. У вас горло запасное в кармане лежит, молодой человек?
- А у вас запасные пальцы? - я кивнул на ее красные, покрытые белыми цыпками руки. - Вы без перчаток стоите на таком морозе.
- В перчатках тактильность теряется, - буркнула она, забирая мою смятую сотню. - Фальшивки на ощупь не чувствую. А их сейчас суют каждый второй.
- Фальшивки? В два часа ночи? В такую погоду? В этом забытом богом районе? - я криво усмехнулся. - Вы серьезно думаете, что профессиональные фальшивомонетчики ходят сюда пешком за сигаретами?
- Люди – говно на блюде. - философски, с абсолютной уверенностью изрекла продавщица. Она долго, негнущимися деревянными пальцами отсчитывала мне сдачу медными монетами. — Они всегда твари. Независимо от погоды, времени суток и района. И кинуть тебя могут на ровном месте. Родные дети за сто рублей удавят. Держи свои сорок.
Я посмотрел на горсть мелочи в пластиковом лотке. Раньше я бы оставил ей эту сдачу. Сказал бы что-то вроде «купите себе горячий кофе». Просто чтобы почувствовать себя нормальным, эмпатичным человеком. Сейчас я смотрел на нее, и внутри не было ни капли сочувствия. Только холодная констатация факта ее существования.
- Золотые слова, - я сгреб монеты со дна лотка до последней копейки, сунул их в карман и ушел в метель.
- Доброй ночи!
- И Вам. – произнес я, не оглянувшись.
Я дошел до старого парка на бульваре. Уютного, но давно требующего ремонта. Летом здесь, наверное, было не протолкнуться, но сейчас аллеи были абсолютно мертвыми и пустыми. Деревья стояли черными скелетами. Я сел на ледяную деревянную скамейку, просто смахнув толстый слой снега рукавом куртки. Дернул алюминиевое кольцо. Банка громко пшикнула, выпустив струйку пара. Пиво было ледяным, обжигающим, а уже через пять минут оно начало кристаллизоваться и замерзать прямо в жестянке. Отличное пойло для промерзшей души, которая уже устала жить.
Я сидел один в полной темноте, под глухой, монотонный гул далекой дороги, и в голове опять всплыл Трэвис Бикл из «Таксиста». Тот старый фильм со скользящими по лобовому стеклу каплями с отблесками неона. Ночные улицы Нью-Йорка, пар из канализационных люков, и этот параноидальный, тягучий монолог Бикла о дожде, который однажды придет и смоет с улиц всю эту грязь, всю эту пену и шлюх. Я сделал глоток ледяной жижи и усмехнулся. Трэвис был просто сломанным таксистом, неудачником, который палил из «Магнума» наугад, потому что у него окончательно протекла крыша после Вьетнама. Его вела слепая, бессильная обида на мир, который его не принял. Он искал грязь там, где она и так лежала на поверхности, у всех на виду. Но у нас – не Нью-Йорк, неона почти нет, однако грязи, мусора, шлюх и отбросов тоже хватает.
У меня тоже протекла крыша. Это факт. Меня тоже сожгли - когда методично, профессионально ломали мне психику, вливая Нектар и наблюдая последствия, а потом - когда горела моя квартира вместе с моим братом.
В отличие от киношного таксиста, я не собираюсь идти по улице и стрелять в первого попавшегося сутенера, спасая очередную малолетнюю дуру. Я знал, где грязь. Да-да, свинья грязи найдет, сам знаю. Структуру Ордена, изучена. Их механику понятна. Их мотивы не имеют для меня значения. Я смою эту мразь в канализацию. И у меня давно нет никаких иллюзий насчет спасения мира. Мир спасти нельзя.
Генрих… Я стоял на улице и смотрел на пламя, и мой воспаленный, отравленный химией мозг просто превратил его страшную смерть в математическую задачу.
Полузамерзшая, желтая пена капнула в белый сугроб. Я кинул жестянку в переполненную мусорную урну, медленно поднялся со скамейки и зашагал к Головинскому валу. Злость после отказа Жени никуда не делась. Она бродила во мне, разъедая стенки желудка. Мне нужна была новая злость… Но почему? Почему я так себя веду? Что со мной? Гнев реально стал гневом? Нет, я его не чувствую. Только холод. И психопата внутри себя… Мне не стоило давить на Женю. Так резко пытаться овладеть ей. Физически… Я не тронул ее, но она сразу поняла все. Чувство вины? Да, оно есть, но спряталось где-то глубоко. Но эта канарейка орет довольно громко. Пожалуй, думать о жене и о своей вине – лишнее. Это только вредит.
Метель усиливалась с каждой минутой. И вместе с ней усиливалось странное, неприятное давление в висках. Алкоголь давал о себе знать легким тремором перед выбросом адреналина, но сейчас, подогретый моим испорченным настроением и злобой, он работал совершенно иначе. Физиология сбоила. Снежинки под светом фонарей вдруг начали зависать в воздухе, как мелкие осколки битого стекла, медленно кружась в рапиде. Звуки города отдалились, исказились, превратившись в глухой, ватный, монотонный гул.

Галлюцинация накрыла меня резко, как удар куском арматуры по затылку. Зимняя улица мгновенно пропала. Я стоял в слепяще белой, залитой хирургическим светом операционной. Воняло хлоркой, формалином, спиртом и озоном. На холодном стальном столе лежала Женя. Она кричала, билась в истерике, рвалась из тугих кожаных ремней, стягивающих ее запястья и лодыжки, но звука не было. Абсолютная, вакуумная немота. Над ней, в забрызганном фартуке, со скальпелем в руке стоял Денница. Его сухое, обычно спокойное лицо сейчас перекосило от первобытного, садистского кайфа. Он посмотрел на меня своими блеклыми, водянистыми глазами, подмигнул мне, и медленно, с показным наслаждением провел лезвием скальпеля по ее щеке, от уха до подбородка. Густая, темная кровь брызнула фонтаном прямо мне на ботинки.
Я задохнулся от нехватки воздуха. Это была не любовь к Жене, из-за которой вскипела моя кровь. Это была черная, эгоистичная злость собственника, у которого на его глазах ломают и портят его любимую вещь. Никто не смеет её трогать. Кроме меня.

Видение схлопнулось с громким хлопком. Город с шумом, гудками машин и воем ветра обрушился обратно на мои плечи. Я стоял на коленях посреди заснеженного пустыря на Головинском валу, вцепившись пальцами в снег, и тяжело дышал.
Неизвестно, как я сюда попал – путь был не самый близкий.
Снег вокруг моих коленей быстро подтаял. Эта галлюцинация сработала как детонатор. Она сорвала последние тормоза. Внутри бушевала дикая, первобытная ненависть к Деннице. Отличное топливо, чтобы без колебаний нажать на курок… Так! Лурье! Не стоит горячиться – нам надо только поговорить. Расставить все точки над i и, возможно, разойтись миром… Чувствовался самообман.
Я поднялся на ноги. Передо мной был голый пустырь. Дома не было. Денница не хочет видеть меня? Не пришло время?
Пофиг. я закрыл глаза, отрезая себя от физического мира, и ментально потянулся к этим невидимым нитям пространства. Начал грубо, с усилием вырывать из пустоты вероятность того, что передо мной стоит его дом. Не хочет видеть? Заставлю! Управление вероятностями — это не магия из книжек. Это похоже на то, как ты голыми руками пытаешься сломать кости реальности, заставляя мир прогнуться. Я давил на эту ткань своей злобой. У меня адски заломило виски, в глазах потемнело, а во рту появился отчетливый, соленый вкус крови.
И вдруг... сопротивление пропало. Провалилось в никуда. Дом поддался слишком легко. Будто кто-то с той стороны провернул ключ и открыл мне дверь. Он ждал меня. Воздух впереди пошел густой, почти маслянистой рябью. Темный, тяжелый силуэт особняка проступил сквозь метель. И он сильно отличался от привычного образа – будто стал старше, менее ухоженным. Почти заброшенным.
Странно его видеть таким… Я медленно поднялся по ступеням и толкнул дверь.
- Денница!
- Я тут, Виктор, проходите.
Павел Семенович Денница сидел в старом, массивном кожаном кресле, которое выглядело ровесником этого теперь малознакомого, старого, вырванного из небытия дома. В просторной комнате царил густой полумрак, разбавляемый лишь светом зеленой банковской настольной лампы. Воздух был тяжелым, пропитанным стойким запахом ветхих книг, пыли и очень хорошего трубочного табака. Денница явно был готов к моему визиту. Его спина была идеально прямой, движения — точными и выверенными, но в его глазах стоял нечеловеческий, ледяной холод.
Рядом с ним, свернувшись тяжелым, пушистым клубком, лежал Франц. Кот не спал. Он не мигая смотрел на меня огромными, желтыми, по-человечески печальными глазами, и его хвост нервно, ритмично подрагивал. Казалось, животное кожей чувствует ту радиоактивную ненависть, с которой я переступил этот порог.
- Здравствуйте, Виктор, - голос Павла Семеновича прозвучал ровно, академически вежливо, без малейшего намека на удивление или страх. Он неторопливо выпустил изо рта густое сизое облако дыма. - Я как раз раскурил «Данхилл». Смесь «Nightcap». Очень крепкий табак, с добавлением хорошей порции луизианского перика. Знаете, в чем главный секрет курения старой бриаровой трубки?
- Что, простите? Трубки?
- А что? Вам она не нравится? Присаживайтесь. Я прекрасно понимаю, зачем Вы тут.
Я медленно прошел вглубь комнаты и тяжело опустился в кресло напротив, даже не подумав снять заснеженную куртку.
- И зачем же?
- Я повторю вопрос, Виктор. Знаете, в чем главный секрет курения старой бриаровой трубки?
Моя правая рука легла в карман, пальцы плотно обхватили ледяную рукоять пистолета.
- В том, чтобы не сдохнуть от рака легких до того, как ее докуришь?
- В равномерности тления, Виктор. -Денница тихо, снисходительно усмехнулся, покачав головой. Его длинные пальцы ласково погладили Франца по загривку. Кот тихо, надрывно мяукнул, словно жалуясь, но глаз с меня не сводил. - Исключительно в ней. Если вы набьете табак слишком плотно, тяги не будет, и трубка неизбежно погаснет. Если набьете слишком рыхло - он сгорит за пять минут, до волдырей обожжет вам язык и оставит во рту только едкую, тошнотворную горечь. Нужен идеальный баланс. И терпение. Сигареты, которые вы так любите - это мусор. Фастфуд. Быстрый никотин для нервных, суетливых людей, которые вечно куда-то опаздывают. Трубка же требует времени. Требует безраздельного внимания.
- Мы не будем беседовать о табаке. Давайте закончим все тут.
- Вы хотите убить меня?
- Это от Вас зависит.
Он медленно вынул трубку изо рта и задумчиво посмотрел на эбонитовый мундштук. Затем перевел взгляд на кота.
- Посмотрите на Франца, Друг мой. Знаете, почему кошки с древнейших времен считались проводниками между мирами? Они по-другому воспринимают вероятности. Там, где мы видим стену, кот видит сквозняк. Франц понял, зачем вы пришли, еще до того, как вы толкнули входную дверь. Животные не умеют лгать себе. У них нет эго, которое нужно защищать. Ему сейчас очень больно смотреть на меня, потому что он видит неминуемое. И он принимает это. А вы - нет. Вы всё еще пытаетесь бороться с мельницей.
Я стиснул зубы. Эта театральная, неспешная болтовня начинала раздражать, но какая-то часть моего холодного разума заставляла меня слушать.
- Вы пришли убить Мастера, господин Лурье, — сменив тон на более деловой, продолжил Денница. - Пришли мстить за свои потери, ведомые слепым, эгоистичным гневом. И, судя по вашей сжатой челюсти, вы дико злы на то, что мир внезапно перестал под вас прогибаться. Девочка вас отшила? Ваш новый, холодный, безупречный интеллект оказался ей не по вкусу? Не оценила жертвы? - Он бил прицельно, прямо в свежую рану.
- Мастера? Шниттер сдох, - глухо бросил я, игнорируя его выпад. - Когда горела моя квартира, его уже черви жрали где-то в лесополосе. Давайте признаем – так распорядились именно вы. Вы сожгли Генриха, вы стерли мне память, чтобы я не путался под ногами. А потом добрались до Ани, которая очень хотела Вам мешать. Сильная девушка, со своими всполохами. И крайне неудобная! Вы - Мастер! И пытаетесь своими манипуляциями с двойным отрицанием убедить меня в обратном.
- Мне очень импонирует Ваша проницательность. Давайте, я расскажу. - Денница даже не дернулся. Не стал оправдываться, не потянулся к оружию, которое могло быть у него. - Механика Ордена совершенна. Остановка сердца — это не убийство в классическом понимании. Это просто отмена вероятности следующего удара. Мелкая, рутинная корректировка мироздания. Жизнь вашего брата, жизнь Анны... Это переменные. Издержки, без которых невозможно движение вперед. Вы ведь прекрасно это понимаете. Орден вычистил из вас слабость. Вы же больше ничего не чувствуете к людям, верно?
- Не верно. Я чувствую. Гнев чувствую.
- Еще не выветрился? Тот, что в желудке. Вы же давно его пили. -Он чуть подался вперед. Франц тревожно зашипел, глядя на меня. - Но вы так и не поняли, как на самом деле работает Дар, Виктор. Думаете, это просто дешевые фокусы с картами и исчезающими домами? Нектар, Дар, весь этот Орден - не висит в вакууме. Любой энергоемкой системе нужен якорь. Живой генератор. Тот, чья кровь физически держит эту аномалию в нашем мире. Вы же помните мой рассказ, когда отец приезжал ко мне в госпиталь и что-то у меня забрал. Думаю, Вы догадываетесь, что… Вы пришли убить меня, совершенно не понимая, что рубите корни всему дереву. Выключите меня — и свет погаснет у всех. Срубленное Древо… Ничего у Вас не будет. У вас, у вашей Жени и у остальных членов Ордена. Вы все ослепнете. Станете обычными. Попрощаетесь с вероятностями. Вы перестанете быть Свободным. Судьбы захотелось?
Его слова не испугали меня. Он всерьез думал, что я остановлюсь ради этого проклятого Дара? Ради Ордена, который методично разрушил мою жизнь? Да пошли они все к черту. Пусть этот свет гаснет навсегда.
- И зачем вы мне это всё рассказываете? - процедил я, сдвигая предохранитель большим пальцем прямо в кармане. Металлический щелчок прозвучал в тишине комнаты.
- Потому что я знаю, что вы все равно это сделаете, - Денница откинулся на спинку кресла. В его голосе прозвучало какое-то больное наслаждение. — Позвольте загадать вам загадку напоследок. Проверить ваш идеальный разум. И так. Девушка на похоронах своей родной матери видит незнакомого мужчину. Идеал. Любовь с первого взгляда. Но он уходит прежде, чем она успевает к нему подойти. Она не знает, кто он и как его найти. Проходит ровно одна неделя. И эта девушка берет нож и убивает свою родную сестру. Зачем она это сделала? Кстати… Чуть не забыл. Ваша Женя – тоже переменная, и эта переменная не очень мне нравится. Но это, Виктор, поправимо же?
- Пошел ты на ***, Денница!
Я резко выхватил пистолет из кармана и наставил черное дуло прямо ему в лицо. Франц взвизгнул и забился под тяжелый дубовый стол.
- Исполните свой приговор, Виктор Лурье, - прошептал он с жуткой, искренней улыбкой, даже не попытавшись закрыться руками. – Подумайте обо всем. И обо всех.
- Ничего у тебя не выйдет, дядя Паша!
Я нажал на курок. Выстрел разорвал плотную, душную тишину на кровавые куски. Звук с оглушительной силой ударил по перепонкам. Голова Денницы резко дернулась назад, пробитая пулей. Череп дал трещину, а один из глаз, резко помутневших, выкатился из орбиты. Кровь и фрагменты мозга оставили тест Роршаха на стене, и труп тяжело завалился набок вместе с креслом.
Из-под стола раздался душераздирающий, почти человеческий вой. Франц кричал так, будто пуля попала в него самого. Темная, густая лужа стала быстро расползаться по полу. Завоняло сгоревшим порохом и кровью. Я встал. Никакого раскаяния. Никакого облегчения. Только тупая боль и ощущение выполненной задачи. Что-то проснулось во мне в этот момент. Дело даже не в брате или Анне. Он посмел мне намекать на Женю. На угрозы в ее адрес. Она – мой человек. Никто не в праве тронуть ее хоть словом.
Из-под стола, низко припадая к полу, выполз Франц. Кот подошел к мертвому хозяину. Он не терся об него, не нюхал кровь. Он просто сел рядом и издал длинный, сипящий звук, похожий на плач. В неровном свете лампы я увидел, как блестят его глаза — они были абсолютно мокрыми. Кошачьи слезы. Я увствовал физическую боль этого кота, потерявшего самого близкого человека – своего хозяина. Коту не важно, каким он был человеком, что возглавлял и кого убивал. Он любил его…
Дом начал неуловимо меняться. Воздух стал плотнее, стены словно потеряли свою геометрию. Нужно было уходить. Я посмотрел на кота. Оставить его здесь означало обречь на смерть в небытии. Я сделал шаг к нему, готовясь к тому, что зверь сейчас с шипением бросится мне на лицо, пытаясь отомстить за мертвого хозяина. Я даже выставил вперед руку в толстой куртке.
Но Франц не бросился. И не убежал. Он поднял на меня свои мокрые, желтые глаза, медленно, с каким-то тяжелым достоинством подошел ко мне вплотную и просто сел у моих ботинок, ожидая. Я опешил. Мой рассудок дал трещину. Я нагнулся и взял его на руки. Кот не сопротивлялся. Он был тяжелым и горячим. Я расстегнул куртку на груди, сунул его за пазуху, застегнул молнию так, чтобы торчала только его усатая морда, и направился к выходу.
Я вышел из растворяющегося дома обратно на улицу. Метель ударила в лицо, ледяной снег больно обжег кожу. Я механически шел к оставленной во дворах машине, проваливаясь в глубокие сугробы. Франц сидел за пазухой абсолютно неподвижно, не выпуская когтей, согревая мою грудь своим жаром. Дом пропал, труп богослова остался на пустыре.

Так… а это что? В ошейник Франца был вставлен маленький белый кусок бумаги. Записка? Я вытащил его и развернул. Кривым почерком в ней было написано только одно предложение: «Спасибо, Виктор. Вы все сделали верно».
Какого черта? Верно убил? Он знал и хотел этого? Он оставил записку еще до моего прихода и все дал понять очень умному, но все-таки коту? Надо все переосмыслить…
Я шел и прокручивал в голове наш разговор. Каждое слово. Каждый намек… Он ничего не подтвердил, но ничего не стал отрицать. Как же я глуп, что задал мало вопросов… Хотя он бы не ответил конкретно. Зачем ему было умирать от моей руки? Чтобы что? Я вспоминал каждое слово диалога. И эту чертову загадку. «Девушка убила свою родную сестру. Зачем?» Зачем он загадал мне ее? Прямо перед смертью. Он хотел, чтобы я на нее ответил? Кому? Ему или себе?
Загадка, записка, я… Мои мысли, которые он знал. Знал, что я за человек. Антигерой этого романа. Мстительный, жестокий, нестабильный… Психопат. Знал, какую задать загадку.
Ответ на нее всплыл сам собой. Ответ психопата. Она убила сестру, чтобы этот мужчина снова пришел на похороны. Чтобы она снова его увидела.
Похороны… Похороны Павла Семеновича?
Я замер под мигающим оранжевым фонарем. Куски пазла со звоном встали на места. Почему он не защищался? Почему охотно взял на себя вину за Генриха, накачивая меня ненавистью? Почему говорил о Жене?
Потому что он не был Мастером. Мастеру незачем было бы умирать. Денница был якорем Дара, который совершенно добровольно сунул голову под мой пистолет, чтобы отключить Дар у всего Ордена. Зачем? Денница не знал Мастера лично, и не мог узнать. Ответ был в его загадке. Чтобы Мастер пришел на похороны.
Денница лишил всех Дара. Меня, Орден… Мастера. Лишил моей рукой. На чьи похороны обязательно придет настоящий, скрытый Мастер Ордена, как не его? Это настоящие шахматы. Блестяще разыгранная партия, в которой Павел Семенович всех переиграл. Денница отдал самую ценную фигуру на доске - себя - чтобы заставить вражеского короля выйти из обороны на открытое пространство. Богослов сделал свою ставку.
Кот за пазухой вдруг тяжело, гулко заурчал. Я посмотрел на его серую морду, торчащую из куртки. Кот все знал заранее. Денница... подготовил его к этому? Знал ли кот, что смерть его хозяина — это необходимая жертва, математический ход в партии? Пошел ли он со мной потому, что признал во мне нового хозяина положения, или потому, что я — лишь шахматная фигура, которая сработала именно так, как было нужно? Денница всеми, играл даже будучи трупом.
Я посмотрел на свои руки. Они не дрожали. На обветренных губах медленно расползлась кривая ухмылка. Безупречная логика. Ставка сыграла. Я принимаю игру. Буду ждать на похоронах. И я уверен – он придет к Вам на похороны.