Омогой и Эллэй две ветви одного народа

Якутские предания сохранили имена двух прародителей народа саха — Омогоя и Эллэя. В фольклоре их обычно противопоставляют друг другу: один считается представителем древнего населения Лены, другой — пришельцем с юга. Однако если сопоставить данные фольклора, генеалогии, археологии и генетики, возникает более сложная и, возможно, более правдоподобная картина.

В предыдущей главе была предложена гипотеза, согласно которой прародителем этой линии являлся Кудангса — представитель древнего населения Средней Лены. Согласно этой реконструкции, часть его сыновей была уведена тюрками на юг, а один остался на родине. Именно от этого оставшегося сына, предположительно, впоследствии произошёл человек, вошедший в предания под именем Омогой.

Возможно, имя Омогой не является первоначальным. Оно дошло до нас через многие столетия устной традиции и за это время могло измениться. Народная память сохранила не столько историческое имя, сколько образ богатого и влиятельного главы рода, олицетворявшего древнее население Средней Лены.

К этому времени потомки Кудангсы уже разделились. Одни продолжали жить на Лене, сохраняя привычный уклад жизни, другие оказались вовлечены в историю Тюркского каганата.

Согласно предлагаемой реконструкции, один из младших сыновей Кудангсы в конце VII века был уведён в Центральную Азию в качестве аманата. Подобная практика была широко распространена в тюркских государствах. Заложников воспитывали при дворе, где они перенимали язык, военное искусство, обычаи и политическую культуру новой среды. Именно там, в степи, у этого уведённого сына родился Татар Тайма.

Татар Тайма вырос уже в мире Орхона, среди древнетюркской знати. Не исключено, что его семья принадлежала к окружению тегинов — княжеских сыновей, составлявших элиту Второго Тюркского каганата. Поэтому его сын Эллэй с рождения принадлежал сразу двум мирам. По происхождению он был потомком жителей Средней Лены, а по языку, воспитанию и культуре — человеком Орхонской долины.

Если принять датировку рождения Эллэя около 725–730 годов, то к моменту падения Второго Тюркского каганата в 744 году ему было приблизительно от четырнадцати до девятнадцати лет. В таком возрасте он еще мог не участвовать в крупных военных походах. Однако легенды при первой встрече описывают его как рослого, крепкого и уже сложившегося мужчину. Возможно, реальный Эллэй был несколько старше предполагаемой датировки, либо народная традиция сознательно наделила своего героя богатырскими чертами.

Его отец — Татар Тайма — к этому времени был уже пожилым человеком, прошедшим многочисленные войны и, вероятно, носившим на себе следы тяжелых ранений. Предания рассказывают, что Эллэй был восьмым сыном Татар Таймы, а семеро его старших братьев погибли в сражениях. Если за этим сюжетом действительно скрывается историческая основа, то семья Эллэя принадлежала к военному сословию степного мира и пережила крушение государства буквально на собственном опыте.

Поражение каганата полностью изменило судьбу этой семьи. Победители захватывали скот, имущество и запасы продовольствия побежденных. Молодому Эллэю вместе со старым отцом пришлось покинуть Орхонскую долину. Возможно, именно этим объясняется образ одинокого путника, сохранившийся в якутском эпосе: Эр Соготох Эллэй — Одинокий Эллэй. Однако это одиночество не является добровольным. Перед нами не богатырь, отправившийся искать славу, а юноша, который вместе со стареющим отцом бежит от войны, потеряв свой прежний мир.

Особенно интересны бытовые подробности, сохранившиеся в одном из вариантов предания, записанного С. В. Ксенофонтовым. Во время тяжелого перехода путники испытывают сильную жажду и добывают воду, собирая ночную росу кожаной дорожной сумой.

Для Якутии такой способ выглядит необычным. Страна тысяч рек и озер никогда не испытывала недостатка пресной воды. Даже сегодня подобный прием не входит в традиционный опыт жителей Лены. Поэтому возникает закономерный вопрос: каким образом столь специфическая бытовая деталь могла сохраниться в якутском предании?

Разумеется, сама по себе она ничего не доказывает. Однако нельзя исключать, что подобные подробности представляют собой своеобразную историческую память о жизни предков в иной природной среде — степях Центральной Азии, где нехватка воды нередко становилась вопросом жизни и смерти. Для человека, выросшего на Орхоне, собрать росу на рассвете — естественный навык выживания. Для его потомков, уже более тысячи лет живущих среди рек и озер Средней Лены, — странный и почти непонятный обычай, сохранившийся лишь в древнем предании.

В это же время на Средней Лене продолжал жить Омогой. Его род — батулинцы — представлял потомков древнего населения края. Если принять гипотезу о крайне малочисленном населении Лены в VIII веке, становится понятным, почему встреча местного старейшины и пришельца с юга впоследствии приобрела для народа столь большое значение. В народной памяти они стали воплощением двух начал:
Омогой — хранитель древней ленской традиции;
Эллэй — носитель языка, культуры и политического опыта Великой степи.

Именно их встреча, о которой рассказывают якутские предания, могла стать началом нового этапа в формировании народа саха.

Если предложенная реконструкция верна, трагизм этой встречи заключается в том, что они были не чужими людьми. Их деды, возможно, были родными братьями. Один вырос на берегах Лены, среди рек, тайги и суровых северных зим. Другой родился в Орхонской долине, с детства слышал боевые трубы тюркских каганов и воспитывался в совершенно иной культурной среде.

По преданию, Эллэй три года молча работал у Омогоя. Возможно, легенда тем самым сохранила память о языковом барьере между двумя ветвями одного рода. Они уже говорили на разных языках, имели разный жизненный опыт и по-разному смотрели на мир. Но их происхождение, вероятно, было общим. Именно это придает их встрече особую глубину.

Если принять предложенную реконструкцию, родословная могла выглядеть следующим образом:
Кудангса Великий (N-M2038), около 630 года рождения
;;; Аан Оречей (старший сын, остался на Лене), около 655 года
;      рождения
;    ;;; Омогой (N-M1932), около 685 года рождения
;;; младшие сыновья, уведенные тюрками, около 665 года рождения
    ;;; отец Татар Таймы, около 695 года рождения
             ;;; Эллэй (N-M1991), около 725 года рождения

Логика этой реконструкции достаточно проста. Если тюрки действительно уводили молодых мужчин в качестве аманатов или военной добычи, старший сын был наименее подходящей кандидатурой. К этому времени он уже мог иметь собственную семью, хозяйство и считался наследником рода. Кроме того, взрослый человек значительно труднее воспринимал новую культуру и хуже поддавался воспитанию в чужой среде.

Напротив, подростков и молодых юношей было легче увезти, воспитать при дворе и постепенно включить в новую политическую и культурную систему. Подобные примеры хорошо известны в истории различных государств.

В таком случае Аан Оречей становится хранителем древней ленской линии, тогда как его младшие братья начинают новую историю уже в мире Тюркского каганата.

Именно поэтому Омогой воплощает преемственность местной традиции, а Эллэй — возвращение степного опыта на север. Перед нами уже не противостояние «местного» и «пришлого», а встреча двух ветвей одного рода, которые за два поколения прожили совершенно разную историю.

Разумеется, такая реконструкция остается гипотетической. Однако она позволяет по-новому взглянуть на якутские предания, связывая их с историей Центральной Азии, генетическими данными и известной практикой аманатства.

Теперь обратимся к тому, как эту встречу сохранила народная память.
Гавриил Васильевич Ксенофонтов — исследователь истории, этнографии и фольклора якутов, а также эвенков и бурят написал целую книгу «Эллэйада» — сборник устных преданий, посвящённых легендарному первопредку и культурному герою якутов Эллэю. Но, лучший рассказ об Эллэе написал Вацлав Леопольдович Серошевский — польский этнограф-сибиревед, писатель, публицист. Ниже предлагаю отрывок из его научного труда «Якуты. Опыт этнографического исследования» (т. I, СПБ, 1896):

… Однажды парни его, охотясь-промышляя над рекою, увидели плывущие щепки и стружки дерева, рубленного топором или строганного ножом. Сказали об этом старику. Испугался Оногой. — «Ох! беда, дети, беда!.. Должно быть мои враги приближаются». Выбрал ловких, выбрал смелых и послал их на юг, говоря: — «Осторожно подкрадываясь и высматривая, узнайте...» Пошли вверх по течению. У самого подножия Почтенной горы видят, на мысу, горит огонь; над огнем висит огромный котел, недалеко лежит топор из больших-большой, а около — нож, величины невиданной. Человека нет, а только на песке заметили большущий след ноги. Спрятались в кустах, смотрят. Слышат: лес трещит, идет с гор человек, невообразимо великий. Испугались, убежали, приходят, рассказывают отцу. — «Бай! сказал старик. «Нужно посмотреть, что это такое»! Собрал вооруженных людей и отправился. Видит: сидит человек и ест; камень поставил перед собой, будто стол, на нем поместил котел, чашку, нож, ложку... Все огромное, сам он невозможно великий. Видят, что один, подошли ближе, но осторожно, опасаясь. — «Кто ты такой?» — спрашивает Оногой. — «А ты кто?» — «Я Оногой!» — «А я — Эллей!».... — «Зачем сюда приходишь?»

— «Восемьдесят амбаров сломал, девяносто человек убил! Хотят меня поймать, наказать.... Бегу!»... Обрадовался Оногой. — «Совсем как я!... Хочешь: будем друзьями!»?... Эллей согласился, подали друг другу руки и пошли вместе в дом Оногоя. Там гуляли, ели, пили, танцовали, боролись, пели. Понравился Эллей старику; принял он его в дом, сделал сыном. Живут, промышляют. Оногой знает, Эллей еще лучше знает; Оногой сделает, Эллей поправит; Оногой посоветует, Эллей еще лучше того научит. Полюбил его старик сильно, сделал начальником, господином, любимым сыном...

— «Столько лет живет у нас этот человек, работает..., все, что прикажем, делает хорошо, быстро, лучше других... Что же дадим ему в награду за это, старуха?» — спросил однажды Оногой жену. — «Эттэ-тэ!... Что же больше мы дать ему в состоянии, как не нашу любимую дочь, красавицу, не ломающую на ходу зеленой травы, шелковистую — Нурулдан-ко»!... А были у них две дочери: старшая — некрасивая, черная, на которую никто смотреть не хотел, и младшая, которой пальцем пошевелить не давали, которую холили и нежили, которая сама даже не мылась и не одевалась, а помогали ей другие. Она не работала, никуда не ходила, ничего никогда не делала, разве золотой иголкой, шелковыми нитками вышивала узоры. Одним словом имя ей: солнце-девушка. Подумал, сообразил Оногой и, выждавши случай, говорит Эллею:
— «Столько лет у нас живешь, стараешься, работаешь... Скажи, чего просить в награду? а мы не откажем тебе. Только нет у нас ничего дороже дочери нашей любимой, не ломающей на ходу зеленой травы, шелковой Нурулдан».

Эллей, ничего не ответив, вышел. — «Что ж он ничего не говорит?»... — удивлялся старик. — «Должно быть раздумывает...», — догадалась старуха. А между тем Эллей следил за девушками, высматривая, куда они тайком ходят. Там наблюдал след их мочи: но Нурулдан не оставалось ничего, точно дождик накрапали, а после старшей, худой и черной, всегда белела на земле пена, точно густые, свеже-сбитые сливки. Увидел это Эллей, молчит и ждет. Наконец пришло время, и старик опять спрашивает:
— «Что-ж ты молчишь?.. Говори: возьмешь или нет то, что даем тебе»?

Поклонился старику Эллей. — «Не возьму я вашей девки! Не хочу ее!... говорит. «А если правда хотите вознаградить меня, так отдайте мне Растрепанную косу». Так прозывали старшую девушку. Услышав это, рассердился старик. — «Тый!.. Вот дурак!.. Вот хитрый!.. Мы тебе даем, что у нас самое лучшее, а ты просишь то, на что никто смотреть не хочет!.. Хорошо: возьми себе ее и уходи вон!.. Пусть не видят тебя мои глаза»!..

Дал ему дойную кобылу с жеребенком, дал полосатую корову с теленком, из самых что ни на есть худых, и прогнал прочь со двора. Поблагодарил Эллей, поклонился и, взявши что дали, ушел. Ведет в поводу кобылу с жеребенком, сзади жена гонит хворостиной корову с теленком. Пошли на север. Пришли туда, где над рекою распростерлись места ровные, гладкие, а среди них стоят «три лиственницы». Место им понравилось, решили остаться. Набрал Эллей березовой коры, поставил палки, связал их вверху, обшил корой, украшенной узорами, зубчиками, вырезками, образовалась ураса, жилой дом... Затем устроил для коров маленький хлев, для кобылы некрытый загон, выкопал яму для молока. Основался, огородился, живут. Стоит в хлеву одинокая корова, стоит в загоне кобыла, сам-друг с жеребенком, а люди живут в урасе; доят скотину, собирают сливки, копят масло, делают кумыс, промышляют, добывают, живут.

Ушел Эллей от Оногоя в начале весны, а в конце лета, около последнего Спаса, захотелось старому узнать про зятя и дочку, и он послал своих парней отыскивать их. Некоторые пошли горами, другие берегом реки. Те, что шли горами, увидели дым вдали, те, что шли вдоль реки, тоже его заметили. «Должно быть Эллей огонь развел», — угадывали. «Пойдем, посмотрим». И, крадучись, пошли. Эллей был богатырь, силач, а они не знали его мыслей... Подползли осторожно и увидели: стоит точно серебряная, белая берестяная ураса, украшенная узорами, зубчиками, кружками... кругом, в порядке стоят пристройки: хлев, загон, изгороди. Горят дымокуры. Всюду чисто подметено, гладко. Во дворе, вдоль изгороди, стоят зеленые елки ровно улица. Елки внизу подчищены (содрана кора), что называется чочир. В самом углу стоит большое, красивое берестяное ведро, хологос, подле кумыс. Тогда у Эллея еще не было кожи, чтобы сшить настоящий кумысный мешок, симир. Перед ведром, повернувшись лицом на юг, стоит на коленях (на одном колене) Эллей, держит в руках большую ложку с теплым маслом и поет:
— «Создатель наш, господин творец!.. Мать наша госпожа хранительница! Восьми небес создатель, отче боже! Четырех небес распорядительница мать! Девятигранная земля! Восьмигранная родительница степь! Местами обсыхающая, с редкими лесами, с развесистой растительностью, Срединный мир: рожай для меня! Восьмигранная степь, тобою созданный, благодаря тебе, живу! На вершинах мира сего, опершись ступнями, стою и взываю к тебе! Три тверди заставь, четырем небесам накажи, семи небесам определи, раскрывши восемь своих скрижалей! Девяти небесам прикажи, девяти небесам свою волю объяви! Сделай все это на белом молочном камне сидящий, белый создатель господин! Белая мать госпожа, создавшая эту четвертую землю, на этом срединном мире, дитя твое умоляет! Ты, мягких обычаев заходящего солнца! Ты благотворных мыслей восходящего солнца! Будучи человеком праведным, обращаюсь к тебе; будучи удалым урангхайцем, говорю тебе! Мать-хранительница, госпожа, душа мира! Воспевающим голосом взываю к тебе: чистое серебро взволнуй, замути, появись! Трехжердной моей изгороди ворота раздвинувши, прошу тебя! Исполненный лучших намерений, мудрых советов, стою, ожидаю! Создательница наша, хранительница, госпожа, мать моя: воспитанный мною скот огради, рожденных мною детей в пуху укачай! Неба создательница, трех небес мать, с белооблачного седалища своего небрежно взгляни на меня! Рождающая создательница, госпожа, выслушай! Творец господин, благослови!... Уруй!.. уруй!.. уруй!»...

Окончивши песню, Эллей подбросил вверх ложку масла, затем отдал ложку жене и приказал отнести ее домой и положить не кое-как, а повернув вверх углублением. Жена исполнила приказание. Тогда Эллей взял большущий деревянный аях (кубок) с кумысом и, ставши опять на одно колено, а на другом держа сосуд, снова пел и просил, поднимая бокал с кумысом к небу. Неизвестно откуда появились тогда три белых лебедя и, троекратно покружившись над Эллеем, спустились и стали пить кумыс из бокала. Обрадовался Эллей, уселся с женою под чечиром, пил кумыс, разговаривал и веселился.

Все это видели, спрятавшиеся в кустах, люди Оногоя, и понравилось им все чрезвычайно. Возвратились и рассказали старику, восхваляя красоту обряда, чистоту и порядок в хозяйстве Эллея. Рассказ встревожил старика. «Как же это так? Что же это такое»? Взял он людей, жену и дочь. Впереди приказал гнать скот на пищу и подарки: старинные якуты никуда не ходили без скота, без пищи. Приехали. Эллея дома нет, только жена. Эллей ушел на промысел. Все осматривают, все пробуют и удивляются, как все хорошо, прочно сделано. Вошли в дом, спрашивает старик дочь:
— «Как живете?... Муж тебя любит?...
— «Живем помаленьку!... Муж меня учит, а я слушаюсь»!...

Похвалил ее отец, погладил по голове. Сидят, разговаривают. Пришел и Эллей, принес много добычи и всю отдал старику с поклоном... Еще больше обрадовался старик, говорит:
— «Видели мои люди и рассказали мне, как ты поставил в ряд зеленые елки, как ты пел, масло и кумыс вверх бросал и как прилетели три лебедя и выпили напиток!... Ты мне все это покажи, а я уж тебя не забуду, отблагодарю».

Согласился Эллей, устроил чечир, поставил ведро с кумысом, стал на колени с бокалом в руках; сзади стали на колени все присутствующие; пел, просил, и слетели с неба три белых лебедя и выпили напиток. Сильно обрадовался Эллей, а Оногой и люди его удивились. Потом сели под чечир, пили кумыс, разговаривали, веселились три дня, и был первый ысыах!

Уезжая, старик стал звать Эллея к себе, но тот не согласился. Тогда он отдал зятю скот, приведенный с собою, и половину людей. Затем благословил, говоря:
— «Пусть твой скот размножается, пусть люди твои расплодятся»!...

Уехал. Шли, путешествовали хорошо, пока под вечер не добрались до того места, где теперь стоит Марха. Тут остановились ночевать. Убили скотину, сварили ужин. А место это тогда было красиво; трава там росла высокая, по колена людям, и такая густая, что, если раз кто прошел, то след оставался навсегда. Цветов было много, запах от них разливался чудесный, а на холмах там и сям стояли сосновые рощи! Теперь пришли русские, вырубили рощи, взрыли землю, поставили всюду изгороди, изменилось место: не растут травы, не цветут цветы...

Заночевал здесь Оногой. Люди разводят костры, а он любуется на красивую местность, но тоска что-то гложет его. Больше всех однако грустит его ненаглядная дочь Нурулдан. Молчит, не говорит, сидит печальная. Наконец, встала и ушла в степь, говоря:
— «Возвращусь... только вот в этот лесок схожу»...

Ушла — и нет ее. Ждали, ждали, наконец послали искать девку. Пошли, ходят, смотрят — не видно, зовут — не отзывается! Вдруг закричали, видят: висит девка на суку. Обрезала один из четырех ремней, которыми старинные якуты завязывали свои штаны (сыали), и повесилась!.. Должно быть огорчилась она, что другая, черная и некрасивая, находит счастье, делается госпожой, а она, белая, красивая, холеная — все одна... Так догадывались.

Заплакали, затужили старики, взяли с собой тело дочери и похоронили недалеко от своего жилья. Живут, но покинуло их счастье. Не везет: не то, так другое случается. А Эллей крепнет. Эллей мастер, Эллей кузнец, Эллей делает из дерева, из бересты разную посуду; кует топоры, ножи, котлы. А если кто-нибудь из людей Оногоя завернет к нему, то принимает его щедро, разговаривает с ним ласково. И всегда чем-нибудь уходящего подарит, и всегда что-нибудь дельное ему скажет. Стали люди Оногоя, один за другим, убегать к Эллею.
— «Эллей, говорят, всякому дом дает, дает женщину, дает скот и посуду. Делает всякого господином, а у Оногоя ты всю жизнь работник»!...

Бежали и скот с собой уводили. Мало осталось скота и людей у старика. Но и эти остатки Эллей, почувствовав силу, отнял грабежом. Обнищал, ослабел Оногой. И стали ему прежние, некогда счастливые места ненавистны; бросил их и ушел искать другого пристанища. Ушел на север; но не низом, долиною Лены, а горами, чтобы не встречаться с людьми Эллея. Придя туда, где теперь наслег Одей, основался. От него ведут начало люди Намского улуса: от Эллея же произошли якуты Кангаласс, Борогон, Татта (Батурус), Менге и все остальные заречные восточные улусы. Поэтому-то эти улусы многолюдны, богаты; поэтому есть среди них превосходные мастера и промышленники, поэтому им везет, скот их размножается, они богатеют; а мы остаемся всегда бедными и темными!»
(Намский улус, 1891 года, рассказано Семенчиком Носковым, якутом Бетюнского наслега, рода Бетюгет).

В традиционном прочтении история, записанная Вацлавом Серошевским, выглядит как классический сюжет о возвышении чужака: бедный, но талантливый пришелец получает признание местного владыки и становится родоначальником нового народа. Однако в свете предложенной реконструкции этот сюжет приобретает совершенно иное звучание. И дело не только в возможном родстве двух ветвей.

Вглядимся в общество, которое рисует предание.

Омогой распоряжается людьми как своей собственностью: может передавать их вместе со скотом и другим имуществом. Его любимая дочь Нурулдан не занимается хозяйством — за нее работают зависимые люди. Богатство Омогоя определяется не личным мастерством, а количеством скота, имущества и людей, находящихся в его власти. Перед нами возникает общество с жесткой социальной иерархией, где положение человека определяется происхождением, а судьба многих зависит от воли главы рода. Разумеется, одно предание не позволяет уверенно реконструировать общественный строй. Однако патриархальная зависимость, имущественное неравенство и высокая концентрация власти в руках родовой знати просматриваются здесь достаточно отчетливо.

Совсем иначе изображен Эллэй. Его авторитет основан не на происхождении, а на знаниях и мастерстве. Он сам работает, обучает жену, принимает пришедших к нему людей, щедро делится опытом и помогает каждому обзавестись собственным хозяйством. Он умеет ковать железо, строить урасы, изготавливать утварь, организовывать молочное хозяйство, проводить сложные религиозные обряды. В некоторых вариантах предания ему даже приписывается владение письменностью, утраченной во время бегства. Все это создает образ человека, принесшего на Лену не только новые ремесла, но и совершенно иной общественный опыт.

Если предложенная реконструкция верна, Эллэй возвращается на Лену человеком, выросшим в мире Второго Тюркского каганата — одного из наиболее развитых государств Центральной Азии своего времени. Он приносит с собой не только технологии обработки железа или новые хозяйственные навыки. Вместе с ним приходят представления о разделении труда, военной организации, ремесленной специализации, дипломатических связях и иной модели управления обществом. Иными словами, вместе с Эллэем на Среднюю Лену приходит раннесредневековая степная цивилизация.

Поэтому встречу Омогоя и Эллэя можно рассматривать не просто как встречу двух людей, а как столкновение двух исторических эпох. Омогой олицетворяет древний мир, где власть основана на происхождении, богатстве и личной зависимости людей. Эллэй представляет общество, в котором решающее значение начинают приобретать знания, профессиональное мастерство, военный опыт и способность объединять людей вокруг новых возможностей.

Именно поэтому исход людей от Омогоя к Эллэю в предании выглядит не как победа сильного над слабым. Скорее, это добровольный общественный выбор. Людей привлекают новые ремесла, более совершенное хозяйство и возможность изменить собственное положение. Эллэй способен предложить то, чего уже не может дать прежняя система: знания, технологии, новые формы хозяйствования и перспективу личного роста. Поэтому к нему переходят не отдельные семьи, а целые группы людей.

В таком случае победа Эллэя объясняется не столько силой оружия, сколько преимуществом нового общественного уклада. Если воспользоваться привычной исторической терминологией, то предание может сохранять память о переходе от архаического общества с сильной личной зависимостью к более сложной раннесредневековой системе, сложившейся под влиянием тюркского мира. Народная память не могла описать такие перемены языком исторической науки, но сумела сохранить их в образах двух легендарных прародителей.

Если эта интерпретация хотя бы частично отражает реальные события прошлого, то перед нами уже не просто этногенетический миф. Это художественно переосмысленная память о глубоком общественном переломе, когда на Среднюю Лену пришли не только новые люди, но и новая историческая эпоха. Именно поэтому фигура Эллэя занимает в преданиях столь исключительное место: он предстает не просто родоначальником, а человеком, принесшим обществу иной путь развития.

Традиционное прочтение предания, восходящее ещё к записям Вацлава Серошевского, рассматривало Эллэя как пришельца с юга, но не уточняло, откуда именно он происходил. В XX веке эту лакуну попытался заполнить этнограф Г. В. Ксенофонтов.

В своих работах он высказал гипотезу, что имя Эллэй может восходить к киданьскому родовому имени Елюй (Yel;) — фамилии правящего дома государства Ляо (907–1125). При этом Ксенофонтов не отождествлял Эллэя с каким-либо конкретным представителем династии Елюй и тем более не связывал его с историческими личностями вроде Елюй Даши. Речь шла лишь о возможном происхождении имени и о культурной среде, из которой мог выйти легендарный герой.

Эта гипотеза опиралась на несколько наблюдений:
Фонетическое сходство. В языках народов, контактировавших с киданями, фамильное имя Елюй могло передаваться в формах Елуй, Элуй, а при адаптации в якутской языковой среде — приобрести форму Эллэй. Подобные изменения вполне соответствуют закономерностям фонетического освоения заимствований.
Исторический фон. После падения государства Ляо в 1125 году часть киданьской знати и зависимых от неё групп покинула прежние земли. Одни ушли на запад вместе с Елюй Даши, другие растворились среди соседних тюркских и монгольских племён. Ксенофонтов предполагал, что отдельные потомки этих переселенцев могли позднее оказаться в Прибайкалье и на Лене.
Воинская и ремесленная культура. В преданиях Эллэй предстает искусным лучником, кузнецом и организатором хозяйства. Эти черты хорошо согласуются с высокой военной и ремесленной культурой киданей.
Письменность. В одном из вариантов предания говорится, что Эллэй на родине имел книги и письмена, но, спасаясь бегством, не смог взять их с собой. Для кочевого эпоса такая деталь необычна. Она может отражать память о происхождении героя из общества, обладавшего собственной письменной традицией. Государство Ляо действительно имело развитую систему письменности.
Топонимика и этнонимия. Ксенофонтов также обращал внимание на отдельные возможные совпадения между названиями некоторых якутских родов и киданьскими этнонимами, хотя сам признавал, что эта часть гипотезы требует значительно более серьёзного обоснования.

Сам Ксенофонтов был весьма осторожен в выводах. Он не утверждал, что Эллэй был киданем или представителем рода Елюй. Скорее, речь шла о том, что образ Эллэя мог сформироваться в среде уже тюркизированных потомков различных переселенцев, среди которых киданьский элемент мог быть одним из наиболее заметных.

Позднее отдельные стороны этой гипотезы развивал лингвист В. М. Наделяев, обращавший внимание на возможные параллели между хозяйственной терминологией саха и отдельными киданьскими словами, известными по китайским транскрипциям.

Сегодня версия о киданьском происхождении образа Эллэя остаётся одной из наиболее интересных, хотя и недоказанных гипотез. Она не противоречит предложенной выше реконструкции, а лишь расширяет её исторический контекст.

Кидани — не единственные, кто мог стоять у истоков образа Эллэя. История Великой Степи знает целый ряд народов, чей путь на север мог привести к Лене. Разгром кереитов Чингисханом в 1203 году, а найманов — в 1204-м, отбросил их остатки в разные стороны. Меркиты, разбитые в 1206 году, уходили на северо-восток, в Прибайкалье и далее. Урянхаи, несмотря на свой высокий статус благодаря Субэдэю, тоже могли разделить участь других «лесных народов», попавших под монгольский пресс.

Поэтому Эллэй вполне может быть не историческим портретом одного человека, а собирательным образом. Народная память редко сохраняет имена всех участников длительных исторических процессов. Гораздо чаще она соединяет судьбы нескольких поколений и разных переселенческих волн в одном герое. В этом случае Эллэй становится символом южного культурного импульса, который на протяжении нескольких столетий приходил на Лену из мира Великой Степи. Его имя объединяет память о разных народах, но сам смысл предания остаётся неизменным: вместе с Эллэем на Север пришли новые технологии, новые общественные институты и новый исторический опыт.

Вывод:
Если объединить фольклор, археологию, генетику и исторические аналогии, вырисовывается любопытная картина. Народная память могла сохранить не столько точные биографии Омогоя и Эллэя, сколько воспоминание о реальном переломном моменте истории Средней Лены. Встреча двух героев символизирует соединение древнего местного населения с новой волной выходцев из степного мира. Именно из этого соединения впоследствии сформировалась культура народа саха.

Разумеется, такая реконструкция остаётся гипотезой. Однако она позволяет увидеть в якутских преданиях не просто красивые сказания, а своеобразную историческую память, в которой реальные события VIII–XII веков могли сохраниться в образах легендарных прародителей.

И еще: чем дальше продвигается исследование, тем отчётливее проявляется одна закономерность. Там, где долгое время видели лишь сказку, всё чаще обнаруживаются детали, неожиданно перекликающиеся с археологией, генетикой, лингвистикой и историей кочевых империй. По отдельности такие совпадения ещё ничего не доказывают. Но когда они складываются в единую систему, предание начинает восприниматься уже не как свободный вымысел, а как историческая память, прошедшая через века устной традиции.