Николай

Жара в тот день стояла такая, что асфальт дышал, как живой. Подруга довела меня до калитки, пожелала удачи и осталась стоять на улице — не пошла со мной. Сказала: одной он больше расскажет.
Николай сидел на скамейке под старой вишней. Раскидистой, тяжёлой от тени — только там и можно было дышать.

— Проходи, Татьяна. В дом не могу пригласить, самогон варю, — он похлопал по скамейке рядом с собой.
Я села. В руках торт, фрукты — гостинцы, которые вдруг показались лишними.
Разговор не шёл. Я ждала войну, а он говорил про здоровье, про болезни, долго и подробно, будто оттягивал что-то.
Потом заговорил о старухе.

— Приходила она ко мне. В аккурат перед твоим приездом.

Я не сразу поняла, о ком он. Он щурился, улыбался как-то криво, по-своему.
— Есть у меня газетка та, советская. Статья в ней про неё написана. Найду обязательно, отдам. Сегодня не смогу — а завтра постараюсь найти.
Он так и не нашёл её. Ни завтра, ни после.

— Николай Иванович, расскажите про войну. Откуда немцы в Ниновку вошли?

— С Козла шли... и ехали, — сказал он и замолчал. Задумался так, будто там, за молчанием, было ещё что-то, чего он не решался произнести.
А потом вдруг рассмеялся — легко, с облегчением, точно нашёл, куда спрятаться.

— А бабка твоя, Тимофеевна, помнится... Ногти на ногах ей отец мой стриг. Длинню-ущие были ногти. Напильником обстриг, в огород выбросил.
Он смеялся. Я — нет.

- А знаете, — сказала я, — бабушка Паша вас на свет приняла. Она повитухой в Ниновке была. Не брала взятки — работница была, как все у нас в деревне.

Он замолчал. Надолго.
А потом сказал — тихо, будто не мне, а себе:

— Я институт закончил. Диплом в ящике лежит.

И всё. Больше он ничего не сказал в тот день.
Чего боялся этот образованный человек — я так и не узнала. От той встречи остались только намёки, недоговорённое молчание и запах самогона, въевшийся в жаркий июльский воздух.
Я уезжала от него с пустыми руками. Торт остался на скамейке , фрукты — тоже. А то, за чем я приехала, он так и не отдал.

Есть люди, которые несут память как долг — отдают её, пока не поздно. А есть те, кто держит её как что-то своё, спрятанное в ящике вместе с дипломом.
Боятся — не немцев, не старосты, не прошлого. Боятся, что если сказать вслух, оно станет настоящим.
Николай не сказал. И, может быть, унёс это с собой.
А Ниновка — она помнит. Даже то, что люди сказать боятся.