Глупая рыба

По мотивам повести Эрнеста Хемингуэя «Старик и море»

Она родилась в теплой воде, где солнце достает до дна, и первое, что она узнала, был вкус соли и движение. Она росла быстро. Она ела мелкую рыбу и не думала о ней. Она просто открывала рот, и еда входила сама. Так было устроено. Она была машиной с серебряными боками и лиловыми плавниками. Прекрасная машина.
Она взяла наживку на глубине ста саженей, потому что сардина висела в воде как живая. Сардина блестела. Сардина пахла правильно. Она не думала, почему сардина одна. Почему она висит неподвижно в толще воды, хотя мертвая рыба падает вниз. Она не думала. Она открыла рот и взяла.
Крюк вошел ей в нёбо. Крюк был острый. Старик сам точил его напильником, долго, сидя на пороге хижины, пока петух кричал на соседнем дворе. Сталь вошла в мясо, и боль пришла сразу. Это была новая боль. Не такая, как от зубов барракуды. Не такая, как от укуса миноги. Это была боль, которая не уходила, когда плывешь.
Она пошла в сторону, и леска запела. Звук шел по воде, как звон комара, только ниже, только страшнее. Комар пьет кровь. Леска пила её силу.
Она не понимала леску. Она видела её край. Леска была тоньше водоросли. Тоньше усика креветки. Но она держала. Это было неправильно. Рыба привыкла, что вещи устроены просто. Большое ломает маленькое. Твердое ломает мягкое. Она была большая и твердая. Леска была маленькая и мягкая. Но леска держала.
Она плыла вперед, и боль плыла за ней как привязанная. Как тень, которая не пропадает в полдень. Она ныряла глубже, в холод, где свет зеленый и вода давит на глаза. Боль шла за ней. Она поднималась выше, где вода синяя и теплая. Боль шла за ней.
Она думала: я буду плыть, и это кончится.
Она думала: надо плыть.
Она думала: еще немного.
Это всё, что она думала. Она была глупая рыба.
Наверху была лодка. Лодка была старая, с облупленной краской и парусом, похожим на флаг поражения. В лодке сидел старик. Его лицо было как карта выжженной земли. Морщины шли от глаз и рта, глубокие, как русла пересохших рек. На руках были шрамы от веревок, старые шрамы, белые, как рыбьи кости. Он ел сырого тунца и пил воду из бутылки. Он говорил с рыбой, которую никогда не видел, называл её сестрой и обещал не оставлять.
Рыба могла бы покончить с этим в первый час. Она была в два раза длиннее лодки. Её хвост, широкий и плоский, как крыло ската, мог ударить по ватерлинии и развалить доски. Она знала, как бить. Однажды, у берегов Флориды, она разбила нос рыбацкого баркаса просто потому, что он загородил ей путь. Ей было пять лет тогда. Сейчас ей было двенадцать.
Но она не ударила. Она видела тень лодки наверху, маленькую и нестрашную. Она не думала о тени. Тень была просто тенью. Она думала о леске.
Ночью она поднялась к поверхности. Луна висела низко, желтая, как старый лимон. Свет шел сквозь воду столбами. Она увидела старика. Он смотрел в воду. Их глаза встретились на секунду. Глаз старика был светлый, цвета моря на мелководье. Глаз рыбы был черный, без век. Они смотрели друг на друга, и никто не отвел взгляда. Потом рыба ушла вниз.
Она плыла кругами. Круги сужались. Это был танец, которого она не выбирала. Леска давила на спину, и она поворачивала. Леска давила сильнее, и она поворачивала круче. Она была как лошадь на корде. Как планета на орбите. Она думала, что выбирает путь, но путь был уже выбран за неё. Старик выбирал леску.
На второй день она устала. Усталость вошла в мышцы и осталась там, тяжелая, как ртуть. Кровь шла из раны и смешивалась с водой. Она плыла медленнее. Круги стали маленькие, тесные, как петля. Она поднялась.
Она вышла из воды, и солнце ударило ей в глаза. Она увидела небо. Небо было огромное и пустое. Потом она увидела старика. Он стоял в лодке с гарпуном в руке, и пот катился по его лицу. Она могла бы ударить хвостом сейчас. Лодка была близко. Двадцать футов. Пятнадцать. Она могла бы перевернуть её и уйти в глубину. Но она смотрела на леску. Леска шла от её рта к руке старика. Она думала о леске.
Гарпун вошел ей в бок, туда, где сердце. Это была последняя боль. Самая короткая. Она прыгнула из воды вся, от головы до хвоста, и вода обрушилась с неё водопадом. Чешуя горела на солнце. Фиолетовая. Серебряная. Золотая. Потом она упала обратно, в воду, которая стала красной.
Она умерла, думая о леске. Она умерла, не поняв, что леска была просто леской, а лодка — просто деревом, а старик — просто старым человеком с плохими руками и хорошим сердцем. Всё это можно было сломать. Но она не сломала. Она была сильной. Она была храброй. Но она была просто глупой рыбой.