Габарит

По дороге из красновато-рыжего наста, привезенного
сюда от шурфа закрытой шахты, который оставлял на
сапогах неприятного цвета пыльный след, шел зэк. В
темном костюме, темной телогрейке и шапке –
одноцветной, как и вся его одежда. Это был звеньевой
осужденных, работающих на «расконвойке» Колька
Степанов. Его выпускали за территорию колонии чуть
раньше остальных. Он должен был дойти до габарита,
где были склады и «узкоколейка», входящая на зону, где
находился завод по производству вентиляторов, и
забрать документы у сторожа с данными о вагонах,
прибывших на габарит за ночь. Их с вечера оставлял
дежурный мастер.
Шел Колька Степанов быстро, стараясь согреться.
Cкладов не было видно из-за тумана, стелящегося
окрест, поглощающего, обволакивающего. И вдруг
наперерез человеку из этого туманного марева вышел
пес, серый, крупный. Зэки звали его Графом. Пес
недоверчиво глядел на человека. И не подошел, исчез
как мираж. А Степанов, увидев огонек в окне – это
был домик сторожей, – прибавил шаг. Он вспомнил, как
пытались застрелить Графа прапорщики и как пес бежал
по полю, к посадке белоснежных берез, а прапорщики
только жаловались: «Не подпускает, сука, к себе…»
Так и выжил Граф, хотя остальных собак прапорщики
отстреляли. Мол, пугают женщин, идущих на габарит,
на работу.
Сейчас, думая о Графе, Степанов вдруг почувствовал
даже уважение к этому непокорному псу.
В комнате сторожей Аксинья, старуха, одетая всегда
аккуратно, вежливая, точно не от мира сего, отдала
звеньевому документы и вышла из домика, вслед за ней
пошел ее песик Мишка, важный, с красноватыми
внимательными глазами. Оставшись один, Степанов на
плите разогретой печи заварил чай. Стал ждать
остальных зэков. Было тихо, так тихо, что хотелось
выть, и думалось о Графе – тот мог спокойно сейчас
идти за территорию габарита – туда, где нет окриков
конвоя и одуряющей тяжести неволи.

Домой

Прислушивался Степанов. Нет. Не вызывают на
контрольную вахту освобождающихся зэков, хотя
завтрак уже прошел. В опустевшем жилом помещении
отряда тихо. Уже ушла первая смена на развод на
работу. Прохаживался Степанов вдоль жилого
помещения, мимо двухъярусных кроватей. Маленький
рост, угрюмое лицо – все говорит в нем о глубокой
усталости. За ней скрывается огромное напряжение
последнего часа в колонии из тех пяти лет, что отвел
ему приговор.
Тишина становится почти осязаемой. Хочется, чтобы ее
что-то нарушило. Но никому нет дела до угрюмого,
маленького зэка.
И вот разорвалась тишина: по селектору объявил
дежурный по колонии фамилии освобождающихся
осужденных.
Вышел Степанов из одинокого ощущения ожидания. Взял
небольшой рюкзачок с книгами и письмами, собранными
за прошедшие годы неволи, и пошел на свежий воздух.
Морозило. Запахнул Степанов телогрейку, поправил
шапку-ушанку на голове и пошел по своему локальному
сектору, припорошенному свежим ночным снежком, к
ограде. Звякнул открываемый замок на двери
локального заграждения. Впереди белесый, с
прогалинами вытоптанных зэками участков плац. По
нему прошел Степанов торопливо, будто бы старался
быстрее преодолеть это расстояние до контрольной
вахты...
Позади все формальности. В руках справка об
освобождении, выданная дежурным по колонии. И в
сопровождении офицера Степанов и два таких же, как и
он, счастливых человека – освобождающихся, проходят
к КПП. Звякнула дверь. Дежурный по колонии что-то
сказал солдатам, и они пропустили бывших зэков на
волю.
У двери колонии кого-то ждали родные. Кто-то одиноко
побрел по заснеженной дороге от зоны к недалекому
поселку. Степанова встречала мать и две старшие
сестры. Слезы. Объятия. Степанов старался улыбаться.
На его худом, бледном лице улыбка не казалась очень
уж веселой, но он, человек, сдержанный в чувствах,
ликовал…
Он шел по заснеженной дороге, в обрамлении замерзших
березок, и душа его пела! Родные еле поспевали за
ним... Те минуты, о которых Степанов мечтал долгие
годы, стали реальностью…
К вечеру приехали в родной городок, где не был
Степанов пять лет. Племянник, подросший, рыжий,
внимательный, после ужина повел Степанова в
кинотеатр. В новом кинозале была в основном
молодежь. Степанов ловил себя на мысли, что вокруг
незнакомые люди, будто бы и не в родном он городке…
А ночью снилась колония. Степанов проснулся с
сильным сердцебиением. Он лежал с открытыми глазами,
привыкая к мысли, что он дома. Знакомая с детства
комната понемногу успокаивала. Он вдруг с отчетливой
ясностью понял, что колония будет неотступно
следовать за ним по жизни, в сновидениях, в
томительных воспоминаниях… И от этой гложущей, как
собака кость, хмурой мысли уткнулся Степанов в
подушку. Хотелось плакать, как мальчишке, от
счастья, что он дома.

Поцелуй

Дорога все длилась и длилась – узкоколейка, как черная
мертвая змея, уходила в неизвестность. Наконец,
урча, тепловоз остановился. Сбросив рабочие
инструменты, соскочили с него зэки-расконвойники во
главе с мастером-обходчиком, осторожно держащим
прибор для определения расстояния между рельсами.
Их было трое, этих счастливчиков, которые работали
на железнодорожном пути, меняли шпалы. Труд этот был
для них нелегким, но уже одно то, что находились они
на свободе, вдали от зоны, поднимало настроение.
Выделялся среди них высокий, молчаливый Валентин.
Родом он был из Белоруссии, но совершил преступление
вдали от родных мест. Второй расконвойник был Мишка.
С оспой на лице – детской болезнью, оставившей свой
след на всю жизнь. Даже сейчас его лицо не теряло
какого-то пьяного цвета. Алкоголизм, на воле
владевший им, не оставлял его. И бегающие глазки,
лихорадочные жесты, отрывистые фразы – все в нем
говорило, что на воле он не «просыхал». Третий
расконвойник – невысокий чернявый парень, одетый
аккуратно, задумчивый. Командовал ими «вольный» –
старый железнодорожник Михайлович, прихрамывающий на
одну ногу. Он изредка покашливал, прикладывая к
рельсам свой прибор, отмечая допустимое расстояние.
Труд их был важен – узколейка вела к колонии, и по
ней шли вагоны для завода, изготавливавшего
производственные вентиляторы в зоне, где трудились
зэки, и по этой же узколейке вывозились в вагонах
готовые вентиляторы в далекие края.
На этот раз участок, который необходимо было
проверить, находился неподалеку от белеющего здания,
то ли цеха, то ли пристанционной лаборатории, волею
судьбы оказавшейся в пару шагах от железнодорожного
пути, ведущего к колонии.
Тепловоз привез и новые, пахнущие смолой шпалы. И
они рядком, сложенные зэками, лежали вдоль
железнодорожного пути. Надо было выдернуть железные
штыри, укрепляющие старые шпалы, вытянуть их и на их
место поставить новые. Было уже обеденное время.
Солнце немилосердно пекло. Зэки заметно взмокли от
своего нелегкого труда.
– Сходи, Колька, за водой, – попросил
предусмотрительный Михайлович, подавая пареньку,
чернявому, раскрасневшемуся, пластмассовую бутылку.
Тот согласно кивнул – обрадовался передышке – и
поспешил к белеющему неподалеку зданию. Постучался.
И вошел. В комнате увидел девушку в синей спецовке.
Она улыбалась, в первую минуту еще не сообразив, кто
перед ней, а приняв вошедшего за обычного
железнодорожного рабочего. Увидев бирку на его
курточке, сразу же посуровела.
– Водички можно? – спросил Колька.
– Можно! – торопливо сказала девушка, и
заволновалась, как-то нервно взяла пластмассовую
бутылку из рук парня.
– А зовут-то тебя как, красавица?
– Лена.
– Понятно…
Вода была налита кружкой из ведра, стоявшего на
стуле в углу. Колька подошел поближе к девушке,
всматриваясь в ее правильные черты лица. В веселые
весенние конопушки. Срок его подходил к концу, и
вскоре, на воле, таких девчат рядом с ним будет
уйма. От этой мысли Колька улыбнулся, показывая
почерневшие от чифира зубы.
– Что смеешься? – неожиданно смело спросила Лена.
– Да вот, размечтался… – искренне сказал Колька. –
До воли осталось два месяца. Понимаешь?
– Угу. – Она его не понимала. Она опасалась его. Но
он ей нравился. И улыбка у него была очень красивая.
И стоял он совсем рядом. И даже промасленная
спецовка не смущала Лену. И она как-то сама
потянулась к нему. Он обнял ее и страстно поцеловал
в губы, оставляя солоноватый вкус на них. И девушка
отпрянула от парня. Он, тоже похолодев от
неожиданности всего происходящего, отступил на шаг.
И точно застыл.
– Извини. Сама понимаешь. Давно не был рядом с
девушкой.
– Понимаю.
Они помолчали, оглушенные, она испугом, а он
пониманием опасности всей этой ситуации для него
самого. Расконвойникам не разрешалось обращаться с
вольными – как теперь. Но молодость взяла верх…
Он вышел из беленького домика, разогретого
полуденным зноем, и пошел к работающим неподалеку
приятелям и Михайловичу. В руках его была
пластмассовая бутылка. А девушка подошла к окну и
смотрела ему вслед. Он явно ей нравился, и она уже
не жалела об этом поцелуе.