Ошибки истории

Петроград уже несколько дней жил в ожидании чего-то страшного. Власть еще существовала, но ей уже не подчинялись. Закон еще не отменили, но на него уже наплевали.
Пьяные матросы носились по городу на грузовиках. Беспорядочно палили по фонарям, по окнам, просто так, чтобы стекла вдребезги. Прохожие разбегались или жались к стенам домов, но стреляли и по ним. Иногда грузовики останавливались, чтобы справить нужду, подобрать проституток или зазевавшихся женщин. Всё можно. Все разрешено.
Пьяная матросня и уголовники еще не знали, что всё это называется Великой Октябрьской Социалистической Революцией.
Но это потом, а пока, 24-го октября 1917 года в доме номер 1 по Сердобольской улице, в квартире на четвертом этаже никто не спал и даже не собирался.
- До Смольного путь не ближний, а тебя разыскивают, лучше избавиться от растительности, хочешь, я тебя побрею, - Рахья достал бритву.
- Нет уж, батенька, - замахал руками плешивый, - ты меня еще порежешь.
«Бритва острая, чик и готово, и никуда не надо будет идти. Правда, кровища все зальет, Фофанова вернется, ругаться будет, пол мыть заставит…» размышлял Рахья.
- Я готов, но непривычно, - плешивый поглаживал бритый подбородок.
- Вот, ещё намотай это, - Рахья протянул грязный платок.
Из парадной на Сердобольской улице вышел невысокий человек в потертом пальто. Кепка была надвинута почти на глаза. Левая щека перевязана грязной белой тряпкой — то ли зубная боль, то ли флюс. На улице темно и холодно. Даже осенняя морось не справлялась с терпким запахом мочи. Он остановился на мгновение, прислушался к далекой стрельбе и быстро пошел в сторону Сампсониевского проспекта.
Дворник, запиравший ворота, поднял голову.
— Опять стреляют... — проворчал он.
Незнакомец молча кивнул.
Дворник посмотрел ему вслед лишь потому, что тот шел слишком быстро и подумал: «Мутный какой-то, куда он поперся в такое время, наверняка какую-нибудь гадость задумал. Надо бы посвистеть, сразу прибегут, проверят». Но свистеть не стал. 
Шнырь, как всегда, вышел на охоту. Затаился под аркой дома на углу Большего Сампсониевского и 1-го Муринского. «Вот и добыча» - Шнырь приготовил нож, увидев пешехода. «Я сегодня добрый», размышлял Шнырь, «пырну под ребро, чтобы быстро. Да, что-то он не очень, пустой, похоже. Ладно, я сегодня добрый». Убрал нож. Не пырнул.
На 1-ом Муринском плешивый вскочил в трамвай №20.
- За проезд, - кондуктор привычно протянул ладонь и подумал «надо же какой тип мерзкий: рожа перевязана, заразный наверное, вытолкать бы его из трамвая на повороте». Не вытолкнул.
Трамвай повернул на Лесной и пополз по прямой в сторону Невы. На Боткинской странный пассажир вышел из трамвая и отправился пешком через Литейный мост. На Шпалерной его остановил молодой юнкер.
- Документы.
Незнакомец протянул сложенный листок. Юнкер внимательно посмотрел в лицо. Что-то показалось знакомым. Лысеющий лоб. Гадко прищуренные глаза.
Но фотографию человека, которого разыскивали по всему Петрограду, он видел лишь однажды. Запомнил только бороду и усы. «А этот еще дурно пахнет и рыло перевязано. Больной, похоже, может флюс, а может и сифилис» подумал юнкер.
- Проходи, свободен.
Пропустил.
Ах да, был еще Рахья, он сопровождал плешивого с грязным платком на морде. Он ведь мог его сдать юнкеру, вытолкать из трамвая, подставить под нож Шныря… Не сдал, не вытолкал, не подставил.
В это время хозяйка квартиры на Сердобольской Фофанова возвращалась домой. Она поднялась по лестнице. Открыла дверь. В комнатах было тихо. На столе лежала узкая полоска бумаги.
«Ушел туда, куда вы не хотели, чтобы я уходил».
Она долго смотрела на записку. Она не остановила и тоже стала соучастницей.
Через несколько часов человек с перевязанным рылом войдет в Смольный, чтобы утопить всю Россию в крови.
Каждый мог остановить его, но этого никто не сделал.
Главная трагедия в том, что то, что можно было предотвратить, теперь уже не исправить. Революция необратима. Не обманывайтесь.