Дом сердца. Глава 17-19

Часть вторая
Жизнь



Глава семнадцатая
Париж


Иногда Париж приходил без предупреждения.
Не стучал.
Не звонил.
Просто однажды утром Дом просыпался другим.
Я открывала глаза.
И сразу знала.
Сегодня пришёл Париж.
Ещё ничего не произошло.
Но воздух становился легче.
Словно ночью кто-то настежь распахнул окна.
На подоконниках лежали крошечные капли дождя.
Совсем круглые.
Будто рассыпался прозрачный бисер.
Из кухни доносился запах кофе.
Не крепкого.
Не бодрящего.
А такого,
который хочется пить очень медленно.
Будто впереди целая жизнь.
Я вышла в коридор.
Дом улыбался.
Да.
Именно улыбался.
Старые доски пола тихонько поскрипывали.
По лестнице уже сбегала Радость.
— Просыпайтесь! — кричала она.
— Он пришёл!
Разум выглянул из своей комнаты.
— Кто?
Радость остановилась.
Задумалась.
— Не знаю...
Потом счастливо рассмеялась.
— Париж!
Разум поправил очки.
— Это не человек.
— А я и не говорила, что человек.
И убежала дальше.
Разум только покачал головой.
Но спорить не стал.
В такие дни он никогда не спорил.
Влюблённость уже сидела на подоконнике,
поджав ноги.
Она смотрела на дождь так внимательно,
словно слушала музыку.
— Ты опять здесь?
Она кивнула.
— Он всегда начинается с дождя.
— Почему?
Она пожала плечами.
— Не знаю...
Наверное...
Потому что дождь умеет блестеть.
Я посмотрела на стекло.
Каждая капля действительно сверкала.
Будто маленькая жемчужина.
— Красиво...
— Очень.
Она вдруг тихо прошептала:
— Je t'aime...
Я улыбнулась.
— Кому?
Она даже не повернулась.
— Сегодня...
Всем.
Я вышла в сад.
Любовь пересаживала розы.
Увидев меня,
она подняла голову.
— Пришёл?
— Пришёл.
Она кивнула.
Так спокойно,
словно ждала именно этого.
— Хорошо.
— Ты его любишь?
— Париж?
Она улыбнулась.
— Нет.
Я люблю то,
что становится возможным.
Я не сразу поняла.
А потом увидела.
Даже розы сегодня были другими.
Не ярче.
Не больше.
Они просто...
Светились изнутри.
Память открыла окно.
И Дом наполнился запахами.
Свежий багет.
Кофе с корицей.
Мокрая листва.
Старые книги.
И ещё чем-то неуловимым.
Тем,
что невозможно купить.
Можно только однажды почувствовать.
А потом всю жизнь узнавать
с закрытыми глазами.
Под самой крышей Крылья широко взмахнула крыльями.
Раз.
Другой.
Третий.
Она давно уже не пыталась улететь.
Но именно в такие дни
ей очень хотелось летать.
Не потому,
что нужно было кого-то догнать.
А потому,
что счастье тоже иногда просится в небо.
Я долго стояла в саду.
Слушала дождь.
Смотрела,
как ветер качает розы.
И вдруг подумала...
Может быть...
Париж иногда начинается
гораздо ближе,
чем кажется.







Глава восемнадцатая
Узорница


Есть комнаты, в которые невозможно попасть случайно.
И всё же однажды я там оказалась.
Узкая лестница уходила под самую крышу.
Будто пряталась от остальных жителей Дома.
— А там кто живёт? — спросила я.
Разум поднял голову от книги.
На его лице появилась едва заметная улыбка.
— Узорница.
— Никогда о ней не слышала.
— Она редко выходит сама.
— Почему?
— Потому что всё время работает.
Я медленно поднялась наверх.
Ступеньки тихонько поскрипывали.
Чем выше,
тем отчётливее слышался размеренный перестук старого ткацкого станка.
Будто кто-то очень терпеливо соединял одну нить с другой.
Под самой крышей оказалась большая светлая мастерская.
Окна были распахнуты настежь.
Ветер медленно перебирал льняные занавески.
Посреди комнаты стоял старый деревянный ткацкий станок.
Такой большой,
что казалось,
он помнит ещё первые дни этого Дома.
За ним сидела женщина.
Её длинная коса лежала на плече.
Платье казалось сотканным из утреннего света.
Она даже не обернулась.
Будто давно ждала меня.
— Здравствуй.
— Здравствуйте...
— Проходи.
Я как раз заканчиваю этот узор.
Я подошла ближе.
Полотно словно дышало.
На станке не было обычных нитей.
Между деревянными планками переплетались слова.
«Свет».
«Дождь».
«Крылья».
«Молчание».
«Руки».
«Нежность».
«Сад».
«Париж».
Они ложились рядом так естественно,
словно сами знали своё место.
— Это...
Она улыбнулась.
— Дом.
Я долго смотрела на полотно.
Вот золотой сад Любви.
Вот рыжие ленточки Влюблённости.
Поблёскивают прозрачные огоньки Памяти.
Улыбается Радость.
Даже горячая ладошка Обиды была вплетена так бережно,
что больше не обжигала.
— Вы всё это придумали?
Она тихонько покачала головой.
— Нет.
Я никогда ничего не придумываю.
Я только соединяю.
Она молча переставила одну нить.
Рядом сама собой легла другая.
Полотно тихонько вздохнуло.
Я осторожно коснулась слова «бисер».
Рядом уже ждали
«дождь»
и
«свет».
— Почему именно эти?
Узорница улыбнулась.
— Потому что по отдельности они были красивыми.
А вместе стали воспоминанием.
В этот момент дверь тихонько приоткрылась.
В комнату заглянула Влюблённость.
— Можно?
— Конечно.
Она положила рядом маленькое золотистое перо.
— Сегодня я опять летала.
— Я знаю.
Узорница вплела перо между словами
«Крылья»
и
«небо».
Полотно едва заметно засветилось.
Через некоторое время тихо вошла Грусть.
Она молча положила на стол каплю дождя.
Самую настоящую.
Узорница коснулась её кончиками пальцев.
И рядом появилось слово:
«Тоска».
Но почему-то оно совсем не выглядело тяжёлым.
Скорее...
Красивым.
Потом пришла Любовь.
Она ничего не принесла.
Просто положила ладонь на край станка.
И слова вдруг стали светлее.
Любовь улыбнулась.
— Некоторые слова начинают светиться только тогда,
когда к ним прикасаются с нежностью.
Узорница открыла старый деревянный сундук.
Внутри лежали десятки крошечных платьиц.
Голубые.
Розовые.
Золотистые.
На некоторых ещё сохранились маленькие бантики.
Будто кто-то очень старательно завязывал их тонкими пальцами.
А у нескольких края были чуть обуглены.
Я осторожно взяла одно в руки.
Оно оказалось удивительно лёгким.
— Какие красивые...
— Это платья твоих стихов.
У меня перехватило дыхание.
— Но...
Я же их...
Она кивнула.
Будто знала,
что я скажу дальше.
— Ты решила,
что сожгла их.
Она взяла одно платьице.
Совсем маленькое.
Провела пальцами по бантику.
Улыбнулась.
И тихо,
словно вспоминая что-то очень далёкое,
произнесла:
Повязала на каждое бантики,
Мне казалось, что так изящнее.
Элементами лёгкой романтики
Украшала слова летящие...
Она осторожно распустила бантик.
Потом ещё один.
Бантики тихо упали на пол.
Платьице медленно стало превращаться
в длинную переливающуюся нить.
Узорница вплела её в полотно.
Там,
где только что было пустое место,
вспыхнул новый узор.
Тёплый.
Живой.
Будто ждал именно этой нити.
Она долго смотрела на него.
И совсем тихо закончила:
...Я хотела тебе лишь нравиться.
Я почувствовала,
как к глазам подступили слёзы.
— Я ведь хотела только...
Она ласково посмотрела на меня.
— Я знаю.
Потом снова коснулась полотна.
— Ты всё это время пряла нити.
В комнате стало совсем тихо.
Слышно было только,
как ветер перебирает занавески.
И как спокойно работает старый станок.
Когда я уже собиралась уходить,
остановилась.
— А если однажды у меня закончатся слова?
Узорница подняла голову.
Её глаза были удивительно спокойными.
Она улыбнулась.
— Тогда живи.
Я сама однажды найду их.
Я ещё долго стояла под крышей.
Слушала ровный перестук станка.
И почему-то впервые не боялась,
что однажды останусь без стихов.
Потому что теперь знала:
пока человек живёт,
Узорница никогда не сидит без дела





Глава девятнадцатая
Голос


Почему-то мне всегда казалось,
что Голос живёт рядом с Памятью.
Но его комната оказалась совсем в другой части Дома.
Маленькая.
Почти пустая.
В ней не было книг.
Не было картин.
Не было писем.
Только старое кресло
у открытого окна.
Я осторожно вошла.
— Здесь кто-нибудь есть?
Никто не ответил.
Я уже решила,
что ошиблась.
И вдруг услышала...
Смех.
Совсем тихий.
Будто кто-то улыбнулся
где-то совсем рядом.
Я обернулась.
Комната была пуста.
— Мне показалось...
— Нет.
Он сидел на подоконнике,
болтал ногами
и улыбался.
Почти прозрачный.
Будто сотканный
из воздуха.
— Это был я.
— Значит...
Ты Голос?
Он кивнул.
— Да.
— Почему ты такой тихий?
Он пожал плечами.
— Потому что голосу
не нужно быть громким,
чтобы его запомнили.
Я подошла ближе.
За окном шелестели листья.
Казалось,
они тоже разговаривают.
— Почему иногда мне кажется,
что стоит услышать чей-то голос —
и сразу становится легче?
Он посмотрел в окно.
Будто сначала хотел
послушать ветер.
И только потом ответил:
— Потому что голос —
это не звук.
Это присутствие.
Внутри меня что-то дрогнуло.
Он улыбнулся.
И совсем тихо произнёс:
— Я слышу голос твой — и тени отступают...
Я удивлённо подняла голову.
— Откуда ты знаешь?
Он тихонько рассмеялся.
— Кому же ещё помнить...
Я ведь храню всё,
что однажды было сказано сердцем.
Потом он снова заговорил.
Почти шёпотом.
Будто боялся,
что воспоминание испугается
и улетит.
— И в те секунды письма оживают...
Я закрыла глаза.
И вдруг услышала...
Не слова.
Не фразы.
Интонацию.
Тихий смех.
— Дорогая...
И почему-то
этого оказалось достаточно.
Когда я открыла глаза,
комната снова была почти пустой.
— Почему...
Я уже почти не помню,
о чём мы тогда говорили...
А голос помню?
Он улыбнулся.
— Потому что слова
живут в Памяти.
А интонация —
в Сердце.
Я долго смотрела
на качающиеся за окном ветви.
Потом тихо сказала:
— Я боялась,
что однажды
совсем перестану его слышать.
Он покачал головой.
— Нет.
Однажды
ты просто перестанешь бояться,
что больше его не услышишь.
Ветер вошёл в комнату,
едва заметно качнув занавеску.
Мне показалось,
будто кто-то очень ласково
прошёл мимо.
Я поднялась.
Потом обернулась.
— Можно,
я ещё приду?
Голос улыбнулся.
— Конечно.
Потом добавил:
— Когда однажды
кто-то рассмеётся,
или скажет доброе слово,
или тихо позовёт
любимого человека...
Прислушайся.
Может быть,
это не я вернулся.
Может быть...
ты просто снова научилась
слышать тепло.
Я вышла.
И вдруг поймала себя
на странной мысли.
Я больше не пыталась вспомнить,
что именно он говорил.
Я просто улыбалась.
Потому что где-то внутри
всё ещё жила
его интонация.