Тот, кто ждёт у перевала

(из цикла «Ментальный саспенс»)

Глава 1
Марк проснулся от холода.
Он лежал на деревянных нарах, накрытый грубым шерстяным одеялом, пахнущим пылью и старой шерстью. В груди саднило при каждом вдохе. Где-то под рёбрами — он не мог вспомнить, где именно, — жила тупая, ноющая боль, которая просыпалась вместе с ним. Он осторожно приподнял край одеяла и увидел повязку. Белую, почти чистую, с одним тёмным пятном у самого края. Кто-то перевязал его. Кто-то аккуратно, даже умело, наложил повязку.
Марк попытался сесть, но мышцы отказались слушаться. Руки дрожали. Ладони — сухие, с потрескавшейся кожей, — лежали поверх одеяла, и он разглядывал их, словно видел впервые. Ногти обломаны. Под ними — въевшаяся грязь. Он не помнил, откуда она взялась.
Вокруг была хижина.
Маленькое помещение с низким потолком. Единственное окно, затянутое инеем, пропускало мутный, сероватый свет, в котором плавали пылинки. Печка в углу — чугунная, старая, с прогоревшей дверцей, из которой слабо тянуло сухим жаром. Дрова аккуратно сложены у стены. Топор. Консервные банки на полке. Вода в ведре — почти полная, с тонкой ледяной коркой поверху.
Марк повёл плечами. Вспомнилась боль, но не сейчас — раньше. Она была там, в прошлом, которое не складывалось в картину. Он попытался восстановить последовательность: горы, тропа, снег, ветер. Буря. Камни, обледенелые, скользкие. Расщелина. Падение.
Он помнил, что падал…
Последний штурм они начали без лишней ночёвки. Он ещё тогда помнил тупую головную боль, тошноту и странную заторможенность, но решил, что это обычная усталость после набора высоты.
Он не помнил, как выбрался…
Он не помнил, как оказался здесь.
— Чёрт, — выдохнул он в тишину. Голос прозвучал хрипло, с надрывом. Он попробовал ещё раз — и закашлялся. В сухой, разрежённый воздух ворвался кашель, который рвал грудь изнутри.
Он поднялся, держась за стену.
Доска под рукой была холодной и гладкой, как будто её тёрли много лет. Пахло деревом, золой и железом. И чем-то ещё — чем-то неуловимым, что висело в воздухе, как осадок. Пахло присутствием. Кто-то был здесь совсем недавно. Это ощущение заставило его повернуть голову.
На столе — грубо сколоченном, с одной ножкой короче других — лежал дневник.
Тёмная обложка. Потёртая. Он узнал её.
Марк подошёл. Каждый шаг отдавался в боку, но он шёл, не глядя под ноги. Он взял дневник, провёл пальцем по корешку — его палец помнил эту текстуру, потому что он носил его с собой уже несколько лет. Он открыл на первой странице. Свой почерк. Ровный, с небольшим наклоном вправо, немного нервный. Он узнал его.
Он перелистнул.
Текст был его. Дословно. Описание маршрута, погоды, перевала, старой хижины, куда он планировал добраться к ночи.
Но последняя страница была чужой.
Почерк изменился. Стал более резким, с длинными хвостиками, как будто человек, который писал это, торопился, но старался выводить каждую букву отдельно. Марк прочитал один раз. Затем второй.
«Я не один. Я вынес его из расщелины. Он был без сознания. Но когда он проснётся — я не знаю, кто будет смотреть на меня из его глаз. Я не должен был брать его с собой».
Он перечитал эти слова снова, и по спине прошёл холод, не связанный с морозом за окнами. Где-то внутри, глубоко, зашевелилось смутное беспокойство, которое он не мог объяснить.
Рядом с дневником лежал второй. Точно такой же. Только обложка была светлее, а на углу красовалось пятно — возможно, от чая или кофе. Марк взял и его, открыл почти наугад.
Почерк был другой. Совсем другой — мелкий, аккуратный, будто человек старался экономить бумагу. Записи были про тот же маршрут, про те же горы. Но в этом дневнике Марк был не альпинистом. Он был местным охотником, который жил здесь несколько лет.
«Каждую зиму они приходят. Я вижу их следы от хижины к пропасти. Они уходят и не возвращаются. Я пытался остановить одного в прошлом году — он не помнил, как сюда попал. Он дрался со мной, назвал меня психом. На следующий день он ушёл в метель и замёрз. Я похоронил его за хижиной. Их уже трое за стеной».
Марк положил дневник обратно.
В груди саднило. Он прижал ладонь к повязке — она была тёплой и влажной. Он посмотрел на свои руки. Грязь под ногтями. На одной из фаланг — старая мозоль. От ледоруба. Или от верёвки. Он не мог вспомнить точно.
Он подошёл к окну, раздвинул иней пальцами. Лёд крошился, падал на подоконник, оставляя после себя мокрые дорожки. За окном была белая пустота. Метель. Снег валил так плотно, что не было видно ничего дальше трёх метров. Ни скал, ни тропы, ни горизонта.
Но прямо под окном он разглядел следы.
Свежие следы человеческих ног. Они уходили от хижины и терялись в снежной пелене. Марк попытался прикинуть, когда они могли быть оставлены. Час назад? Два? Снег уже почти заметал их, но они ещё читались.
Он перевёл взгляд на дверь.
Ручка была обычной — металлической, с круглой поворотной головкой. Он повернул её. Заперто. Он дёрнул сильнее, ударил плечом — и зашипел от боли, которая пронзила бок до самого позвоночника. Дверь не поддалась.
Он отошёл на шаг, разглядывая её. Засов? Снаружи? Кто-то закрыл его извне. Мысль была простой, но она не укладывалась в голове. Зачем?
— Дьявол, — прошептал он и вытер пот с виска.
Он не помнил, как добрался сюда. Не помнил, как разделся, как лёг на нары, как позволил кому-то перевязать себя. Не помнил, чей это дневник.
Но он знал одно: кто-то ходит по снегу снаружи. И кто-то ждёт, когда он проснётся.

Глава 2
Звук шагов.
Они раздались за стеной — приглушённые, тяжёлые. Снег скрипел под ногами медленно, с паузами, как будто человек останавливался, прислушивался или разглядывал что-то. Марк замер, не дыша. Его рука, не спрашивая разрешения, легла на рукоятку ножа, который он нашёл на столе, рядом с дневниками. Нож был старый, с деревянной рукояткой, на которой сохранились следы пальцев — чьих-то. Не его.
Он шагнул к двери, встал сбоку, прижавшись спиной к стене. Сердце билось часто и глухо. Боль в груди отдавалась в виски, но он не обращал на неё внимания.
Шаги остановились прямо за дверью. Слышно было, как кто-то дышит — тяжёло, с хрипом. Потом раздался звук: засов сдвинулся. Металл лязгнул о дерево, и дверь медленно, с протяжным скрипом, отворилась.
Внутрь вошёл человек.
Он был грязным, одетым в потёртую пуховку, подбитый мехом, из которого торчали белые волокна. Капюшон съехал на глаза. На плече — старое двуствольное ружьё, которое он держал легко, почти небрежно, но стволом вниз — не угрожающе. Лицо было обветренным, с глубокими морщинами у глаз и губ. Борода — тёмная, с сединой у подбородка. Он  привычным движеньем снял ветрозащитные очки. Глаза — серые, уставшие, но живые. Они уставились на Марка.
Человек смотрел на него с полминуты. Потом выдохнул, и в этом выдохе слышалась странная смесь усталости и облегчения.
— Ты снова пришёл, — сказал он. Голос был низким, прокуренным. — Я же просил тебя не возвращаться.
Марк не узнал его.
Он вглядывался в лицо, пытаясь вытащить из памяти хоть что-то. Глаза. Губы. Повадка. Ничего. Человек был абсолютно чужим, и в то же время, — Марк это чувствовал кожей, — он знал его.
— Кто ты? — спросил Марк. Голос сорвался.
Человек вздохнул. Он повесил ружьё на гвоздь у двери, снял шапку, провёл рукой по спутанным волосам. Потом подошёл к печке, подбросил полено, потыкал кочергой в угли. Жар вспыхнул ярче, осветив его лицо снизу.
— Ты второй Марк, — сказал он, не поворачиваясь. — Ты ушёл вчера. Я думал, ты замёрз. А ты вернулся через чёрный ход. Не помнишь, да? Каждый раз ты просыпаешься и не помнишь. Я вытаскивал тебя уже много раз из той расщелины. Ты постоянно туда падаешь. И каждый раз ты просыпаешься с новыми дневниками. Я не знаю, кто ты, но ты не один. Ты как будто копируешь себя каждый день.
Марк молчал.
Он сжал рукоятку ножа, и дерево под пальцами казалось обжигающе холодным. Человек у печки говорил спокойно, будто повторял заученное. В этом было что-то механическое, будто он проговаривал это не в первый раз. И, возможно, не в последний.
— У нас с тобой был разговор вчера, — продолжал человек. — Ты сказал, что пойдёшь к обрыву, проверишь верёвку. Я сказал, что не надо. Ты всё равно пошёл. Я нашёл тебя внизу, в снегу, через три часа. Ты лежал лицом вниз, и я подумал, что всё. Что на этот раз ты не вернёшься.
Он замолчал. В хижине стало тихо. Только дрова потрескивали в печке, да за окном выл ветер.
— Но ты вернулся, — сказал человек. — Ты всегда возвращаешься.
Марк медленно опустил нож. Он не верил этому человеку. Но в его голосе, в его манере говорить, в его усталых глазах было что-то такое, отчего в груди закипала тоска — тоска по чему-то, чего он не мог вспомнить. По человеку, которого, возможно, он знал раньше. Или не знал. Но хотел бы.
— Как тебя зовут? — спросил Марк.
Человек повернулся к нему. На его лице промелькнула тень — удивление или боль, Марк не разобрал.
— Ты сам дал мне имя, — сказал он. — В первый раз. Ты сказал: «Ты будешь Смотрителем». И я им стал. Смотрю за тобой. И за другими. И за дневниками.
Марк отвернулся. Он подошёл к столу, взял чужой дневник, снова открыл его. Там были записи от руки, но не его. Он перелистнул несколько страниц вперёд. На одной из них, у самого края, было написано: «Сегодня я похоронил его за хижиной. Пятого».
Он поднял глаза.
— Кого ты похоронил?
Человек посмотрел на него долгим взглядом. Свет от печки упал на его лицо, но за спиной, на стене, не было тени. Марк сначала не понял, что именно его насторожило. Потом посмотрел на свою собственную тень — длинную, расплывчатую, которая лежала на полу, как верная копия. Тени человека не было.
— Это был ты, — сказал человек. — Или тот, кто был до тебя. Или не ты. Я уже не помню. Вы все похожи. И у всех одинаковое лицо.
Он замолчал и вдруг улыбнулся — одними уголками губ.
— Ты ведь тоже не помнишь, как попал сюда в первый раз? — спросил он. — Никто не помнит. Это как сон. Ты просыпаешься, и прошлое исчезает. Остаётся только хижина, дневники и я.
Марк смотрел на его лицо. На шрамы на скулах. На седую прядь в бороде. На руку, которая твёрдо держала кочергу.
— Почему у тебя нет тени? — спросил он.
Человек помедлил.
Потом сказал:
— А ты уверен, что она есть у тебя?

Глава 3
Марк прошёл в угол хижины, туда, где свет падал на пол под прямым углом. Он посмотрел вниз. Его тень была на месте — длинная, сломанная коленями, с широкими плечами. Он вытянул руку перед собой, и тень повторила движение. Всё было правильно.
Он поднял глаза на человека — Смотрителя, как он себя назвал. Тот стоял у печки, на том же месте, и свет по-прежнему падал на него. Но пол был чистым. Никакой тени.
— Почему, — повторил Марк. Голос его дрогнул.
Смотритель помолчал. В хижине было слышно, как завывает метель, как снег бьёт в окно, как дрова оседают в печке и издают сухой, глухой треск.
— Ты хочешь правды? — спросил он наконец. — Я не знаю её. Я здесь много лет. Может, больше. Я не помню, кто я был до этого. Я не старею, не умираю, не сплю. Я просто жду, когда появишься ты. Или тот, кто похож на тебя. Я не уверен, что я вообще был человеком.
Марк сделал шаг назад. Спина упёрлась в стену. Доски под руками были холодными.
— Я тебе не верю, — сказал он. — Всё это — бред. Ты просто сумасшедший, который живёт в горах и убеждает себя, что мир вокруг него нереален.
Смотритель усмехнулся. Звук был странным, безрадостным.
— Да, — сказал он. — Я тоже так думал. Первые несколько лет. Я думал, что это шок, что я повредил голову. Но когда я нашёл фотографию, — он кивнул на стол, — я понял, что всё не так просто.
Марк проследил за его взглядом.
На столе, между двумя дневниками, лежала старая выцветшая фотография. Он не заметил её раньше, когда осматривался. Она была почти незаметной, припорошенной золой, но теперь, когда он взял её в руки, внутри что-то сжалось.
На снимке были двое.
Он сам — моложе, без бороды, в лёгкой куртке. И Смотритель — тоже моложе, без седины, с тем же ружьём на плече. Они стояли рядом, у подножия скалы, и улыбались в камеру. Позади — вершина, заснеженная, ослепительно белая. На обороте было написано: «День первый. Экспедиция «Атлас». Восхождение на вершину. Мы должны оставаться вдвоём, чтобы выжить».
Марк провёл пальцем по надписи. Почерк был его. Он узнал его — резкие буквы, наклон, привычку ставить точку после каждого слова.
— Это я написал, — сказал он вслух.
— Да, — ответил Смотритель. — Ты написал это в первый день. Тогда ты ещё помнил. Ты знал, зачем мы здесь. Но потом ты упал в расщелину. И всё началось сначала.
— Что началось?
— Цикл, — сказал Смотритель просто. — Ты просыпаешься, не помнишь меня, не помнишь, как сюда попал, находишь дневники, начинаешь сомневаться и задавать вопросы. Потом ты уходишь к обрыву. Или не уходишь. Иногда ты остаёшься. Иногда я ухожу. Но всегда заканчивается одинаково. Ты падаешь. И я вытаскиваю тебя. И всё повторяется.
Марк прижал фотографию к груди. Она была тёплой от его ладони.
— Сколько раз? — спросил он.
— Не могу сказать, — сказал Смотритель. — Я давно перестал считать. Но дневники помнят. Они всё помнят.
Он указал на стопку тетрадей в углу. Марк не замечал их раньше — они лежали за печкой, покрытые пылью. Он подошёл, нагнулся, взял верхнюю. Открыл. Первая страница: «День первый. Я — Марк. Я пришёл сюда с другом». Вторая страница: «День второй. Я нашёл его в расщелине. Он был мёртв». Третья: «День третий. Я проснулся и не помнил вчерашнего дня. Вокруг хижины кто-то ходит».
Он перелистнул дальше. Страницы сменялись одна за другой. Одни и те же записи, одни и те же даты, одни и те же фразы. Словно кто-то копировал их бесконечно, день за днём, год за годом.
— Ты говорил, что они приходят зимой, — сказал Марк, поворачиваясь к Смотрителю. — Люди. Ты говорил, что видишь их следы.
— Да.
— Я тоже один из них?
Смотритель долго молчал. Потом поднял глаза. В них было что-то, похожее на жалость.
— Ты был первым, — сказал он. — Ты пришёл сюда, и с тобой пришло всё остальное. Снег. Расщелина. Хижина. И я.
Марк сжал пальцы. Фотография хрустнула в кулаке.
— А как отсюда выйти? — спросил он.
Смотритель посмотрел на него со странным выражением лица. Он подошёл к окну, сквозь иней посмотрел в белую муть за стеклом.
— Тропа есть, — сказал он. — Она внизу, в ущелье. Ты пройдёшь по ней, и ты выйдешь. Я покажу тебе дорогу. Но есть одно условие.
— Какое?
Смотритель повернулся.
— Если ты обернёшься, — сказал он, — я исчезну. Навсегда. И ты останешься здесь один. С дневниками. Без проводника. Без выхода. Ты просто будешь ждать следующего себя.

Глава 4
Марк не спал.
Он сидел на нарах, привалившись спиной к стене, и смотрел на дрова, догоравшие в печке. За окном метель не стихала. Ветер бил в стены, и хижина поскрипывала, будто живое существо. Где-то в углу капала вода — мерно, через равные промежутки, как секундомер.
Смотритель ушёл.
Он сказал: «Я буду ждать тебя снаружи. Когда решишься — выходи». И вышел. Марк снова остался один.
— Это надо записать… — промелькнула мысль.
Он уже взял ручку, уже открыл дневник на чистой странице, как краем глаза зацепил что-то на столе. Маленькое, полукруглое, тёмного цвета, почти сливающееся с деревянной столешницей. Он не сразу понял, что это. Просто отражённый лучик света, лежащий между двумя дневниками, — он видел его раньше, но не замечал. Как будто мозг отказывался его распознавать. Марк потянулся к нему, но пальцы замерли в сантиметре от края. Он не взял её. Не сейчас. Что-то внутри сказало: «Не надо. Не сейчас». Он отдёрнул руку, словно обжёгся, и сосредоточился на бумаге. Но осадок остался. Там, на столе, лежало что-то, чего раньше не было. Или было, но он не хотел этого видеть. Он сжал ручку, заставил себя писать. Но кончик пальца всё ещё помнил тепло, которого не касался.
Он перебирал в голове слова, которые услышал. «Ты был первым». «Ты создал это место». «Я не знаю, кто я». Он пытался найти в этих словах логику, но логика ускользала. Воспоминания не возвращались. Мысли не задерживались. Любая попытка сосредоточиться рассыпалась почти сразу, словно память отказывалась удерживать хоть что-нибудь. Это угнетало.
Он повторно посмотрел на фотографию, которую уже держал в руках. В тусклом свете печки лицо Смотрителя казалось знакомым. Он пытался вызвать в памяти тот день — день, когда они стояли у подножия скалы и улыбались. Но перед глазами была только пустота. Белая, как снег за окном.
Марк взял дневник. Свой. Открыл на последней странице. Там была чужая запись: «Я не должен был брать его с собой». Он взял ручку, которую нашёл на полу, — шариковую, дешёвую, с треснутым колпачком, — и написал внизу, под чужой записью: «Кто ты?».
Никто не ответил. Дневник молчал.
Он закрыл его и взял второй. Чужой. Листал страницы, пытаясь найти что-то, что могло бы прояснить ситуацию. В середине была запись, датированная «третьим годом». Там говорилось:
«Я нашёл его вчера у обрыва. Он стоял и смотрел вниз. Я окликнул его, но он не обернулся. Я подошёл ближе. Он сказал: «Там кто-то есть». Я посмотрел вниз. Там никого не было. Но следы были. Они вели вниз и не возвращались. Я не знаю, что там. Но он каждый раз туда идёт».
Марк перечитал эти строки несколько раз, пока они не начали расплываться перед глазами. Внутри нарастало беспокойство — тихое, липкое, как запах гари, который висел в воздухе.
Он поднял голову и посмотрел в угол. За печкой, на полу, лежала верёвка. Старая, потёртая, с узлами. Одна из прядей была перерублена. Марк подошёл, поднял её, провёл пальцами по узлам. Они были завязаны так, как завязывают альпинисты. Двойной булинь. Он сам использовал такой. Контрольный карабин был с лопнувшим запорным кольцом. Полуцилиндрической формы фрагмента не было на месте.
Он вышел на середину хижины. Свет от печки падал на пол. На его тень. Он сделал шаг влево — тень сместилась. Шаг вправо — тень сместилась. Всё правильно. Всё сходится.
Но зачем Смотрителю врать?
Он подошёл к окну. За стеклом белая пелена. Ничего не видно. Но он прижался лицом к холодному стеклу и вглядывался в темноту, пока глаза не начали слезиться.
И тогда он увидел.
Вдалеке, почти у самого горизонта, горел огонёк. Маленький, слабый, дрожащий. Он горел ровно и не двигался. Словно кто-то ждал его там. Словно кто-то знал, что он смотрит в окно.
Марк отшатнулся.
Он вдруг ясно, отчётливо почувствовал — этот огонёк не был случайным. Он там был всегда. В каждый цикл. В каждый раз, когда он просыпался в этой хижине, огонёк ждал его. Он просто не замечал его раньше. Или не хотел замечать.
Он вернулся к столу, сел. Перед ним лежали два дневника, фотография и верёвка. И два пути: выйти к Смотрителю и пойти к ущелью, не оборачиваясь. Или остаться, ждать, наблюдать.
Или уйти одному.
Он поднял нож — тот самый, что нашёл на столе. Взвесил его в руке. Лезвие было острым, с зазубринами от точильного камня. Он взял верёвку, перекинул через плечо. Запасы — несколько банок консервов, спички, зажигалка. Всё это поместилось в старый рюкзак, который висел на гвозде у входа.
Он не знал, какое решение будет правильным.
Но он знал, что не может оставаться здесь. Стены давили. Воздух был спёртым. Где-то за стеной его ждал человек без тени, который обещал вывести его наружу, если он не обернётся.
Марк сжал рукоятку ножа. Потом положил его на стол.
И открыл дневник.

Глава 5
Он писал.
Слова ложились на бумагу быстро, нервно, с ошибками. Он описывал всё, что произошло: своё пробуждение, дневники, Смотрителя, фотографию, огонёк за окном, верёвку, лопнувший карабин и осколок на столе, запасы. Он писал о своём страхе — о том, что не помнит прошлого, о том, что боится, что оно никогда не вернётся. Он писал о том, что чувствует себя чужим в собственном теле.
Он не знал, зачем это делает. Возможно, чтобы оставить след. Чтобы, если он исчезнет, кто-то другой — следующий — прочитал это и понял.
Закончив, он перечитал написанное. Потом подумал и добавил внизу одну фразу:
«Я не знаю, кому это предназначается. Но если ты читаешь это — ты не один».
Он закрыл дневник, положил его на стол поверх остальных. Взял в руки фотографию. Ещё раз взглянул на лица — своё и Смотрителя. Они улыбались. Позади была вершина.
Он встал, подошёл к двери. Засов был снаружи, но теперь, когда Смотритель вышел и не задвинул его, дверь открывалась свободно. Марк толкнул её.
Холод ударил в лицо — резкий, обжигающий. Снег закружился вокруг, ослепляя, забиваясь в глаза, в нос, под воротник куртки. Он сделал шаг, второй, третий. Под ногами хрустел свежий наст.
Снаружи было темно. Серая мгла скрывала всё, что находилось дальше нескольких шагов. Но он увидел фигуру. Она стояла у самого леса, неподвижно, сложив руки на груди. Смотритель.
— Решил? — спросил тот.
Марк кивнул. Ветер разметал его слова, но Смотритель понял.
— Идём, — сказал он и повернулся. — Тропа внизу. Я покажу дорогу. Но помни — не оборачивайся. Что бы ты ни услышал, что бы ты ни увидел — не оборачивайся.
Он пошёл. Марк последовал за ним.
Они шли по снегу. Снег валил, застилая следы. Ветер завывал, и в этом вое, иногда, слышались другие звуки: шаги, шепот, чей-то смех. Один раз ему показалось, что кто-то позвал его по имени. Марк шёл, глядя в спину Смотрителю, стараясь не отставать.
Они прошли через лес, где деревья стояли голые, обледенелые, как иглы. Тропа петляла, то поднималась, то опускалась. Где-то внизу, казалось, шумела дорога, невидимая во мгле. Или это было завывание ветра…
Смотритель шёл быстро, не останавливаясь. Иногда он оборачивался, чтобы убедиться, что Марк идёт за ним.
— Осталось немного, — сказал он. — Там, за поворотом — спуск. Мы дойдём до ущелья, а оттуда — выход.
Но когда они дошли до поворота, Марк увидел нечто, отчего его сердце пропустило удар.
На снегу, у самого края обрыва, лежал рюкзак. Старый, с потёртыми лямками. Такой же, как у него.
— Это мой, — сказал Марк.
— Нет, — ответил Смотритель, не оборачиваясь. — Это не твой.
— Я узнаю его. Там должен быть карабин, я всегда ношу его в левом кармашке.
Марк нагнулся, поднял рюкзак. Расстегнул левый карман — и нащупал карабин. Холодный, металлический, чёрного цвета, с царапинами от частого использования.
Он поднял глаза на Смотрителя.
— Если это не мой, почему в нём мои вещи?
Смотритель медленно повернулся. Его лицо было спокойным, но в глазах — что-то, похожее на страх.
— Потому что ты уже был здесь, — сказал он. — Сегодня. Или вчера. Я не знаю. Ты оставил его здесь. Но я не должен был говорить тебе этого.
Марк отступил назад. Снег под ногами захрустел.
— Ты всё врёшь, — сказал он. — Ты не проводник. Ты ловушка.
Смотритель покачал головой.
— Я не лгу. Я просто не всё говорю. Это единственный способ удержать тебя здесь. Если я скажу тебе всё — ты уйдёшь и больше не вернёшься. А я не могу остаться один.
Он шагнул вперёд. Марк поднял руку с ножом.
— Не подходи.
Но Смотритель не остановился. Он шёл прямо, глядя ему в глаза.
— Посмотри на меня, — сказал он. — Ты видишь моё лицо? Я — это ты. Я — тот, кем ты мог бы стать. Твоя тень. Твоя память. Твой страх. Я остался здесь, чтобы ждать тебя. И когда ты уходишь, я исчезаю. Меня нет без тебя. Понимаешь?
Марк смотрел на него, и на мгновение ему показалось, что он видит в его глазах своё собственное отражение.
Он сделал шаг назад — и почувствовал, что стоит на краю обрыва.

Глава 6
Снег осыпался из-под ног.
Марк пошатнулся, взмахнул руками, пытаясь удержать равновесие, но тяжесть рюкзака и внезапный порыв ветра толкнули его в спину. Он упал на колени, ледяные осколки впились в ладони, и он увидел, как край обрыва крошится, как белая корка уходит вниз, в чёрную пустоту, оставляя его на узкой полосе снега, которая держалась только на скальном выступе.
Смотритель не двинулся с места. Он стоял в двух шагах, не приближаясь, и смотрел на него. Ветер раздувал полы его пуховки, но он стоял неподвижно, как изваяние. Тени по-прежнему не было.
— Ты не падаешь, — сказал он спокойно. — Ты просто смотришь вниз. И всегда отступаешь в последний момент. Ты делаешь это каждый раз. Но сегодня ты можешь выбрать по-другому. Ты можешь шагнуть.
Марк сжал пальцами снег. Ледяная крошка забилась под ногти.
— Ты хочешь, чтобы я умер? — спросил он. Голос дрожал.
— Нет, — сказал Смотритель. — Я хочу, чтобы ты перестал возвращаться. Ты просыпаешься, ты не помнишь, ты снова идёшь к обрыву, ты не падаешь, ты возвращаешься в хижину, и всё повторяется. Ты уже делал это столько раз, что числа давно перестали что-либо значить. Пять. Восемь. Сто. Я сбился со счёта. Единственный способ остановить цикл — выйти за его пределы. Шагнуть вниз. В то, что лежит за пределами этой горы.
Марк посмотрел вниз. Там, в белой мути, ничего не было видно. Ни дна, ни скал, ни деревьев. Только бесконечная белизна, переходящая в серый сумрак.
— А что там? — спросил он.
— Твоя реальность, — ответил Смотритель. — Или то, что осталось от неё. Я не знаю. Я никогда не был там. Я — только здесь.
Марк медленно поднялся.
Ноги дрожали. Он поставил рюкзак на снег, достал из него дневник — свой, тот самый, который он нашёл утром на столе. Открыл на последней странице. Чужая запись всё ещё была там. Он взял ручку и дописал внизу:
«Я стою на краю. Я не знаю, правильно ли это. Но я выбираю не возвращаться».
Закрыл дневник. Положил его на снег, рядом с рюкзаком. Потом повернулся к Смотрителю.
— Ты пойдёшь со мной? — спросил он.
Смотритель покачал головой.
— Я не могу. Я — тень. Я остаюсь там, где есть свет. Если я пойду с тобой вниз, я исчезну. Я исчезну уже сейчас, если ты не обернёшься. Но если ты возьмёшь меня с собой — меня не станет. И ты останешься один. Без проводника, без памяти, без дневников. Ты будешь свободен.
Марк смотрел на него. В его глазах, в его неподвижной фигуре, в этой странной тишине, которая окружила их, было что-то, что вызывало боль. Он не знал, была ли эта боль настоящей. Возможно, он просто хотел верить, что этот человек существует по-настоящему.
— Я не хочу оставаться один, — сказал Марк.
Смотритель улыбнулся — той же невесёлой улыбкой.
— Ты никогда не был один. Каждый раз, когда ты просыпаешься в хижине, я там. И я буду там, даже если ты не вспомнишь меня.
Он шагнул вперёд, не сводя с него глаз.
— Но я не могу идти с тобой вниз, — сказал он. — Это твой путь. Ты должен пройти его сам.
Марк кивнул. Он взял нож, который лежал на снегу, сунул его за пояс. Поднял рюкзак, повесил на плечо.
Потом повернулся к обрыву.
— Я пойду один, — сказал он. — Спасибо.
Он не обернулся. Он сделал шаг вперёд, и край скалы обрушился под его ногами.

Глава 7
Падение было долгим.
Ветер свистел в ушах, снег кружился вокруг, белый, холодный, бесконечный. Марк не чувствовал ни страха, ни боли — только движение вниз, к чему-то, что он не мог разглядеть. Он закрыл глаза.
Когда он открыл их, он лежал на снегу.
Было тихо. Метель стихла. Серое небо нависало низко, почти касаясь верхушек деревьев, которые стояли вокруг него. Это был лес. Густой, спокойный, без ветра. Он лежал лицом вверх, и снег медленно падал на его щёки, таял, стекал за воротник.
Он поднялся. Тело болело, но не так сильно, как в хижине. Повязка на груди была на месте. Он откинул край пуховки и заглянул под повязку — кожа под ней была чистая, белая, без пятен. Рана затянулась. Или её не было вовсе.
Он оглянулся. Позади — скала. Высокая, обледенелая, уходящая в небо. Он понял, что спустился по ней. Спустился и не разбился.
Он не помнил, как это сделал.
В руке он сжимал что-то твёрдое. Он разжал пальцы — и увидел фотографию. Ту самую. На ней было двое: он и Смотритель. Они стояли у подножия скалы и улыбались.
Но в этот раз на обороте была другая надпись. Не его почерком, но знакомым — тем самым, резким, с длинными хвостиками:
«Если ты читаешь это, значит, ты прошёл. Ты вышел из цикла. Но помни: я всегда буду ждать тебя у перевала. Если ты решишь вернуться, я буду там. С дневниками, с хижиной, с обрывом. Ты всегда можешь вернуться. Но захочешь ли ты?».
Марк сжал фотографию в кулаке. Потом убрал её в карман, поднялся на ноги и пошёл. Он не знал, куда идти, но лес расступался перед ним, открывая тропу. Там, впереди, он видел просвет. Серый, бледный, но он был.
Он шёл долго, не оборачиваясь.
Когда он вышел из леса, перед ним была дорога. Асфальтированная, мокрая, с лужами, в которых отражалось небо. У обочины стояла машина — старая, с потёртым бампером. Водитель, мужчина в кепке, опустил стекло и крикнул:
— Эй, ты в порядке? Ты как тут оказался? Тут же никого нет на много километров.
Марк посмотрел на него. На его лицо. На руку, лежащую на руле. На тень, которая падала от него на сиденье.
— Я заблудился, — сказал он. — В горах.
— Садись, подвезу, — сказал мужчина.
Марк открыл дверцу. Сел на пассажирское сиденье. Запах бензина, кожи и дешёвого освежителя воздуха ударил в нос. Он откинулся на спинку и закрыл глаза.
Когда он открыл их, машина уже ехала по шоссе. За окном мелькали поля, деревья, редкие дома. Всё было обычным. Но в кармане его куртки лежала фотография, и он чувствовал её.
— Далеко тебе? — спросил водитель.
Марк подумал.
— Я не знаю, — сказал он.
И это была правда.
За окнами снова пошёл снег. Мелкий, редкий, почти незаметный. Марк смотрел на него, на белые хлопья, которые таяли на стекле, и его пальцы машинально сжали край фотографии, всё ещё лежащей в кармане.
Он не обернулся. Но он знал, что там, в горах, у перевала, в старой хижине, стоит Смотритель. Смотрит на пустующую дорогу, на следы, уходящие в никуда, и ждёт. Он всегда будет ждать.
Даже если Марк не вернётся.
Он не знал, вернётся ли.
Но он знал, что теперь — впервые за долгое время — у него есть выбор.
Машина ехала вперёд, в серый, зимний день, и тени от деревьев скользили по капоту, исчезая так же внезапно, как появлялись. Марк смотрел на них. И молчал.

Эпилог
Весна пришла на перевал незаметно. Снег, ещё вчера казавшийся вечным, начал оседать, тяжелеть и исходить мутными, звонкими ручьями, обнажая серые, выветренные камни у подножия скалы.
Группа туристов шла ходко, проваливаясь в мокрую снежную кашу. Замыкающий шёл, глядя под ноги, пока его взгляд не зацепился за тёмный предмет, наполовину освободившийся из ледяного плена. Он остановился, сбросил темляк треккинговой палки и нагнулся.
Из талого сугроба торчал тяжёлый альпинистский ботинок. Потрескавшийся от мороза пластик, знакомый рисунок протектора, обрывок грязного шнурка.
Парень молча разглядывал его несколько секунд. Потом поднял голову и негромко, буднично крикнул уходящей вперёд группе:
— Эй... Погодите.
Шедший впереди обернулся, щурясь от яркого весеннего солнца, сделал несколько шагов назад, посмотрел вниз и тихо констатировал:
— Это Марка... Помнишь, он не вернулся…



Конец эпизода