Июль-макушка лета-17. Тучи над Старым Буяновым

Сказки бабушки Меланьи
Часть 4. Иваново детство
Глава 17. Тучи на Старым Буяновым

Беда в деревне
Над Старым Буяновом будто тень легла — не от тучи, а от беды, что ходила по дворам бесшумно, но беспощадно. Оспа пришла в деревню тихо, а ударила наотмашь. В каждом доме теперь знали этот тяжёлый, липкий запах горевших трав, которыми пытались вытравить заразу, и тихий плач, который не стихал даже ночью.
В тот год лето будто потеряло свою радость. Травы росли, солнце светило, река Аль бежала, как прежде, но люди ходили по деревне, опустив головы, и старались не смотреть друг другу в глаза — слишком часто в этих глазах застывал один и тот же вопрос: «А у тебя?»
В доме на краю улицы, где жили Фёдоровы, случилась такая беда, что вся деревня потом долго её вспоминала. Григорий Фёдоров и его дед Федот ушли в один день. И хоронили их вместе, в одном гробу — потому что гробов не хватало, а сил у живых оставалось ещё меньше. В семье Тубакиных и вовсе положили сразу троих: двоих — рядом, а третьего — сверху, ярусом, будто жизнь и смерть перепутали все привычные порядки.
Пришла беда и в дом Соловьёвых. Сначала не стало четырёхлетней Ксении — она угасла за три дня, словно свеча на ветру. Потом, спустя четыре года, оспа забрала младшую Аксинию, которой едва исполнилось два. А ещё через два года снова пришла в избу и унесла ещё одну Ксению, тоже двухлетнюю. Каждый раз, когда Ольга Терентьевна выходила за ворота с чёрным платком на плечах, казалось, что земля под её ногами становится тоньше, будто вот-вот провалится.
После рождения Гали все в доме дышали осторожно, будто боялись своим дыханием накликать беду. Каждый кашель, каждый жар у ребёнка заставлял сердце сжиматься в ледяной комок. Ольга Терентьевна ночами сидела у люльки, слушала, как дочка дышит, и шептала про себя старые слова, которые помнила ещё от своей матери: «Пусть беда стороной пройдёт, пусть ветер унесёт, пусть земля укроет».

Помощь врачей
Но в это время, словно свет пробился сквозь тяжёлые тучи, учёные наконец создали действенное лекарство — вакцину против оспы. По деревням стали ходить медработники — два человека, мужчина и женщина, с чемоданчиками, в которых лежали ампулы, скальпели, вата и бутылочки со спиртом. Они не кричали о победе, не обещали чудес, но в их спокойных движениях чувствовалась твёрдая надежда.
Однажды они пришли и в дом Соловьёвых. В избе сразу стало тихо, даже младшие притихли, будто понимали: сейчас случится что-то важное. Медсестра аккуратно протёрла кожу выше локтя спиртом, сделала небольшой надрез, ввела вакцину. Сначала Ване, потом Пете, потом Гале, а затем и взрослым. Каждое движение было точным, без лишней суеты, и от этого становилось не так страшно.
Когда всё было сделано, женщина-медработник закрыла чемоданчик, посмотрела на Ольгу Терентьевну и сказала просто:
— Теперь у них есть защита. Главное — беречь, пока она крепнет.
Мужчины молча кивнули, будто принимая не просто слова, а какое-то новое правило жизни. А потом медработники попрощались, пожелали здоровья и уехали на телеге в районный центр.
Ольга Терентьевна долго стояла у окна, глядя, как пыль оседает на дороге после их колёс. Потом повернулась к детям, обняла их всех разом — и Ваню, и Петю, и маленькую Галю, — и вдруг заплакала. Но это были не те слёзы, что льются от бессилия. Это были слёзы облегчения, смешанные с благодарностью.
Василий Никитич подошёл, положил руку ей на плечо. Он ничего не сказал, но в этом прикосновении было всё: и «я с тобой», и «мы справимся», и «они будут жить».
А Ваня стоял чуть в стороне, смотрел на своих родных и чувствовал, как в груди растёт что-то большое и твёрдое. Он вдруг понял, что жизнь — это не только про смелость перед быком или про то, чтобы удержать стадо. Жизнь — это ещё и про то, как ты стоишь рядом, когда беда приходит в дом, и как ты учишься радоваться даже самым тихим победам.
С того дня в семье Соловьёвых стали особенно беречь друг друга. Каждое утро Ольга Терентьевна, зажигая огонь в печи, будто заново благодарила этот мир за то, что дети просыпаются рядом, здоровые и живые. А вечерами, когда все собирались за столом, она тихо напевала старые песни, в которых говорилось о силе земли, о защите предков и о том, что даже самая тёмная ночь не длится вечно.
И деревня понемногу начинала дышать глубже. Не потому что боль ушла — боль не уходит совсем. А потому что появилась надежда, крепкая, как корни старого дуба, что когда-то спас Ваню и Петю от молнии.

Вечер в доме Соловьёвых
Вечер в избе Соловьёвых в тот день был особенный — не шумный, не весёлый, а тихий, собранный, будто все звуки в доме стали мягче, чтобы не спугнуть хрупкое счастье: все живы, все дома.
Ольга Терентьевна зажгла лампу, но не стала делать свет ярким — пусть будет как в детстве: тёплый круг света посередине, а по углам — лёгкая тень, где прячутся старые сказки. На столе дымился чугунок с похлёбкой, рядом лежала краюшка хлеба, но есть пока никто не спешил. Сначала нужно было просто посидеть, послушать, как потрескивает в печи полено, как ветер шепчет за окном, будто рассказывает свою историю.
Василий Никитич сел на своё место во главе стола, положил тяжёлые руки на дубовые доски, посмотрел на детей — на Ваню, Петю, на маленькую Галю, которая ещё не понимала всей тяжести прошедших лет, но уже чувствовала: сегодня вечер особенный. Рядом с ним, чуть сбоку, устроилась бабушка Меланья — прямая, спокойная, с лицом, изрезанным морщинами, как поле бороздами. Она умела молчать так, что молчание становилось мудрым.
А потом Ольга Терентьевна тихо запела. Голос у неё был негромкий, но глубокий, будто шёл не из груди, а из самой земли. Это была старинная чувашская песня о трудной доле народа — о том, как люди шли по дорогам, сгибаясь под тяжестью лет и работы, но всё равно несли в сердце надежду. О том, как земля кормила их даже в самые голодные годы, как река поила, как лес укрывал от ветра, и как за всё это люди благодарили небо и землю.
Мария, Анна и Евдокия подхватили мелодию. Их голоса сливались с маминым, как ручьи сливаются в реку: у каждого свой оттенок, своя высота, но вместе — единая сила. Ваня сначала сидел, опустив глаза, прислушиваясь к словам, а потом и сам тихо подпел, не громко, но твёрдо, будто хотел сказать: «Я тоже помню. Я тоже часть этого».
Когда песня стихла, в избе стало слышно, как тикают ходики на стене и как дышит маленькая Галя, уже почти уснувшая на руках у Евдокии.

Чувашская легенда о трёх солнцах
Когда голоса женщин и девушек затихли, в избе стало слышно, как в печной трубе тихонько поёт ветер.  Ваня и Петя сидели, поджав ноги, и смотрели на отца. Василий Никитич редко рассказывал длинные истории — он был человеком дела, а не слов. Но сегодня вечер будто сам просил тишины и рассказа.
Он поправил керосиновую лампу, чтобы свет падал мягче, и начал негромко, будто не столько детям, сколько самой избе, чтобы и стены послушали:
— Расскажу вам легенду, которую мне дед мой Назар, отец вашего деда, шептал, когда я был не старше Пети. Про три солнца.
Дети придвинулись чуть ближе. Даже старшие дочери, уже почти взрослые, замерли, будто снова стали маленькими.
— В давние времена, когда мир был ещё молод, над землёй светило не одно солнце, а сразу три. И стояли они низко, почти касаясь верхушек деревьев. От этого на земле было так жарко, что трава выгорала добела, вода в реках будто кипела, а люди ходили, опустив головы, и прятали лица от нестерпимого света. Не знали тогда люди ни снега, ни холода, ни даже тени, которая бы могла укрыть.
Петя тихо прошептал:
— Как в самый жаркий полдень у реки…
Василий Никитич кивнул:
— Да, только в сто раз сильнее. И вот собрались люди на совет и сказали: «Не можем мы так жить. Слишком жарко. Надо убрать два солнца, оставить только одно». Старики их остерегали: «Не трогайте небесный огонь — беды не миновать». Но молодые не послушали. Нашли самого меткого охотника, дали ему лук и велели сбить два солнца.
Охотник не хотел этого делать, но люди настаивали, грозили, что иначе прогонят его из рода. И тогда, скрепя сердце, натянул он тетиву, прицелился и пустил стрелу. Свистнула стрела, вонзилась в первое солнце — и оно погасло, будто задули свечу. Но жара не ушла. Тогда охотник выстрелил во второе солнце. И оно тоже погасло.
А третье солнце, увидев это, испугалось. Оно поднялось высоко-высоко, уплыло туда, куда стрелы уже не долетали. И сразу на землю пришла стужа. Деревья стали ломаться от холода, трава почернела и легла на землю, реки покрылись льдом, а люди поняли, какую беду на себя накликали.
Побежали они к старикам, стали просить совета: «Как вернуть тепло? Как искупить вину?» Старики сказали: «Солнце теперь не верит людям. Оно боится, что снова в него будут стрелять. Надо показать ему, что мы раскаялись. Надо везде рисовать три солнца: на стенах домов, на заборах, на одежде, на посуде. Пусть солнце увидит эти знаки и поймёт: люди просят прощения».
И стали люди рисовать три солнца. На вышивках, на деревянных наличниках, на глиняных горшках. И будто услышало солнце эти молчаливые просьбы. Оно спустилось чуть ниже, стало светить мягче, не обжигая, а согревая. С тех пор на чувашских узорах и живёт этот знак — три солнца: как память о том, что природа может быть и щедрой, и строгой, и что человек должен жить с ней в ладу.
Василий Никитич замолчал, провёл ладонью по столу, будто стирая невидимую пыль.
— Вот почему на полотенцах, что ваши сёстры вышивали, и на мамином переднике тоже — три солнца. Это не просто узор. Это слово, сказанное без голоса: «Мы помним. Мы благодарны».
Ваня посмотрел на вышивку на полотенце, висевшем у рукомойника, и впервые увидел в этих простых кружках и линиях целую историю. Он подумал о том, как много в их доме живёт памяти — в каждом предмете, в каждой песне, в каждом слове.
Петя тихонько спросил:
— А если бы мы сейчас увидели три солнца, мы бы не стали стрелять?
Василий Никитич улыбнулся уголком губ и положил руку сыну на голову:
— Мы бы просто посмотрели и порадовались, что мир такой большой и разный. И постарались бы жить так, чтобы земля под ногами была доброй, а небо над головой — спокойным.
Бабушка Меланья тихо добавила:
— И ещё мы бы знали: каждое солнце — это чья-то забота. Одно — за то, чтобы хлеб рос. Второе — чтобы дети смеялись. Третье — чтобы старики могли спокойно сидеть на завалинке и рассказывать сказки. А если хоть одно из них погаснет — всё станет труднее. Вот и бережём мы эти три света в своём сердце.
Ольга Терентьевна встала, подошла к окну, приоткрыла ставень, чтобы впустить в избу прохладный ночной воздух. За окном стояла тихая июльская ночь, и где-то далеко, за полями, мерцали звёзды.
— Сегодня у нас все три света на месте, — тихо сказала она, оборачиваясь к семье. — Хлеб в закромах, дети рядом, а в сердце — спокойствие. Пусть так и будет.
И в этот миг Ваня вдруг почувствовал, как крепко держится их род, как переплетаются в нём старые легенды и сегодняшние дни, как каждое слово, сказанное в этой избе, ложится в землю, как зерно, чтобы прорасти в будущем.

Рассказ бабушки Меланьи
Бабушка Меланья чуть наклонилась вперёд, сложила руки на коленях и заговорила — не спеша, подбирая слова, как собирают ягоды: каждую отдельно, чтобы не помять.
— В старину говорили, — начала она, — что у каждого народа есть своя дорога, и она не всегда ровная. Бывает, что тропа уходит в гору, бывает, что ведёт через болото, бывает, что теряется в тумане. Но если люди держатся друг за друга, если помнят, откуда они родом, то никакая беда не сможет их сломать.
Дети притихли, смотрели на бабушку, ловили каждое слово. Даже Петя, который обычно ёрзал на лавке, сидел теперь неподвижно, будто боялся, что если шевельнётся, то сказка улетит, как птица.
— А ещё говорили, — продолжала Меланья, — что Мать-Земля, Аме, не просто даёт нам хлеб и воду. Она даёт нам силу помнить. Когда человеку тяжело, он должен положить ладонь на землю и сказать: «Мать, я твой сын. Дай мне силы пройти этот путь». И земля отвечает. Не словами, нет. Она отвечает тишиной, которая крепче любого крика. Она отвечает теплом, которое не видно, но чувствуется.
Ваня тихо спросил:
— Бабушка, а правда, что Аме может защитить? Как тот дуб нас защитил?
Меланья улыбнулась, и в этой улыбке было столько тепла, что даже углы избы будто стали светлее.
— Правда, внучек. Только защита эта не такая, как щит или стена. Она в том, чтобы сердце оставалось добрым, даже когда кругом беда. В том, чтобы руку подать тому, кто упал. В том, чтобы песню спеть, когда хочется плакать. Вот этим Аме и бережёт нас.
И тогда она рассказала им легенду о том, как в давние времена, когда на чувашскую землю пришла великая засуха, люди собрались на поляне и стали просить Аме о дожде. Они не кричали, не требовали, а просто склонили головы и сказали: «Мы трудились честно, мы берегли твою землю, мы кормили своих детей твоим хлебом. Если можешь — помоги». И Мать-Земля услышала. Не сразу, не в тот же миг, но через три дня небо потемнело, и пошёл дождь — не ливень, а тихий, спокойный, будто слёзы радости. И с тех пор люди знали: Аме не оставляет тех, кто живёт по совести.
Когда бабушка закончила, в избе снова стало тихо. Но это была уже другая тишина — не та, что рождается от страха и горя, а та, что приходит после хорошей песни, после мудрого слова, после того, как ты понял: ты не один.
Ольга Терентьевна встала, подошла к каждому, поправила одеяла, поцеловала в макушку. Потом села рядом с Василием Никитичем, положила голову ему на плечо, и он обнял её, крепко, но бережно, как обнимают самое дорогое.
— Сегодня мы пели не только о прошлом, — тихо сказала она. — Мы пели и о будущем. О том, что наши дети будут помнить. О том, что они будут сильными.
Ваня лежал на своей лавке, смотрел в потолок, где плясали отсветы лампы, и думал о том, что теперь он знает: сила — это не только когда ты бросаешься наперерез разъярённому быку. Сила — это ещё и когда ты сидишь в тихой избе, слушаешь бабушкины легенды, поёшь вместе со всеми и чувствуешь, как сквозь твои пальцы будто течёт тёплая земля, как будто сама Аме держит тебя за руку и шепчет: «Я с тобой. Ты не один».

Продолжение следует

Примечание автора:

Выражаю большую благодарность чувашскому писателю и поэту Соловьёву Геннадию, материалы из книги воспоминаний которого использованы в процессе создания «Сказок бабушки Меланьи».
Геннадий Соловьёв «На ниве созидания...» Старое Буяново, 2022, ЗАО «КАНАШСКИЙ ИЗДАТЕЛЬСКИЙ ДОМ»