Один день в октябре

ОДИН ДЕНЬ В ОКТЯБРЕ


МАЛЕНЬКАЯ ПОВЕСТЬ С ПЯТЬЮ ОТСТУПЛЕНИЯМИ


ПРЕДИСЛОВИЕ

           Многие писатели считают важным закручивать сюжет своего нового произведения, тем самым рассчитывая удерживать внимание будущего читателя. Для этого существуют и широко используются различные способы, например, изыскание явных или придуманных семейных тайн, описание жестоких и неоправданных решений героев, за которые им потом становится стыдно и они всю жизнь мучаются, не имея смелости покаяться. В романах можно ещё задействовать беспроигрышный посыл о явных злодействах, распутываемых через много лет гениальными сыщиками на службе или частными добровольными расследователями. В прозаических повествованиях довольно трудно избежать всего этого разнообразия приёмов для поднятия интереса к продаваемому тексту.
           Но ваш покорный слуга привык писать не ради гонораров, поэтому приёмами широко продаваемых текстов не пользуется. Однако и на его в общем-то вполне рядовой судьбе нанизано немало совершённых глупостей. Начнёшь их вспоминать, рассматривать, просвечивая отстоявшимся светом истины, и с грустью приходишь к пониманию, что и обычная жизнь полна и даже переполнена событиями, не красящими облик писателя, сформированный временем и, быть может (со стороны виднее), отлакированный в глазах окружающих людей.
            Как оказалось, жизнь обыкновенного человека не менее сложна, а поступки неоднозначны. Вот и у автора в прошлом есть чему предъявить самый строгий спрос. Но обо всём по порядку.      


ГЛАВА ПЕРВАЯ. БОЛЬШОЙ НАКЛОННЫЙ ЗАЛ

           Коля Потапов спросил:
           – Ты тоже на машине?
           – Да, – ответил я. – А что?
           – Дело в том, что Серёга Сорокин и Таня Решетова предлагают отметить юбилей факультета в кафе, а я, как назло, тоже на авто.
           – Посидеть за столом – дело хорошее. Согласен, конечно. Только придётся машины оставить на какой-нибудь стоянке. Вообще-то скорее всего именно мне, макеевчанину, об этом нужно задумываться, а тебе, дончанину, проще. Предлагаю отвезти твою в гараж, а на моей вернуться.
           – Не успеем. Начало через двадцать пять минут. Да и стоянок поблизости никаких нет.
           – Есть, – вспомнил я. – За драмтеатром люди оставляют машины на ночь. Там и разметка нужная имеется.
           – Точно! – выдохнул Коля.
           – Не волнуйся, успеем, – решил я. – Садись за руль, а я за тобой. Туда езды пять минут, а к третьему корпусу как-нибудь доберёмся.
           На обратном пути почти бежали, но успели к началу мероприятия.   
           Донецкий политехнический институт праздновал сорокалетие инженерно-экономического факультета. Таня Решетова вовремя позаботилась обо всём вовремя и обзавелась пригласительными билетами на оба запланированные мероприятия. Отмечать годовщину предполагалось поначалу в Большом Наклонном зале третьего корпуса, а потом переместиться в Донецкий драматический театр.
           Наши все уже собрались. Правда, однокашников оказалось немного, кроме меня ещё девять человек – четыре женщины и пятеро мужчин. 
           Большой Наклонный зал оказался заполненным до отказа. Таня махала рукой:
           – Сюда, сюда! Я заняла целый ряд. Еле отбилась от желающих тут разместиться. С трудом отправила их на ряд ниже.
           Я прошёл на указанное мне место, сел и заметил, как очень знакомая женская фигурка поднялась в середине зала, в одном из рядов за первым проходом, ведущим наверх зала, и стала махать в мою сторону рукой.
           – Кто это? – спросил Коля.
           Он тоже заметил.
           – А я её знаю, – вдруг сказал Паша Таганцев, черноволосый и моложавый. – По-моему, это Тома Дмитренко. Твоя, Владик, первая девушка в институте. Там ещё история такая…
           Я обвёл взглядом весь зал, отыскивая Тому, но она уже села. Сердце стало биться чаще. Тяжесть вины, давно сидящая внутри, снова поднялась. Я опустил голову и задумался, вспоминая давние события, когда оказался глупцом и невежей, обидев, как думалось, девушку навсегда.
           Яша Левинский, вальяжный и серьёзный, прошептал рядом, обращаясь к Таганцеву:
           – Это что за история такая? Почему не знаю?   
           Но Паша только прижал палец к губам.
           – Даже так? – уже громче проговорил Яша. – Интересно.


ГЛАВА ВТОРАЯ. ШУРА МЕЛИК-ПАШАЕВ

           Ряд ниже заняли выпускники групп ИЭМ-6. Среди них выделялась пышная шевелюра и окладистая борода Шуры Мелик-Пашаева. Во времена студенчества к нему приклеилось прозвище «Ярый». 
           – Привет, Шура! – наклонился я и окликнул бородача, ожидая с его стороны такой же всплеск эмоций.
           Мелик-Пашаев неторопливо обернулся, близоруко сощурился, и его брови недоумённо поднялись.
           – Не узнал?
           Я даже немного отстранился. Мои ребята и девчата с интересом наблюдали за этой сценой.
           – Владик Арефьев? – наконец выговорил Шура.
           Ему приходилось смотреть на меня снизу вверх, поэтому лицо стало багровым от натуги. Подумалось, что человеку в возрасте за пятьдесят нелегко крутить шеей.
           – Да, это я, – признался. – Давно тебя не видел. Где ты сейчас?
           – Здесь – ответил Шура и уселся поудобнее, чтобы не перенапрягать мышцы шеи.
           – И я здесь. Я спрашиваю, где работаешь.
           – Повторяю: вот здесь. Я профессор здешний. Преподаю науку студентам-шалопаям вроде нас с тобой в юности. Я в оргкомитете сегодняшнего действа. А ты где?
           – В Макеевке. Заместитель директора шахты по экономическим вопросам. Уже шесть лет.
           – Значит, на производстве?
           – Да. Но не это главное.
           – А что же?
           Александр Николаевич явно устал от разговора. Я решил его расшевелить.
           – Два месяца назад я стал лауреатом областной государственной премии по литературе.
           – Вот как? – оживился Мелик-Пашаев. – И за что же, позволь спросить?
           Я достал из пакета свою книгу «Лунный сад», вышедшую из печати полгода назад. 
           – Это уже седьмая, – сказал я не без гордости.
           – Можно?
           Он взял книжку в руки, полистал.
           – Стихи? – пробормотал. – Ясно. Подпишешь?
           Я подписал. Шура взял книгу, кивнул и сунул её в большую кожаную сумку, лежавшую на коленях. Ко мне он больше не поворачивался.
           Наверно, моё лицо приобрело дурацкий вид. Сидевший рядом Володя Уваров, невысокий крепыш, толкнул меня в бок и, указав на Мелик-Пашаева, махнул рукой:
           – Не переживай. Наплюй. Кстати, а кто это?
           Я в ответ лишь пожал плечами и отмахнулся, мол, так, знакомый. Но удивление, наверно, всё-таки отразилось на моём лице, потому что Володя сказал:
           – Не расстраивайся. Этот человек – из прошлого, а надо думать о настоящем.
           Я покачал головой: сложно согласиться с потерей человека, которого считал другом.   
           Всё, что потом происходило в Большом Наклонном зале, не запомнилось. В памяти
осталась только долговязая фигура сильно располневшего Мелик-Пашаева, гордо
удалявшегося по направлению к выходу из зала по окончании мероприятия. Шура ни разу не обернулся.
           Я его больше никогда не встречал.
           Так случается, что в минуту грусти иногда всплывают в памяти эпизоды юности, связанные с близкими товарищами, вот как, например, с Шурой, и странная, ноющая тоска заставляет сжиматься сердце. Понятно, что в жизни всё проходит, люди промелькнут и исчезают без следа. Редко кто задерживается в памяти надолго. Но всё же, каждый раз, когда её навсегда покидают люди, чья жизнь прошла рядом и коснулась души, на сердце остаются зарубки, иногда большие, незаживающие, а иногда поменьше, но их скапливается очень много, ужасно много. Человеку не дано увидеть своё сердце со стороны, но я почему-то уверен, что на моём таких зарубок не счесть.            
          

ГЛАВА ТРЕТЬЯ. У ДРАМТЕАТРА
 
           У больших, чуть ли не старинных дверей театра выпускники нашего потока собрались, чтобы войти вместе и никого при этом не потерять.
           – Ребята, какие вы ещё молодые и красивые! – улыбнулась Наиля Алимова, наша отличница, невысокая и очень добрая. – Стали завидными мужчинами, статными, настоящими руководителями.
           – Наиля, что с тобой? – изумился Паша Таганцев. – Ты тоже не потерялась в этом мире. Таня, Люда и, конечно, Инна – все вы, девочки, красавицы.
           – Хватит трепаться, – прервала этот словесный поток Таня Решетова. – Вспомните, наконец, что нам всем далеко за пятьдесят. Некоторые уже получают шахтёрскую пенсию.   
           – Почему «далеко»? Я, например, ещё молодой, только пятьдесят четыре, – напомнил Потапов, улыбаясь, – потому и пенсию не получаю.
           – Да ты и в шахту, наверно, ни разу не опускался, – заметила Таня.
           – Что, вам больше не о чем говорить? – нахмурилась Люда Косихина, маленькая блондинка. – Сегодня мы все студенты. Правда, Серёжа? – и она обняла мужа, лысеющего и близорукого Сергея Сорокина. – Вспоминайте о зачётах и экзаменах, а не о возрасте.
           В этой важной шуточной перепалке я не участвовал. Смотрел по сторонам, искал, не пройдёт ли мимо Тома Дмитренко.
           А вот и она! Да и не одна. С ней рядом шла Таня Беклемишева, когда-то одна из первых красавиц нашего общежития номер пять.
……………………………
ПЕРВОЕ ОТСТУПЛЕНИЕ АВТОРА

           Шёл третий курс учёбы в институте. Однажды вечером я сказал своим друзьям Паше Таганцеву и Лёше Нелидову:
           – Предлагаю начать выпуск стенной газеты.
           – И что же там размещать? – вяло поинтересовался Таганцев.
           – То, что заинтересует всех. Например, предлагаю в газете поместить информацию об открытии конкурса красоты среди девушек нашего общежития.
           – А что, это идея, – встрепенулся Паша.
           Среди нас он считался тонким ценителем девичьих прелестей.
           На следующий день, ближе к вечеру, на первом этаже общежития, недалеко от столика вахтёрши, появился большой лист ватмана, озаглавленный «В завтра!» Ребята клеем ПВА приклеили к нему четыре листа бумаги формата А4, на которых разноцветными фломастерами расписали условия конкурса красоты среди студенток общежития. Условия заняли два листа, а на остальных поместили по стихотворению: одно за авторством Алексея, а второе – Паши.
           Конкурс решили проводить заочно. Каждый участник проекта написал на листке бумаги имена девушек, особенно ему приглянувшихся, и потом те из них, чьи фамилии оказывались записанными одновременно несколькими членами редколлегии, проходили во второй тур. Таких девушек оказалось четыре: миловидная полячка Наташа Валевская, гордая красавица Таня Беклемишева, жгучая брюнетка Лида Яновская, и ещё одна прелестница польских кровей – Ира Будзинская. Наташа нравилась одновременно и Паше, и мне. Таня, недоступная гордячка голубых дворянских кровей, поражала статностью фигуры и правильными чертами лица. Ира составляла достойную конкуренцию Валевской. Лида, знойная украинка, тонкая как тростинка, особенно продвигалась мной. На фоне дружбы, продолжавшейся полтора года, у нас намечались более серьёзные отношения.
           Долгие дебаты привели к серьёзной ссоре Таганцева с Нелидовым. Пришлось мне вмешаться, и принятое решение в итоге удовлетворило обоих. Я предложил конкурс проводить ежемесячно, а в этот раз сформировать тройку призёров в следующем порядке: первое место присудить Наташе Валевской, второе – Тане Беклемишевой, а третье оставить за Ирой Будзинский. В следующем месяце первое место должна занять Беклемишева, Валевская – второе, а третье место я зарезервировал за Лидой.
           Глубокой ночью члены редакции сняли газету и заменили все четыре листа. Новая газета возвещала о решении редколлегии подвести итоги конкурса красоты.
           Весь следующий день в общежитии бурлили страсти. На занятиях женский состав факультета только и делал, что «перемывал косточки» трёх «лауреаток». А те, как оказалось, и не читали стенной газеты вовсе. Мы впервые поняли, что значит реклама в прессе: все три девушки вмиг стали широко известны, хотя прежде их не знал никто. На прославившихся студенток чуть ли не пальцем указывали, за их спинами шептались, а те всё никак не могли понять, в чём же дело.
           Вечером газета исчезла. Кто её снял, члены редколлегии не догадывались. Однако после ужина к ним в комнату постучались.
           Вошли Наташа Валевская и Лида Яновская.
           – Что это вы затеяли, мальчики? – своим милым голоском спросила Наташа.
           Она обеими руками, сложенными в кулачки, упёрлась в свои широкие бёдра и, несмотря на миниатюрный рост и кукольное личико, являла собой довольно грозное зрелище. Лида стояла рядом, за спиной Наташи, и её симпатичное лицо тоже хмурилось.
           – Как это что? – решил я идти в наступление. – Мы тут чуть не передрались между собой, выбирая самую красивую девушку из восьмидесяти семи кандидаток. Это решение далось нам нелегко. Тебя, Наташа, выбрали как лучшую из лучших, самую красивую, а ты нас ругаешь. За что?
           – А почему мне ничего не сказали? – продолжала возмущаться Наташа.
           – Да кто же на конкурсах объявляет решение заранее? – поддержал меня Паша.
           – Какой такой конкурс? Кто о нём знал? – спросила Лида.
           – Газета для того, чтобы её читали. Мы там заранее всё описали, – спокойно объявил Лёша. – Почему не читали?
           – Я читала, – подтвердила Лида. – Но не ожидала, что всё произойдёт так скоро.
           – Признайтесь честно: вы сорвали газету? – спросил Паша.
           – Нет, – сказала Лида. – Мы подумали, что это вы сняли.
           – Давайте пить чай, – предложил Паша. – Заварка и сахар за нами.
           В дверь снова постучали.
           – Можно? – спросила Ира Будзинская.
           – Заходи, – вздохнул Лёша.      
           – Вы никак решили чаёвничать? – догадалась Будзинская. – Разрешите присоединиться к вам третьей красавице общежития?
           Наташа хотела сказать что-то колкое, но улыбнулась и ответила:
           – Ну вот, мисс и вице-мисс на месте. Хорошая компания!
…………………………………………….
           Хотя юные студенты в тот первый и единственный раз не причислили Тамару к числу первых красавиц общежития, но в уме и сердце всегда держали её рядом с виртуальным подиумом.
           Теперь же при виде её моё сердце стало биться чаще. Несмотря на прошедшие годы, Тома стала ещё стройнее, знакомые черты лица приобрели идеальную форму, и вообще женщина показалась не менее интересной, чем в юности, а выглядела так и вообще намного моложе своего возраста. Таня Беклемишева рядом с ней немного проигрывала, может быть потому, что увлеклась погоней за излишней худобой, что в возрасте за пятьдесят, честно говоря, не рекомендуется никому, даже мужчинам. 
           – Тома! Таня! – ахнул Таганцев. – Какие же вы красотки!
           Я молчал и смотрел Тамаре в глаза. Она же лишь застенчиво поднимала и опускала веки.
           Глядя на подошедших к нам женщин Инна, Наиля и Таня Решетова вежливо улыбались, а Люда Косихина простодушно констатировала, обращаясь ко всем сразу:
           – А я их совсем не помню.


ГЛАВА ЧЕТВЁРТАЯ. БАНКИРША

           На сцене за столом сидели две женщины. Первая, молодая и уверенная, являлась ведущей проходившего мероприятия. С дальнего ряда, где сидела наша группа выпускников, рассмотреть и определить, что за дама рядом с ней, никак не удавалось.
           – Знаешь, кто из выпускников нашего факультета самый знаменитый? – прошептал мне на ухо Володя Уваров.
           – Виталий Мазепин?
           – Да, он тоже. Я о нём совсем забыл.
           – А о ком не забыл?
           – О Торсе. Думаю, он должен здесь появиться.
           Пока мы разговаривали, ведущая назвала своё имя и год выпуска, но эту информацию я не запомнил. Лишь понял, что она работает преподавателем на одной из кафедр факультета. А вот то, что она сказала дальше, я запомнил хорошо:
           – Представляю вам нашего спонсора. Без неё эта встреча в этом замечательном театре состояться не могла. Итак, встречайте: Председатель Правления украинско-австрийского банка «Камбио», выпускница нашего факультета одна тысяча девятьсот семьдесят седьмого года – группа ИЭМ-4а – Наталья Анатольевна Похилько.
           Меня как током ударило.
…………………………
ВТОРОЕ ОТСТУПЛЕНИЕ АВТОРА

           Понятие «золотая молодёжь» возникло не сегодня. На первом курсе местные ребята, студенты института, учившиеся в одной группе со мной, в разговорах часто упоминали пятерых студентов, общавшихся в основном лишь между собой. В их маленьком коллективе друг друга называли не по именам, а с использованием прозвищ. До сих пор их помню: «Вося», «Киса», «Тита», «Крава» и «Хохлик». Главным у них был Вося, Володя Старцев, сын директора Артёмовского завода шампанских вин. Он учился не на ИЭФ, а на горном факультете. Я учился в группе ГИЭ-8б, а Тита (Сергей Макогоненко), Крава (Юрий Краснпёров) и Хохлик (Сергей Буянов) учились в параллельной группе ГИЭ-8а. На горном факультете учился и Киса (Александр Похилько), сын Генерального директора комбината «Донецкуголь».
           В сентябре семьдесят третьего года вместе со студентами нашего потока я попал на полевые работы в колхоз под Донецком, центральная усадьба которого находилась в селе Любовке. Ребят оказалось немного, в основном наш факультет представляли девушки группы ИЭМ-4а. Работали хорошо, в охотку, тем более, что ребята в основном убирали бахчевые культуры и снабжали арбузами студентов и студенток, живущих в местном общежитии. Помню, что в мужской спальне под каждой кроватью арбузы лежали всплошную. Это время запомнилось тремя событиями.
           Первое из них и самое волнующее мы услышали по радио. У кого-то из ребят оказался транзисторный приёмник. Одиннадцатого сентября в Чили произошёл мятеж генерала Пиночета, а при штурме дворца «Ла Монеда» погиб законно избранный президент Сальвадор Альенде. Ребята даже выразили готовность записаться добровольцами в отряд для подавления бунта в латиноамериканской стране. Правда, этот благородный порыв быстро погасили двое преподавателей, отвечавших за нас и наше поведение.
           – Без вас обойдутся, – сказал один из них.
           – Спасибо, ребята, за неравнодушие, – сказал второй. – Я обязательно сообщу руководству института о ваших патриотических настроениях. Но главная забота студентов сейчас – учиться. Моё же личное мнение таково: мятеж в Чили уже состоялся. Его организовала армия. Как реагировать, решит руководство нашей страны. Подождём.
           Второе событие мы тоже услышали по радио. Потрясающие песни вокально-инструментального ансамбля «Цветы», о котором до того момента я даже не слышал, никого не оставили равнодушными. Меня лично особенно потрясла композиция «Звёздочка моя ясная». С тех пор я её слышал множество раз, но до сих пор замирает сердце при словах: «Поздно мы с тобой поняли, что вдвоём вдвойне веселей даже проплывать по небу, а не то, что жить на земле», казалось направленных прямо в душу гениальным вокалистом Александром Лосевым. 
           Третье событие касается напрямую нашего повествования. И на поле, и после работы я заметил двух красавиц, двух неразлучных подружек: студенток группы ИЭМ-4а шатенку Наташу Корсунскую и жгучую брюнетку Наташу Шкловскую. Славик Мокроусов, студент группы ГИЭ-7а, блондин и обладатель красивой фигуры борца, однажды задумчиво произнёс:
           – Надо бы приударить за кем-то из них. Выбрать бы только, за кем именно.
           Пока он таким образом размышлял, в субботу вечером, когда закончились полевые работы и воскресенье объявили выходным днём, во двор общежития, где все мы жили, въехали белые «жигули-копейка». Из машины вышел молодой невысокий симпатичный парень плотного сложения. Его встретили обе Наташи. После короткого разговора парень усадил обеих девушек в салон автомобиля, и машина, подняв облако пыли, укатила.
           – Я знаю этого хлопца, – негромко проговорил опешивший Славик.
           – И кто же это? – спросил я.
           В то время владение юношей автомобилем, даже таким небольшим, каким являлась «копейка», указывало на высокий статус его семьи.
           – Это Саша Похилько, – шепнул Мокроусов, – сын Генерального директора комбината «Донецкуголь».
……………………………...      

           «Так вот кому факультет обязан арендой зала Донецкого драмтеатра! – подумал я. – Председатель Правления банка! Банкирша. Вот куда привело Наташу Корсунскую замужество».
           Очевидно, на моём лице Уваров что-то прочёл, так как спросил:
           – Тебе что, знакома эта дама?
           – Думаю, что тебе тоже. Её девичья фамилия Корсунская. С её группой мы постоянно встречались на лекциях, а я ещё видел её на полевых работах, в колхозе.
           – Да? – начал всматриваться в лицо банкирши Володя. – Не припоминаю. Наверно, она сильно изменилась.
           – Мы с тобой тоже несколько повзрослели, – ответил я и грустно улыбнулся.


ГЛАВА ПЯТАЯ. ЕСТЬ ОЧЕНЬ ХОЧЕТСЯ

           Тем временем на сцене появился долговязый субъект в потёртых джинсах. Пышную, несколько неухоженную шевелюру густо укрывала ранняя седина.
           – Ребята! – всплеснула руками Решетова. – Это же Серёга Макогоненко.
           – Тита! – сказал, словно припечатал, Яша Левинский. 
           – Он что, сам приехал? – снова довольно громко сказала Таня. – А где же Серёжка Торс?
           Макогоненко вальяжно расхаживал по сцене. Рассказывая, размахивал руками и улыбался залу. А говорил Сергей о том, как здорово бывшие студенты ДПИ управляют страной.
           – Меня представили здесь как Народного депутата Украины. Это я сейчас депутат, а прежде работал советником премьер-министра, потом перешёл в Министерство топлива и энергетики – сначала на должность заместителя государственного секретаря, затем меня назначили первым заместителем министра. А в апреле четвёртого года Президент поручил мне руководство Национальной комиссией регулирования электроэнергетики всей страны. Политика – вещь часто непредсказуемая, и в феврале следующего года меня снова назначили заместителем министра топлива и энергетики. Со стороны это казалось даже немного забавным, но самое забавное ожидало впереди: в феврале седьмого года я снова становлюсь главой Национальной комиссии регулирования электроэнергетики, но ненадолго, до декабря. Так что теперь я первый заместитель парламентского комитета по вопросам топливно-энергетического комплекса, ядерной политики и ядерной безопасности. Во как! Даже выговорить сложно, не то что запомнить.
           Ведущая обратилась к залу:
           – Вот видите, каковы выпускники нашего факультета!
           – Прошу прощения, – перебил её Сергей и шутливо постучал себя по лбу. – Совсем забыл. Мне поручено передать привет и самые добрые пожелания от ещё одного выпускника инженерно-экономического факультета, Сергея Борисовича Торса, трижды Министра топлива и энергетики, а сейчас – тоже народного депутата. К сожалению, он не смог приехать на сегодняшнее торжество.
           – Ты не находишь, что Серёжка пошляк? – вдруг сказал долго молчавший Яша Левинский, обращаясь ко мне. – Должности, регалии. Разве об этом нужно говорить сейчас? Ведь мы здесь не на банкете и не на совещании в верхах, а потому, что институт сдружил нас и мы стали нормальными, хорошими людьми. Как думаешь?
           Я кивнул и с уважением оглядел Яшу. Преуспевающий бизнесмен, проживающий то в США, то в Москве, то в Киеве, он всегда откликался на приглашения приехать, посидеть за одним столом с друзьями-однокашниками.
           Яша смотрел на сцену и качал головой. О чём он думал сейчас? Во время учёбы в институте строгий еврейский юноша прилежно вёл конспекты, легко сдавал зачёты и экзамены. Сторонился «золотой молодёжи». Говорили, что у Левинских дома огромная библиотека, что Яша знает наизусть много стихов и даже большие куски прозы, но при встречах он больше молчал и застенчиво улыбался.    
           А на сцене Макогоненко ещё несколько минут ходил рядом с безмолвными женщинами, явно подавленными его темпераментом, что-то продолжал рассказывать, но публика уже охладела к нему и начала роптать. Тогда Сергей кому-то из первых рядов приветливо помахал рукой и, не прощаясь, спустился в зал. 
           Потом что-то ещё говорила Наталья Похилько, свободно вздохнувшая после ухода Сергея, но содержание и смысл её выступления память не сохранила. Помню только, что Коля Потапов рядом со мной громким шёпотом произнёс:
           – Нет здесь ещё одного знаменитого выпускника нашего факультета. И никто о нём не вспомнил.
           – Это кого же? – спросила Таня.
           – Виталика Мазепина. Он тоже работал в должности Министра топлива и энергетики, вице-премьера, даже секретаря Совета национальной безопасности и обороны. Он ещё и бизнесмен, миллиардер.
           Я кивнул:
           – Да, знаю. Помню, я ему кроссворды разгадывал. Высокий, нескладный, по четвёртому этажу нашей общаги ходил в тапочках, шаркающей походкой.
           – Что же ты? Попробовал бы тоже ходить в тапочках, – меланхолически заметил Яша Левинский, – стал бы миллиардером.
           – Эх, яхту бы, – вдруг прошептала Косихина, мечтательно закрыла глаза и вздохнула.
           Серёжа Сорокин, её муж, посмотрел на жену вопросительно, ничего не сказал и наклонился к Решетовой:  
           – Таня, что у нас с кафе? Есть очень хочется.
           – Давайте пригласим и девочек с ИЭМ, – предложил я.
           – Да ты покраснел, что ли? – заметил Таганцев, до этого момента сидевший молча.
           – Точно, – присмотрелась ко мне Инна.
           Я молчал.
           – Ну что вы пристали к мальчику, – улыбнулась Алимова. – Не видите разве, что у него любовь?
           Я не отвечал. Казалось, все видят, что я загадочно улыбаюсь.
           – С кафе всё в порядке, – ответила Таня, не реагируя на этот трёп. – Выходим и сразу туда. Я вроде договорилась, но мало ли что. Видите, сколько тут народу. Не ровён час, перехватят.
           Она встала, взяла за руку Сергея, и они стали пробираться к выходу.
           Встал и я, чтобы часом не упустить Тому и Таню Беклемишеву, когда народ потянется из драмтеатра на площадь.


ГЛАВА ШЕСТАЯ. ВСЁ ХОРОШО

           Слева от фасада Донецкого оперного театра, рядом с танком, установленным на высоком постаменте сразу после окончания Великой отечественной войны, в тени старых деревьев пряталось небольшое двухэтажное кафе «Город». На втором этаже нас ожидал длинный сервированный стол, накрытый снежно-белой скатертью.
           – Ребята, я уже обо всём договорилась, – объясняла Решетова, рассаживая нас по местам.
           – Давайте рассядемся так, – предложила она, – мальчик, потом девочка, снова мальчик, и снова девочка. Так удачно сложилось, что девочек и мальчиков сегодня поровну: по шесть человек. Но ожидается ещё один мальчик. Он позвонил мне и обещал прийти позже. Мы ему поставим ещё один стул и сервируем приборы.
           – Интересно, кто это, – проворчал Уваров. – Даже здесь без секретов не смогли обойтись. И вообще: число тринадцать не очень хорошее.
           – Никаких секретов нет, – отмахнулась Таня. – Позвонил Серёжка Макогоненко. Он сейчас у высокого начальства, но там ему скучно, и он решил присоединиться к своим.
           – О, – поднял брови Сорокин. – Он что, до сих пор считает нас своими? Мало верится.
           Пока шёл такой разговор, я усадил Тамару слева от себя, а Таню Беклемишеву – справа. Вблизи Тома выглядела ещё моложе. Она больше молчала, хотя и держалась непринуждённо. Её подруга то и дело обращалась к ней по каким-то мелочам, и вообще – чувствовала себя не очень уверенно.      
…………………….
ТРЕТЬЕ ОТСТУПЛЕНИЕ АВТОРА

           С Томой я познакомился на свадьбе.
           Шла особая пора жизни молодых людей: вступительные экзамены в вуз, по народному – абитура. Вместе с моим земляком Геннадием Воронцовым я приехал из родного городка Свердловска в Донецк, чтобы поступить в местный политехнический институт. Мы с Геннадием совершали уже вторую попытку стать студентами: год назад я уехал поступать в Одесский университет, но схватил «двойку» на последнем экзамене, а Воронцов тогда же срезался при поступлении сюда, в ДПИ. Поневоле выпавшее нам время оба провели с пользой: с октября прошлого года по май нынешнего учились на подготовительных курсах от Ростовского-на-Дону университета. Именно Геннадий предложил совершить вместе с ним второй поход за высшим образованием и приехать для этого в Донецк. Если же мы и в этом году «завалим» экзамены, то нам грозила прямая дорога в армию. Моя мама, собирая сыночка, то бишь меня, в дорогу, вздыхала и всё твердила: «Твой отец семь лет служил, и ты послужишь». На что отец отвечал, что не всё ещё потеряно, однако мама в меня уже не верила.
           В Донецке мы с Воронцовым поселились в пятиэтажном общежитии под номером пять, в комнате четыреста семь, на четвёртом этаже. В приёмной комиссии выдали бумажку, что мы абитуриенты и проживаем временно в ДПС-5. Знающие люди позже расшифровали эту аббревиатуру как «Дом приезжих студентов».
           К нам в комнату подселили ещё двоих юношей: Юру Хомутова и Мишу Корниенко.
           Все знакомства в мире начинаются с «однажды». Так вот, однажды в нашу комнату заглянула худенькая девушка и сказала просто:
           – Ребята, помогите, пожалуйста.
           – А что нужно делать? – тут же отозвался Юра.
           – Дело в том, – объявила она с волнением в голосе, – что я выхожу замуж, а у меня здесь никого нет. Короче, нужны дружок и дружка. Это ненадолго, – поспешила она добавить, увидев у нас в руках учебники, – на несколько часов.
           Девушка имела такой несчастный вид, что Гена не выдержал.
           – Хорошо, – кивнул он. – Я согласен. Только скажите, пожалуйста, как Вас зовут.
          Девушка расцвела, даже подпрыгнула от радости, и сообщила, что её имя Света Санина, она окончила второй курс ДПИ, что жениха зовут Володя, и что ехать в ЗАГС нужно прямо сейчас.
           Когда они ушли готовиться к свадебной церемонии, Юра хмыкнул:
           – Вот это я понимаю скорость. И немудрено.
           – Лицо? – предположил Миша.
           Юра не стал отвечать. Лицо студентки действительно красотой не отличалось. Пористая кожа лица уменьшала её шансы выйти замуж, а тут такая удача: вдруг появился юноша, согласившийся не учитывать этот дефект наружности!
           Воронцов к вечеру вернулся с тремя тяжеленными сумками. В двух оказалась всяческая снедь, а в третьей – пять бутылок шампанского и две бутылки «Экстры». До первого экзамена оставалось ещё несколько дней, и мы решили всей комнатой отметить свадьбу Светы, а заодно – работу Гены дружком на свадьбе. Накануне, случайно проходя по третьему этажу, я заметил симпатичную, очень серьёзную девушку. Она окинула меня оценивающим взглядом и отвернулась. «Наверно, недотрога, и много о себе воображает», – мелькнула мысль. Узнал, что девушку зовут Тамарой. Её образ никак не хотел забываться, и я решил, предварительно согласовав с ребятами свою идею, пригласить девушку к нам на застолье.
           – Зови ещё одну, – улыбнулся Юра.
           Гена не возразил. Миша, как обычно, смолчал. Я спустился по лестнице на третий этаж, постучался в нужную комнату, робким голосом рассказал о мероприятии, посвящённом свадьбе студентки, и предложил присоединиться к нашей компании. Тамара думала недолго, но поставила условие:
           – Хорошо, я приду, но с подругой, – и указала на розовощёкую девушку, сидевшую за столом.
           Условие я принял. Девушку звали Машей, позже она оказалась весёлой хохотушкой, не склонной к зубрёжке наук, и в итоге девушка в институт не поступила.
           Но я забежал вперёд. Тамара легко вошла в нашу компанию и через пару дней предложила:
           – Я узнала, что у меня и у вас все экзамены в один день. Давайте перед каждым совершать какой-нибудь ритуал. Можно его назвать «молитвой абитуриента».
           Идея понравилась мне, Воронцову и Юре. Миша и Маша отказались.
           На центральной площади Донецка рядом возвышались два монумента: памятник Ленину и высоченный пилон, на котором металлическими буквами нанесена надпись: «Донбасс это не случайный район, а это район, без которого социалистическое строительство останется простым добрым пожеланием. В.И. Ленин». Позже я узнал, что местные жители называли этот пилон «мечтой импотента». Около него мы вчетвером перед каждым экзаменом истово молились о поступлении в Донецкий политехнический институт. Неизвестно, молитва ли помогла, или знания, имевшиеся в наших головах, или от этого шпиля действительно исходила какая-то фаллическая энергия, но в институт поступили все четверо.               
           Быть может, именно благодаря этой древней силе Тамара любезно согласилась стать моей девушкой, а я – её парнем. К сожалению, наши отношения долго не продлились, и виноват в этом я. Свою вину я пронёс сквозь годы, и теперь, через тридцать семь лет, в кафе «Город», решил попытаться снять с себя этот печальный груз.
……………………………….

           В кафе звучала музыка. Пока продолжалось застолье и звучали тосты, она воспринималась просто фоном, доносившимся из ниоткуда. Во всяком случае, на втором этаже, где сидели мы, ни рок-группы, ни диджея я не заметил. Музыка, лёгкая, воздушная,  звучала из невидимых динамиков, и говорить не мешала. А темы для общения имелись. Только как начать разговор с человеком, с близкой когда-то женщиной, после тридцати семи пролетевших лет?
           Тома, прекрасно понимая мои чувства, положила свою ладонь поверх моей, пожала её и улыбнулась, глядя прямо в глаза:
           – Потанцуем?
           Я благодарно кивнул.
           Наверно, Таня Решетова услышала эти слова, быстро поднялась и скользнула по лестнице вниз. Не знаю, что она предприняла, но к тому времени, как мы с Тамарой начали медленный танец, музыка вдруг зазвучала громче, при этом оставаясь неспешной, чистой и нежной.               
           – Даже музыка та самая, – шепнула Тамара, приблизив свои губы к моим. – Помнишь?
           Я кивнул. Да и как забыть? Джеймс Ласт, его проникновенные «Жизнь прекрасна», «Любимой Женщине» и «Лучиана» сопровождали наши встречи и танцы в «музыкальной гостиной» ДПС-5 в семьдесят втором благословенном году, когда мы, два влюблённых, неопытных, искренних существа сближали свои души и горячие тела в страстном желании сложить из двух сущностей одну, единую.
           Не сложили. Чья-то злая воля вмешалась и повелела мне разорвать начавшее складываться единение. Тамара плакала, не верила:
           – Ну, скажи, скажи, в чём я виновата?
           А я и сам не знал. Тридцать семь лет нёс в себе это чувство большой, неискупимой вины. Другая женщина стала женой, родила двух девочек, а они, в свою очередь, – замечательных внуков. Но чувство вины никуда не ушло, не перестало точить совесть.
           Да, я помнил ту музыку. Никогда её не забывал. Честно говоря, из меня танцор никакой, за всю жизнь так и не научился двигаться в ритме вальса, но музыку всегда чувствовал и понимал душой.
           Теперь же я ощущал под своими ладонями то же, давно знакомое упругое тело, горячее, стройное и, несмотря на пролетевшие годы такое же молодое. Ни грамма лишнего жира, лёгкое и желанное.
           Наверно, меня била нервная дрожь, потому что Тома прижала палец к губам и прошептала:
           – Не говори ничего. Всё и так хорошо.
           Но меня прорвало. Я пытался выговориться, шёпотом каялся, не боялся казаться глупым, заменяя ум искренностью.
           Тома слушала, улыбаясь, кивала:
           – Всё хорошо, Влад. Всё хорошо.
           «Боже, если ты есть, дай мне прощение!»
           Тамара выслушала всё молча, дождалась, когда я выдохнусь и замолчу, и сказала тихо, одними губами:
           – Владик, не волнуйся так. Мне очень много лет. Я уже не та, я успокоилась. В моей душе не шторм, а штиль. 
           – Ты меня прощаешь? Правда?
           Она склонила голову к моему плечу. Музыка звучала, мы танцевали медленно, обнявшись, и мысленно отсчитывали такт.
           Рядом кружились в танце Паша Таганцев и Таня Беклемишева. О чём-то разговаривали, смеялись.
           Я не знаю, как долго длился наш танец. Кто-то коснулся плеча. Оглянулся: Володя Уваров.
           – Влад, все уже за столом. Музыка-то закончилась, и давно.
………………….
           Когда мы прощались, Тамара улыбалась. Беклемишева позвала её к себе ночевать, а последний автобус на Макеевку, где жила Таня, отходил через полчаса.
           – Передавай привет Лиде, – сказала Тамара тихо.
           Я долго не отпускал её руку.
           – Встретимся ли ещё?
           – Всё хорошо. Пусть всё теперь станет хорошо.
           Она тепло улыбалась. «Да будь же проклято это бегущее время! – говорили её глаза. – Ты почти такой же, как тогда. Я почти такая же, но годы-то, годы…» 
           Они уходили с Таней под руку. Как тогда, давным-давно. Обернутся? Нет, не обернулись. Какое-то движение сделала Тамара, но Таня упредила, сказала что-то. Так и ушли.
          

ГЛАВА СЕЛЬМАЯ. СТРАНА ЕЩЁ НАПЛАЧЕТСЯ

           Когда я снова поднялся на второй этаж, то на месте, загодя оставленном Решетовой, сидел Сергей Макогоненко, уже сильно во хмелю. Громкий, самоуверенный, он явно хотел властвовать над собравшимися однокашниками.
           – Давайте выпьем за нас, командиров страны, выпущенных из стен Донецкого политехнического института!
           Его глаза победительно оглядывали нас, ни на ком в отдельности не останавливаясь.
           – Танюха! – гремел он. – Поднимай коллектив!
           Коля Потапов продолжал молча отрезать кусочки от холодной свинины и отправлять их по одной в рот. Уваров заметил:
           – Сергей, будь проще. Мы, здесь сидящие, действительно, не командуем страной, а так, просто выпускники и однокашники. Лучше расскажи, как там, в верхах. Нам же интересно.
           Сергей словно только что заметил нас.
           – Ну, не хотите, и не надо, – буркнул он уже спокойнее. – Ужасно есть хочется. Там, у руководства, и поесть толком не пришлось. Что за люди: пьют и почти не закусывают!
           Официантка принесла Сергею свежую порцию свинины с жареной картошкой. Макогоненко принялся орудовать ножом и вилкой, каждый глоток запивая вином. Женщины осуждающе посмотрели на нас:
           – Ну, что притихли, как неродные, – проговорила Алимова. – Сергей предложил хороший тост. Я его поддерживаю. Вы, ребята, руководите людьми на своих предприятиях, и это у вас получается. Мы, женщины, ваши однокурсницы, учим студентов, работаем при руководстве, а вы, мальчики, командуете. Так что Серёжа прав. Предлагаю поднять рюмки и бокалы за вас, ребята.
           Яша Левинский поправил:
           – Ну, куда же мы без вас? Так что и за вас тоже, девочки! Я, правда, не руководитель промышленности страны, а бизнесмен. Мне оттуда, из-за океана, лучше видно, что в стране хорошо, а что – не очень. Так что поднимаю бокал за всех вас. Всё на ваших плечах, Коля, Серёжа, второй Серёжа, Володя и ты, Влад.       
           Яша жил в США, но регулярно прилетал на все наши встречи.
           Когда стали закусывать, Макогоненко принялся рассказывать о том, как ему недавно, до отставки, случившейся несколько лет назад, приходилось руководить всей энергетикой государства:
           – Вот представьте, – говорил он, ухмыляясь, – звоню я начальству какой-нибудь области и говорю ему прямо: «Если ты, такой-сякой разгильдяй, к такому-то числу на исправишь положение во вверенной тебе энергетической сфере, я тебя в порошок сотру».
           – Ну, зачем же так с чиновниками? – мягко возразил Яша. – Они тоже люди всё-таки, хотя и начальство.
           – А с ними иначе нельзя, – рассмеялся Макогоненко. – Я ещё и матом их, матом. Они другого обращения не понимают. Если окажешься мягкотелым, нюней каким-нибудь, эти твари тебя тут же и съедят. А так – чувствуют силу. У нас и первое лицо, пока находился при должности,  работал точно так же.
           И Сергей воздел палец к небу, благоговейно сложив губы в умилительную улыбку. 
           Но тут Серёжа Сорокин неожиданно стукнул рукой по столу, да так, что мы все вздрогнули.
           – Как же я ненавижу и ваше бывшее первое лицо, и всю вашу команду. У вас только одно на уме: отбирать у людей бизнес и топтать их. Хорошо, что вас остановили вовремя, а то бы вы всю страну съели.
           Макогоненко оторопел, даже есть перестал и начал трезветь.
           А Сорокин, задыхаясь от гнева, начал рассказывать, как та команда, к которой принадлежал Макогоненко, «отжала» его завод.
           – Мы выезжали с предприятия под дулами автоматов ваших головорезов.
           – Серёжа, Серёжа, – пыталась удержать мужа Люда, – не волнуйся так, у тебя же больное сердце.
           Она плакала, утирала ладошкой глаза, а Таня Решетова с укором смотрела на Сорокина.
           – Сергей, ради Бога! Ради Бога! – повторяла она. – Вот так поговорили бывшие студенты одной группы!
………………….
ЧЕТВЁРТОЕ ОТСТУПЛЕНИЕ АВТОРА

           Я вспомнил историю, случившуюся за шесть лет до описываемой встречи. Директор по экономике «Макеевугля» Тамара Григорьевна Колегаева решила вывезти главных экономистов подведомственных ей шахт в столицу для участия в каких-то мероприятиях, связанных с безопасностью труда. Впрочем, официальная часть закончилась довольно быстро, и у меня появилось немало свободного времени. Я решил навестить Сергея Макогоненко. Он в то время работал в Министерстве топлива и энергетики в должности заместителя госсекретаря. Номера его телефона я не имел, но коллеги для меня каким-то образом его достали. Я позвонил.
           – Ты, Владислав? – удивился Сергей. – Откуда у тебя номер моего телефона?
           – Не знал, что он у тебя секретный, – со своей стороны удивился я. – Я в столице. Нас, главных экономистов, привезли сюда по одному, далёкому от нашей деятельности вопросу, но всё уже закончилось, и я стою около входа в Министерство. Ты сильно занят?
           В телефоне слышалось тяжёлое дыхание.
           – Я сейчас переезжаю в другой кабинет. – объяснил Макогоненко. – Приходится пыхтеть. Тяжело.
           – Ну, так я тебе помогу, – заверил я его.
           – Хорошо, – согласился наконец Сергей. – Я позвоню, чтобы тебя пропустили.
           В просторной приёмной на втором этаже дверь старого кабинета Сергея находилась слева, а мебель и пакеты с вещами оттуда требовалось перенести в помещение направо. Занимались этим делом две женщины и сам Сергей, значительно поседевший со времени нашей последней встречи, случившейся в Донецке ещё семь лет назад. Без лишних разговоров я впрягся в работу. Особенно доставали тяжёлые, почти неподъёмные столы. Когда всё, что нужно, перенесли и перетащили, мы сели на большие стулья в новом кабинете и, тяжело дыша, впервые посмотрели друг на друга.
           – Может, воды? – предложил Макогоненко, утирая пот со лба, и прокричал: – Марина! Воды нам с Владиславом Николаевичем!
           – Знаешь, что? – предложил Сергей, допив боржоми из хрустального стакана, вставленного в
серебряный подстаканник. – Давай встретимся через полтора часа в кафе напротив Министерства. Там уютно, никакие хмыри не помешают. А я как раз отдышусь и приведу себя в порядок. Знаешь, где это?
           – Знаю.
           – Дай номер своего телефона. Когда у тебя поезд?
           Я сказал. Макогоненко номер аккуратно записал в большой раскрытый блокнот, стоявший на подставке, напоминающей пюпитр.
            – Успеем, – решил он. – Ну, пока.
            Сергей подал руку. При пожатии ладонь показалась мне очень мягкой.
            Через полчаса, когда я гулял на окрестных улицах, раздался звонок. Я сразу узнал голос Марины, секретарши. Она извинилась и сказала, что Сергей Михайлович сильно занят и не может прибыть на обещанное мероприятие. «Так вот для чего он записал номер моего телефона! – догадался я. – Видно,
не с руки ему встречаться в кафе с каким-то не статусным хмырём, вроде меня. Дожился – я не статусный хмырь! А ведь Сергей мог перезвонить и сам, но решил поручить Марине. Неужели постыдился говорить напрямую? Совесть заела?»
           С номера, на всякий случай включённого мной в список абонентов, Сергей так ни разу и не позвонил.
…………………………………………..
         
           Из состояния глубокого раздумья, навеянного воспоминаниями о прошлом, меня вывел голос Тани Решетовой:
           – Ну, вот и Серёжка Макогоненко ушёл. Обиделся.
           – И пусть уходит, – шептал, почти хрипел Сорокин, растирая ладонью левую сторону груди и тяжело дыша. – Как они мне все надоели, эти монстры!
           – Серёжа! – с укором произнесла весь вечер молчавшая Инна Павлова, высокая дородная блондинка. – Вы же однокашники. Неужели не мог сдержаться?
           Сорокин не отвечал.
           – Серёжа, миленький! – чуть не плача, причитала жена. – Тебе плохо? Может, вызвать скорую?
           – Пожалуй, мне пора, – объявил Яша Левинский. – Через два часа самолёт, а нужно ещё пройти регистрацию.
           Я позвонил Лёне Федотову, своему водителю, и попросил приехать к площади Ленина через час.
           На стоянку перед оперным театром приехало два такси. Яшу Левинского и семью Сорокина вышли проводить все остававшиеся однокашники. Сергею к тому времени стало чуть легче, и он с помощью Люды тяжело сел в машину. Перед отъездом Сорокин через окошко дверцы такси пожал всем руки и сказал:
           – Ребята! Извините меня, я сорвался. Но знайте: весь этот клан, где вращается Макогоненко – это сброд мерзавцев. Страна ещё наплачется из-за них, вот посмотрите.
           Яша сказал с грустью:
           – Вот видите, какие мы все разные. Пока учились в институте, это не замечалось. А теперь прорвалось. Думаете, мне не предлагали идти во власть? Несколько раз. И я всякий раз отказывался: знал, какая там грязь. Ни разу не пожалел. Ребята, я счастлив, поверьте. Бизнес работает, семья живёт в любви, растут внуки. Мне больше ничего не надо. Чувствую, правда, что вряд ли приеду сюда ещё хотя бы раз.
           Показалось или нет, что у него заблестели глаза. Яша махнул на прощанье рукой, сел в такси, и машина укатила по направлению к аэропорту. 


ГЛАВА ВОСЬМАЯ. ИЗМЕНИТЬ ЛИ ЧТО-НИБУДЬ В ПРОШЛОМ?

           – Ну и сколько нас осталось? – спросил Потапов.
           Я даже вздрогнул от неожиданности, но что ему ответить, не знал. 
           Вернулись снова в кафе, заказали что-то на ужин. Бокалы наполнили и рюмки. Я взглянул на Колю. За весь вечер он произнёс едва ли больше двадцати мало значащих слов. В основном сидел, ужинал. Поднимал бокал, когда кто-то произносил тост. Изредка улыбался шуткам, вслушивался в дискуссии и перепалки.
           – Вроде бы осталось семеро, – наконец ответил я на вопрос, заданный четверть часа назад. – Ты это имел в виду?
           – Не только. На потоке в наших четырёх группах училось больше восьмидесяти студентов. Многие не дожили. О некоторых ни слуху, ни духу. Будто пропали бесследно, в воздухе растворились.
           – Что это ты, Коля, захандрил? – спросила Инна. – Тоску навеваешь.
           – Саша Горчаков не пришёл, – задумчиво произнёс Володя. – А ведь мы когда-то дружили.
           – Он теперь в основном дома сидит, – заметил Таганцев. – Никуда не ходит.
           – Курбатов тоже домосед – сообщила Инна.
           – Я не совсем об этом, – уточнил Коля. – Сидел и думал: могли ли мы, каждый из нас тогда, тридцать два года назад, предугадать судьбу? Что Безбородко и Мащенко, да и Саша Карлов тоже, уйдут из жизни так рано?
           – Вали Кондрашиной тоже нет, – напомнила Алимова, вздыхая. – Давайте помянем их всех.
           – Согласен, конечно, – качнул плечами Потапов. – И всё же не об этом я.   
           – Да? – спросила недоумённо Таня Решетова. – Ладно, потом доскажешь. Помянем наших ребят и девчат: Юру Кременя, Игоря Извольского, Юру Краснопёрова, ещё старосту нашего, Яковишина.
           – Господи! – воскликнула Алимова. – Как же их много-то! Царствие же им небесное!
           Выпили стоя, не чокаясь.
           – Ну, а теперь расскажи, что хотел, – напомнил Коле Уваров.
           – Да ладно, – вздохнул Потапов. – После такого тоста как-то не с руки.
           – Это ничего, – не согласился я. – Если начал, придётся продолжать.
           – Что ж, – кивнул Коля. – Тогда с тебя и начнём.
           – Ну, давай, – улыбнулся я.
           – Заинтриговал, – поудобнее устроился на стуле Уваров. – Аж страшно.
           – Вот вы все, и ты Влад, в частности, – начал Потапов, – как оцениваете прошедшие годы? Считаете удачными, или нет? Вот представьте: появись такая возможность, прожили бы это время точно так же, как в итоге получилось? Ничего бы не изменили? Вот ты, Влад, например, если уж с тебя начали?
           Я растерялся.
           – Не знаю, – промямлил. – Скажу немного не по теме, но честно. Хотя, судя по вопросу, теперь всё по теме: сегодня, здесь, я у Тамары попросил прощения. Прикажи она мне – и на колени опустился бы.
           – Даже так? – оторопела Инна. – И что помешало? Почему не опустился?
           – По-моему, она простила.
           – По-твоему? – заинтересовалась Таня. – Значит, до конца не уверен?
           – Вы заметили, – перебила её Наиля, – что никто не спросил Влада, за что он просил прощения? Получается, что все всё знают?
           – Конечно, – согласилась Инна. – Тома ведь его первая девушка в институте, а он взял да и бросил её, к Лиде переметнулся. Говорят ещё, что они обе жили в одной комнате общежития.
           – Это правда, – подтвердил Таганцев.               
           – Я не закончил, – решил я прекратить обсуждение. – Да, я попросил прощения у Томы, но это не значит, что в прошлом хотел бы что-то изменить. Лида – моя самая большая удача в жизни. Я с ней счастлив. Кто знает, как сложилась бы жизнь с Томой. Она и Лида – женщины-лидеры, а с лидерами уживаться тяжело.
            – Но с Лидой же как-то уживаешься, – улыбнулся Коля. – И с Тамарой тоже ужился бы. Ну, а с карьерой как? Всё хорошо?
            – Карьера пока что развивается неплохо. Вообще-то она состоит из двух частей. Первая – на производстве. Я ею доволен, так как уже больше шести лет работаю в должности заместителя директора шахты по экономическим вопросам. А вторая часть – литература. Здесь тоже всё пока идёт нормально. Два месяца назад мне при большом скоплении народа вручили Диплом лауреата Донецкой областной Государственной литературной премии.    
           – Обалдеть! – прошептала Инна.
           Потапов поднялся и пожал мне руку.
           Опрос продолжился, но о чём рассказывали другие, не запомнил. Заканчивая, Коля сказал:
           – Вы ждёте и мою историю. Вы отвечали честно, это видно. Но ведь я вас не об этом спрашивал. Сказали бы просто, хотите ли что-нибудь изменить в жизни, или нет, а не пересказывать биографию. Например, я бы изменил многое.
           – Увиливаешь, – укорила его Наиля. – А это нечестно.
           – И всё же мы друг о друге стали знать больше, – не согласилась с ней Таня Решетова. 


ГЛАВА ДЕВЯТАЯ. ДАВАЙТЕ ПРОЩАТЬСЯ

           Вечер заканчивался. Кафе закрывалось. Хозяева заведения вежливо попросили нас  прийти сюда в следующий раз. 
           Инна, Татьяна и Наиля сели в поджидавшее такси, чтобы разъехаться по домам.
           – Ребята, давайте встречаться чаще, – сказала Таня из окошка такси. – Не один раз в пятилетку, а ежегодно. Всё-таки возраст… И, конечно, не так бурно, как получилось сегодня.
           Никто не возразил, и такси укатило.
           Из помещения на первом этаже также вышли посетители. Среди них мелькнуло знакомое лицо.
           – Коля, Влад! – остановил нас мужчина. – Что вы здесь делали?
           – Никак Петя Журавлёв? – узнал я. – Мы отмечали сорокалетие факультета, а ты?
           Журавлёв пробормотал что-то скороговоркой, но я так ничего и не разобрал.   
           Мы с Петей учились в одной группе на первом курсе. Весной семьдесят третьего года он в каком-то злачном месте умудрился подраться с местными хулиганами, и они ему отбитым горлышком бутылки выбили левый глаз. Хулиганов задержали, осудили, а Петя после излечения взял академический отпуск. Институт он окончил с другой группой, на год позже нас.
…………………….          
ПЯТОЕ ОТСТУПЛЕНИЕ АВТОРА

           Петя Журавлёв жил в соседней комнате нашего общежития. Он поступил в институт после службы в армии и на правах старшего товарища попытался ввести среди студентов армейские порядки типа «старослужащий – салага». К его удивлению, мало кто стал подчиняться, и его авторитет от подобной осечки сильно страдал. Коренастый, насмешливый, он после нескольких попыток начать к нам задираться, нарвался на Гену Воронцова, рост которого приближался к двум метрам, а вес к ста килограммам. Гена, разрядник по баскетболу, просто навис над ним горой, вздохнул, свои длинные мускулистые руки лениво положил Пете на плечи и по-дружески сказал:
           – Петя, если бы ты пришёл к нам в комнату с бутылкой, мы бы подружились. Может быть. Всё зависит от тебя, дружище.
           Петя попытался освободиться и снять руки с плеч, но ничего не вышло, и он сник. 
           В следующий раз я перед своими ребятами на спор продемонстрировал знание названий столиц всех государств земного шара, а надо сказать, что география и литература – мой конёк с детства. Петя не поверил и пришёл в нашу комнату, чтобы лично проверить меня. В присутствии нескольких человек, пришедших с ним, я снова повторил свои знания. Петя сначала растерялся, а потом, глядя на своих адептов, усмехнулся и громко сказал:
           – Идиот!
           Воронцов молча поднялся и стал в дверном проёме, заслоняя выход из комнаты.
           – А что я такого сказал? – попытался ретироваться Журавлёв. 
           Гена посторонился, освободил выход из комнаты и по одному вышвырнул адептов наружу, в коридор. Петя лишился поддержки, сверкнул глазами в мою сторону и процедил:
           – Ну, извини, если обиделся.
………………………………
           И вот теперь, через тридцать шесть лет, Петя широко улыбался нам, излучая искреннюю радость и простодушие. Время сильно поработало над ним. В уголках и складках рта застыли тоска и горечь. Казалось, он в любой момент ожидал какого-нибудь подвоха. Петя носил тёмные очки, скрывая слепоту левого глаза. Одет прилично, но не с шиком, как в студенческие годы.
           – Вы куда? Может, прогуляемся? – спросил он быстро, словно опасаясь отказа.
           Честно говоря, мы с Колей хотели выяснить, как поживают наши автомобили, припаркованные за драмтеатром, а потом разъехаться по домам. Таганцев и Уваров тоже шли с нами, так как у Володи в том районе находилась квартира, а у Паши на Университетской улице жила тётя покойной жены, и он договорился у неё переночевать.
           Октябрьский вечер ещё не растерял тепла ранней осени, однако ближе к ночи прохлада всё же стала овевать лица и шеи свежим осенним ветерком, поэтому на улице Артёма встретилось мало гуляющих пар и спешащих домой прохожих. Голоса зазвучали резче, с гулким эхом.
           Всю дорогу в основном говорил Петя, а мы шли, думали каждый о своём и поэтому слушали вполуха.
           – Вы мало изменились, – рассказывал он с серьёзным выражением лица, – поэтому я сразу узнал вас. Выглядите хорошо. Наверно, жизнь удалась. Я рад, что встретил вас, ребята.
           Так как мы шли быстро, Петя взмолился:
           – Можно идти помедленнее? Куда нам торопиться? Да и не мальчики уже.
           – У нас машины здесь остались, – объяснил Коля. – Мы немного выпили, поэтому за руль не сядем. Вот увидим, что с авто всё в порядке, успокоимся, и тогда уже пойдём не торопясь. А вот, кстати, и они, наши «тачки».
           Действительно, автомобили стояли на месте. Улица за театром освещалась хорошо, да в старинных домах жильцы включали и выключали яркие электрические лампы и люстры. Всё вокруг навевало покой и безопасность.
           – Нам пора, – объявил Таганцев. – Давайте прощаться. Наши дома за этим углом. Да и вас уже Лёня ждёт.
           – Уже расходитесь? – ахнул Журавлёв. – Только встретились, и уже…
           – А где ты живёшь? – спросил Коля.
           Чувствовалось, что Петя уже успел ему надоесть.
           – В Донецке, – пробормотал Журавлёв. – В Калининском районе. 
           – Довезёшь его? – на всякий случай спросил Потапов.
           Я качнул плечами в знак согласия.
           «Вот же пристал этот Журавлёв», – подумалось.
           Володя и Паша откланялись.
           – Не забывайте звонить, – донёсся голос Уварова перед тем, как они с Пашей свернули направо, на Университетскую улицу.
           Рядом с моим припаркованным «ниссаном» стоял «ланос» моего водителя. Коля открыл дверцу и сел на заднее сиденье. Я спросил Петю, на какой улице он живёт. Он сказал, и я спросил Лёню:
           – Знаешь, где это?
           Водитель подумал немного и кивнул утвердительно.
           – Садись, – кивнул я Пете.

    
ГЛАВА ДЕСЯТАЯ. ЛИНИЯ С ЗАЛОМОМ

           Коля вышел около своей девятиэтажки, обошёл машину и наклонился ко мне. Я опустил стекло в дверце. Потапов тяжело вздохнул и сказал:
           – Всё никак не успокоюсь. Ты же знаешь, с Макогоненко и Сорокиным я учился в одной группе. Казались нормальными ребятами: Сорокин вроде попроще, а Макогоненко сложнее и как бы даже интереснее, и намного. Он дружил с Буяновым, тоже интересным парнем. Мне хотелось на них равняться, как говорится – расти над собой. Оба – «золотая» молодёжь. Я Буяна видел недавно, он до сих пор нормальный, а «Тит»… Ты, Влад, сам
увидел, каким он стал. Не могу понять, когда он… ну, ты понял. Помнишь, я задавал свой вопрос в конце вечера? У меня перед глазами тогда стоял «Тит». Я и вопрос-то решил задать, помня их перепалку с Сорокиным.
           Он пару секунд молчал, а потом спросил, глядя на меня:
           – Вот ты, Влад, работал у меня на фирме. Скажи честно, я со стороны тоже таким казался? Таким, как «Тит»? Меня этот вопрос мучает.
           Он снова замолчал. Ждал, что я скажу в ответ.
           – Нет, Коля, ты таким не казался, ты вообще не такой. Я говорю это честно. Ты и сейчас такой, как тогда, в институте. Пел Высоцкого, а таких людей сложно сломать.
           Я посмотрел ему в глаза. Они показались мне грустными.
           – Ладно, прости, – он отстранился и выпрямился.
           – Холодно, – сказал он, глядя в сторону.
           И добавил:
           – Мне пятьдесят четыре. Самое время задавать вопросы. Только что ответить на них? Сложно всё это, слишком сложно.
           Мы отъехали, а Коля остался стоять, ссутулившись. На нас не смотрел.
           Прошла минута или, скорее всего, две. На заднем сиденье пошевелился Петя, о котором я совсем забыл.
           – Влад, можно с тобой поговорить? – спросил он тихо.
           Я повернул голову.
           – О чём, Петя?
           – Только ты не обижайся.
           Я насторожился:
           – Что ты имеешь в виду?
           – Да я же вижу, как вы все ко мне относитесь.
           – А что, заметно?
           – Да уж.
           Он вздохнул.
           – Вы, наверно, помните меня по первому курсу. Молодой, глупый. А я теперь не такой. Ты же знаешь, я старше вас. Ненамного, но старше. Жизнь выпала тяжёлая. Вы этого не знаете, да и рассказывать не хочу. Вот увидел вас сегодня, вспомнил те годы, и так захотелось поговорить о чём-то главным. Вы умные, как весь наш поток. Я от него тогда отстал, а те ребята, среди которых я через год оказался, совсем не такие. Ну, ты понимаешь, о чём я…
           – Думаешь, не такие? Я их мало знаю. А тебе действительно досталось в жизни. Одна травма глаза чего стоит.
           – Как вспомню, так вздрогну. Дурак, конечно. По дурости глаза лишился. Как я смог доучиться, одному Богу известно. Заново учился жить. Но это всё в прошлом. Мне почти пятьдесят восемь, Влад. Тебе немного меньше.
           – Пятьдесят пять. Тоже немало.
           – Но я же вижу: вы все кажетесь гораздо моложе меня. А я совсем старик, Влад. И мысли у меня старческие.
           – Да? И какие же?
           – Такие… Вот беру в руки какую-нибудь вещь, дома у меня их много, давних. Они достались мне ещё с детства. А она, эта вещь, такая же и осталась, как тогда, ничуть не изменилась. Отцовский портсигар серебряный, например. И даже та вмятина на нём, что я нечаянно сделал, когда хотел открыть его вилкой, а отец потом отлупил, да сильно так – чтоб не ломал хорошую вещь, ведь она досталась ему ещё от деда. Теперь тот портсигар у меня. Так вот, эта вмятина там же, на том самом месте. Уже и отца нет, а портсигар и сейчас такой же, с той же вмятиной. Только мне уже пятьдесят восемь, и глаза нет, и жизнь прошла коряво как-то. А портсигару хоть бы что…
           Он замолчал.
           – Ты работаешь? – спросил я, чтобы скрасить паузу.
           Лёня Федотов посмотрел с интересом в зеркало заднего вида. Его явно заинтересовал Журавлёв. Лёне ведь тоже исполнилось пятьдесят восемь. После тяжёлой травмы, полученной в шахте, под землёй, он перешёл на работу водителем участка «Автохозяйство» на шахте, где я работал заместителем директора.
           – Да, я работаю, – ответил Петя нехотя. – У меня же нет подземного стажа. А до пенсии ещё дожить надо…
           Вскоре наши «жигули» остановились на улице, указанной Петей. Он открыл дверцу и посидел в машине ещё несколько секунд.
           – Влад, – вдруг сказал он, и голос его дрогнул. – Влад, не забывай меня, и скажи своим… нашим ребятам, что, мол, Петя Журавлёв жив ещё, что он вообще человек хороший. Скажешь?
           – Скажу, конечно.
           – Пока, Влад. Может, и увидимся ещё когда-нибудь.
           Он вышел, стал рядом, но дверцу не закрывал.
           – Влад, я тебе хочу сказать…
           Мы с Лёней ждали. Но Петя только махнул рукой, захлопнул дверцу и ушёл. Улица не освещалась, и мы не знали, в какую сторону он направился. Словно сгинул.
           Я его больше не видел. Ни номера телефона не оставил, ни место не указал, где работал.
           Пока ехали, Лёня молчал. И только остановившись у моего дома, спросил:
           – Владислав Николаевич, не моё дело, конечно, но скажите, у вас все друзья такие?
           – Какие же, Леонид Викторович?
           – Не знаю, как и сказать… И умные вроде, но у всех какой-то залом на душе.             
           – Залом?
           – Ну, есть прямая линия, а есть заломленная какая-то. В этом смысле.
           – Не знаю. Это уже как у кого получилось. Вот, скажем, твоя линия прямая или с заломом?
           Он наклонил голову к рулю и замолчал.
           Я не стал ждать, ушёл домой. А машина всё стояла, не трогалась с места. Лёня думал.

15 июля 2026 г., Макеевка, ДНР.