Возвращение Пиковой дамы Гл. 3 Клуб Чекалинского

Глава 3. Клуб Чекалинского

Вечером в палате состоялся следующий разговор.
– Дорогой Герман, а как ты попал в эту … обитель? Спрятать какой-то грешок? Обобрал старую вдову? Ограбил банк? Мне можешь сказать, я буду нем, как рыба!
– Обдернулся в карты.
– О, тогда это серьезно. Виконт Голицын, проигравшись в каты, застрелился. Значит, от тебя отвернулась удача. В каком клубе?
– В клубе Чекалинского.
– У Чекалинского? Да, этот, сказывают, миллионер многих оставил без штанов. Значит, ты – игрок?
– Я – не игрок и им никогда не был. Просто мне приснилась старая графиня, которая пообещала, что я легко разбогатею, если буду ставить на кон три карты.
– Тройку, семерку и туз?
– Откуда ты знаешь?
– Слышал от тебя. Когда тебя привезли, на все вопросы ты отвечал: тройка, семерка, туз.
– Я поверил в эту мистику, отправился в клуб Чекалинского, где играли в Фараона, решив гнуть по-крупному. Ты знаком с той игрой?
– Знаком.
  – Вынув из своей колоды тройку, положил ее на стол, а рядом ставку – 47 тысяч.
Чекалинский стал метать банк, моя тройка выиграла, и я ушел домой с 94 тысячами.
– Но ты сказал, что проигрался.
– Я пришел на следующий день, положил на стол семерку и все деньги. И, опять, моя семерка выиграла!
– И ты не остановился.
– Как я мог остановиться? Секрет графини работал! Я пришел на третий день, решив выиграть сонника, положил на стол бубновый туз и опять все деньги. Собралось много зевак. Чекалинской стал метать банк, и туз выиграл? Я был вне себя от радости. Поднял свою карту и закричал, туз выиграл! А он посмотрел на меня так ласково и сказал, ваша дама бита! Забрал все мои деньги и спел: «Кто испытал судьбу друзья? Сегодня – ты, а завтра – я…» Я держал в руке на туза  а Пиковую даму!
– А дальше так: «Ловите миг удачи, и пусть неудачник плачет, кляня свою судьбу!»
– Откуда ты знаешь?
– Где-то слышал. Может быть даже в Париже, не помню. И что было дальше?
– Я смотрю на свою карту, у меня в руке на туз, а пиковая дама! Как я мог ошибиться? Я военный инженер, делаю сложные расчеты, никогда не ошибался. Какое-то наваждение! Я смотрю на пиковую даму, мне кажется, что это старая графиня смотрит на меня с насмешкой, и я закричал, старуха! И больше ничего не помню.
– Очень странная история.
– Более, чем странная. Как я мог ошибиться?
– Герман, дружок, а не пришло тебе в голову, что ты не ошибся?
– Что ты имеешь в виду?
– Я имею в виду, ты действительно положил на стол бубнового туза.
– И он превратился в пиковую даму? Этого не может быть. Я не верю в мистику.
– Я тоже не верю в мистику. Твою карту на столе просто подменили.
  – Подменили? Не может быть, карта лежала передо мной, да и за столом сидели игроки, как могли незаметно подменить мою карту?
– А этого я не знаю. Да, в нашей жизни много непонятного. Вот такая, брат, история. Ладно, давай будем спать.
На следующее утро в палату вошел доктор Шнейдер.
Герман сидел на своей койке, аккуратно одетый, причесанный – санитар давно не видел его таким спокойным. На соседней кровати декабрист торжественно перетирал пуговицы своего воображаемого мундира, время от времени покашливая.
Доктор подошел к Герману.
– Ну-с, милостивый государь, приступим. – Он достал из кармана блокнот. – Гм… Какое сегодня число?
– Восьмое февраля, – ответил Герман спокойно. 
– А год?
– Тысяча восемьсот тридцать второй
Доктор слегка кивнул, помечая что-то в тетради.
– Сколько вам лет?
– Двадцать пять.
– Вы помните дату своего рождения?
– 16 февраля 1807 года.
– Ваше имя, отчество?
– Герман Иванович.
Доктор взглянул испытующе:
– А где вы сейчас находитесь?
– В… – Герман сделал паузу, ровную и естественную. – В Обуховской больнице, палата семнадцатая.
При этих словах сосед на соседней койке вдруг выпрямился и громко произнёс:
– Господин доктор, палата – это казарма, а больница – временное заключение!
Доктор, не оборачиваясь, сухо сказал:
– Да-да, капитан, благодарю, продолжайте служить отечеству.
Декабрист важно кивнул и замолчал.
Доктор подошёл ближе к Герману:
– Сложите семь и девять.
– Шестнадцать.
– Сосчитайте от двадцати назад.
– Двадцать… девятнадцать… восемнадцать…– Герман произносил ровно, не торопясь, – …четырнадцать… тринадцать…
– Достаточно.
Доктор медленно снял очки, протёр их платком и посмотрел на Германа уже внимательнее, человечески:
– Помните ли вы, сударь, что вас привело сюда?
  Герман спокойно поднял глаза.
– Да… я был нездоров умом. Меня мучили… воображения. Теперь прошло.
Он произнёс это так тихо и просто, что декабрист, слушавший, одобрительно буркнул:
– Крепится! Молодцом, подпоручик!
– Бывают ли у вас сейчас… необычные видения? Сны?
Он внимательно всмотрелся в глаза Германа.
Герман выдержал взгляд.
– Нет, доктор. Теперь – никакие. И карты меня больше не тревожат.
На слове карты рука декабриста дрогнула, он вскинул голову:
– Карты? Это заговор! Всенародное зло!
– Спасибо, капитан, – снова ровно ответил Шнейдер, – заговор мы уже раскрыли.
Он закрыл блокнот.
  – Что ж, господин Герман, состояние ваше признаю удовлетворительным. Сегодня вас выпишут. Только дайте мне честное слово, что больше карты в руки не возьмете.
  Герман чуть кивнул, не выказывая ни радости, ни тревоги – только усталое какое-то облегчение скользнуло по лицу.
– Даю.
  А его сосед-декабрист торжественно поднял руку и сказал:
  – Поздравляю с освобождением, товарищ! Желаю на воле не преступить чести!
Санитар принес мешок с одеждой.
– Переоденьтесь, ваше благородие, сегодня вы выходите на волю. В приемном покое вас уже ждут.
– Прощайте, господин Туров, – Герман обнял соседа.
– Не прощайте, а до свидания, у меня, между прочим, красавица дочка. А вы ведь не женаты? Вот мой адрес.
Герман медленно собирал свои вещи: грубую больничную одежду он уже обменял на прежний сюртук и жилет, аккуратно уложил перчатки и достал шляпу.
В коридоре его ждал Томский, ровный, сдержанный, в слегка затёртом сюртуке, с ключами и платком в руке. Он был рад видеть Германа в ясном уме, но держал привычную, лёгкую настороженность, будто это всё ещё могло быть ловушкой для его нервов.
– Ну что, дорогой Герман, – сказал он спокойно, – вы готовы отправляться домой?
– Да, – ответил Герман тихо. – Кажется, я… готов. А куда мы поедем?
– Друзья сохранили вашу комнату, все время мы платили за неё, пока вы… – он слегка замялся, – пока вы находились на лечении. Всё как прежде, никто не нарушал порядок. Ваш денщик уволен, но если потребуется он вернется. На работу сообщили, что вы заболели.
По дороге они молчали, не давая разговору о прошлых событиях вспыхнуть с прежней остротой. Томский терпеливо ждал, а Герман собирался с мыслями.