Глава 48. В здоровом теле- здоровый дух

После летнего "домостроительства" в Шахматово и беспокойной петербургской осени Блок почувствовал в начале 1911 года сильный упадок сил. Доктор нашел неврастению и предписал лечение спермином и шведским массажем. Три раза в неделю поэт стал ходить к шведу-массажисту и быстро окреп. "Массаж идет успешно, - сообщает он матери. - Швед хвалит мою prechtige muskulatur. У меня вокруг спины и груди образуется нечто вроде музыкального инструмента".

Но душевное состояние его было по-прежнему мрачным: его удручала все обострявшаяся вражда между матерью и женой. Обожая сына, мать ревновала его к жене, и летом 1910 года в Шахматове между ней и Любовью Дмитриевной происходили тяжелые сцены. Блок был растерзан этой распрей. Его письма к матери выдают его растерянность и угнетенность. 3 января. "31-го мы с Любой весь день говорили, вечером пришел Женя и застал нас за очень тяжелыми разговорами..." 14 февраля. "Без конца не мог заснуть и тосковал, как давно не бывало... Утром все прошло; но я вдруг решил искать себе отдельную квартиру (об этом мы давно говорили с Любой)... Блок 13 февраля даже находит себе жилье на Васильевском острове: «…дверь в дверь с моим массажистом: три меблированных комнаты с ванной и телефоном — “для одинокого” — 55 р.» (из письма матери от 14 февраля 1911 года). Средства позволяют: как раз в этот день состоялся полюбовный раздел наследства Александра Львовича, и Блок получил девятнадцать с половиной тысяч рублей. Теперь у него «тридцать тысяч с лишком». Но, вернувшись домой, он тут же решает остаться и находят, что «в Любе эти дни есть светлое». Решено, что Любовь Дмитриевна отправится отдохнуть в Европу, а Блок к ней летом присоединится.

Лечение и шведская гимнастика восстанавливают силы поэта. В конце февраля он переживает неожиданное обновление жизни, и физическое, и душевное, и об этом переломе сознания он сообщает матери (21 февраля): "Дело в том, что я чувствую себя очень окрепшим физически (и соответственно нравственно) и потому у меня много планов, пока неопределенных... Я чувствую, что у меня, наконец, на 31 году определился очень важный перелом, что сказывается и на поэме ["Возмездие"], и на моем чувстве мира. Я думаю, что последняя тень "декадентства" отошла. Я определенно хочу жить и вижу впереди много простых, хороших и увлекательных возможностей - притом в том, в чем прежде их не видел. С одной стороны, я - "общественное животное", у меня есть определенный публицистический пафос и потребность общения с людьми - всё более по существу. С другой - я физически окреп и очень серьезно способен относиться к телесной культуре, которая должна идти наравне с духовной... ".

Блок начал жить по принципу "в здоровом теле- здоровый дух", он не только интересуется гимнастикой и легкой атлетикой, он с увлечением посещает цирк и изучает правила французской борьбы. "Меня очень увлекает борьба, - пишет он матери, - и всякое укрепление мускулов, и эти интересы уже занимают определенное место в моей жизни; довольно неожиданно для меня с этим связалось художественное творчество... В мировом оркестре искусств не последнее место занимает искусство "легкой атлетики", которая есть точный сколок с древней борьбы в Греции и Риме... У меня есть очень много наблюдений (собственных) над искусством борьбы... Настоящей гениальностью обладает только один из виденных мной - голландец Ван-Риль. Он вдохновляет меня для поэмы гораздо более, чем Вячеслав Иванов".

Блок становится прямо-таки спортсменом: он учится ездить на колесных коньках; катается с Пястом на санях. "Вчера, - сообщает он матери, - мы удивительно хорошо гуляли с Пястом. Прошли пешком из Левашова в Юкки, на шоссе ели хлеб с колбасой, в Юкки пили чай и катались с высокой горы на санях. Там так называемая "русская Швейцария" - холмы, снежные обрывы и густые сосновые леса". Пяст пишет в своих воспоминаниях: "Блок так пристрастился к катанию с гор, что летом в Луна-Парке 80 раз спустился c "Американских гор"".

Но стремление к "воплощению" не ограничивалось одной телесной культурой. Поэт воспитывал в себе и "общественное животное". Он стал живо интересоваться политикой. "С остервенением читаю газеты, - сообщает он матери. - "Речь" стала очень живой и захватывающе интересной. Милюков расцвел и окреп, стал до неузнаваемости умен и широк... Ненавижу русское правительство ("Новое время"), и моя поэма этим пропитана". В 1911 году Павел Николаевич Милюков стал уже заметной фигурой в российской политике — он возглавлял фракцию кадетов в Третьей Государственной думе и был оппонентом премьер-министра Столыпина. Блок отправился даже на лекцию Милюкова "Вооруженный мир и ограничение вооружений" и нашел ее "блестящей и умной". Естественно, что поэт был против русского правительства и его главы Столыпина, он, как обычно, был на стороне его критиков и противников.

Попойки в загородных ресторанах и встречи с случайными "незнакомками" становятся реже. Изредка в письмах к матери мелькают сообщения. "Ночью я провожал ** домой (через острова) - на лихаче и против ветра". Или: "Накануне я пил шампанское (немного, немного) и катал ** на Стрелку. Это украсило поэму, хотя и было не слишком великолепно". Наконец: "Я нашел красавицу-еврейку, похожую на черную жемчужину в розовой раковине. У нее - тициановские руки и ослепительная фигура. Впрочем, дальше шампанского и красных роз дело не пошло и стало грустно".

Однако наряду с оптимистическим настроем "здоровый дух в здоровом теле" в записях поэта приоткрывается и обратная сторона его душевного состояния. 15 марта, сидя на Николаевском вокзале, он записывает: "Самые тайные мысли: "тайно себя уничтожить" (это - строка). При всем том, что я здоров, свеж, крепок. Вино. - Нет, ничего".

Наконец, 17 мая - отъезд в Шахматово. Блок записывает: "Уезжаем: Люба вечером в Берлин, я днем в Шахматово. Люди, авиация, Сестрорецк, бессонная ночь, пыльная и жаркая весна, сквозняки, признания Пяста, совесть и пр. Сквозь всё - печаль и растерянность перед разлукой на лето с Любой. И изнутри какая-то грызущая апатия и вялость". Уже 30 мая Блок пишет жене: «…Все единственное в себе я уже отдал тебе и больше никому не могу отдать даже тогда, когда этого хотел временами. Это и определит мою связь с тобой. Все, что во мне осталось для других, — это прежде всего ум и чувства дружбы (которая отличается от любви только тем, что она множественна и не теряет от этого); дальше уже только — демонические чувства, или неопределенные влечения (все реже), или, наконец, низкие инстинкты».

Поэт проводит шесть недель с матерью в Шахматове; занимается хозяйством и правит корректуры "Ночных часов". В "Записной книжке": "надоели все стихи - и свои. Пришла еще корректура "Ночных часов". Скорее отделаться, закончить и издание "Собрания" - и не писать больше лирических стихов до старости". В мае выходит первый том полного "Собрания стихотворений" Блока в издательстве "Мусагет" [Второй том появился в декабре 1911 года, третий-- в марте 1912 года]. Поэт, видимо скучает, и настойчиво зовет Пяста в Шахматово. "Если бы вы могли, - пишет он ему, - приехать сюда на несколько дней? Много места, жить удобно, тишина и благоухание. Вам было бы интересно и нужно, я думаю, увидеть эту Россию, за 60 верст от Москвы, как за тысячу: благоуханная глушь и в зеленом раю - корявые, несчастные и забитые люди с допотопными понятиями, самих себя забывшие" (24 мая).

Перед отъездом за границу Блок проводит неделю в Петербурге. 2 июня с ним случается романтическое приключение, встреча с некой цыганкой. Оно его настолько поразило, что он описывает его три раза: в письме к Пясту, в письме к матери и в "Записной книжке". Вот что он пишет Пясту: "... дело в том, что Петербург - глухая провинция, а глухая провинция-- "страшный мир"... Вчера я взял билет в Парголово и поехал на семичасовом поезде. Вдруг увидал афишу в Озерках: цыганский концерт. Почувствовал, что судьба, и остался в Озерках. Вариант в письме к матери: "И, действительно, оказалось, что цыганка, которая пела 'о множестве миров', потом говорила мне необыкновенные вещи". В "Записной книжке" рассказ об этой встрече сопровождается заметкой: "Страшный мир. Но быть с тобой странно и сладко".

5 июля Блок уезжает в Бретань: по дороге осматривает Париж - и этот город, "сизый и таинственный", как будто нравится ему. На маленьком пляже Аберврак, около Бреста, его ждет Любовь Дмитриевна. Они поселяются в доме XVII века, бывшем когда-то церковью; поэт очарован "бедной и милой Бретанью". Большая бухта с выходом в океан окружена морскими сигналами; во время отлива кричат чайки; по дорогам, среди колючего кустарника - каменные кресты с Христом и Мадонной. "Совершенно необыкновенен голос океана... По вечерам океан поет очень ясно и громко, а днем только видно, как пена рассыпается у скал". Абервраку посвящено стихотворение "Ты помнишь?" [Вошло в отдел 3-го тома "Разные стихотворения"], в легком ритме которого дыхание океана, и соленый ветер, и пронизанный солнцем туман.

Ты помнишь? В нашей бухте сонной
Спала зеленая вода,
Когда кильватерной колонной
Вошли военные суда.
Четыре - серых. И вопросы
Нас волновали битый час,
И загорелые матросы
Ходили важно мимо нас.

И последняя строфа:
Случайно на ноже карманном
Найди пылинку дальних стран -
И мир опять предстанет странным,
Закутанным в цветной туман!

Блок купается, гуляет на горе над морем, смотрит на миноноски, входящие в бухту, и порядком скучает в этой "гиперборейской деревушке". Прожив несколько дней в Кэмпере, 27 августа Блоки приезжают в Париж. Теперь впечатление от Парижа у поэта уже совсем другое, он поражает его своей мертвенностью. "Париж-- Сахара, - пишет он, - желтые ящики, среди которых, как мертвые оазисы, черно-серые громады мертвых церквей и дворцов". Похищение Джиоконды из Лувра кажется ему событием, полным таинственного смысла. Культура Европы обречена... "Над этой лужей, образовавшейся из человеческой крови, превращенной в грязную воду, можно умыть руки... Здесь ясна вся чудовищная бессмыслица, до которой дошла цивилизация". Далее он рассказывает матери о стачке 250 тысяч рабочих в Англии; о лихорадочном вооружении Германии и Франции и прибавляет: "Вильгельм ищет войны и, по-видимому, будет воевать". Он сравнивает Россию с Европой. "Славянское, - пишет он, - никогда не входило в их цивилизацию и, что всего важнее, пролетало каким-то чуждым астральным телом сквозь всю католическую культуру. Это мне особенно интересно".

В начале сентября Любовь Дмитриевна возвращается в Петербург, а Александр Александрович едет в Антверпен, Брюгге, Роттердам и Амстердам. Бельгия и Голландия его разочаровывают. С юмором описывает он Брюгге, столь прославленный Роденбахом. "Лодочник полтора часа таскал меня по каналам. Действительно - каналы, лебеди, средневековое старье, какие-то тысячелетние подсолнухи и бузины по берегам. Повертывая обратно: "А теперь новый вид, n'est ce pas (не так ли, фр. П.Р.)? Но ничего особенно нового: другая бузина, другой подсолнух и другая собака облаивает лодку с берега"".

В Антверпене Блок заносит в "Записную книжку": "Со вчерашнего дня нашла опять тоска. Заграница мне вредна вообще, запах, говор (особенно французский), блохи (французские всех мерзее и неистребимее)". Он решает через Берлин возвращаться прямо в Петербург. В Берлине целые дни проводит в музеях и посылает матери толстый конверт с карточками зверей из зоологического сада. В театре Рейнгардта смотрит знаменитого Моисcи в роли Гамлета. "Это - берлинский Качалов, - пишет он, - только помоложе и потому менее развит... Я сидел в первом ряду и особенно почувствовал холод со сцены, когда поднялся занавес и Марцелл стал греться у костра в серой темноте зимней ночи на фоне темного неба... Рейнгардт, будучи немецким Станиславским, придумал очень хороший стрекочущий звук при появлении тени: не то петух вдали, а впрочем - неизвестно что".

7 сентября Блок приезжает в Петербург и узнает приятную новость: его отчим Кублицкий получает бригаду не в Полтаве, а в Петербурге; Александра Андреевна поселяется с мужем на Офицерской и часто видится с сыном. Когда дела мешают Блоку забежать к матери, он посылает ей по почте коротенькие записки такого содержания: "Мама, тебе очень грустно. А я думаю о тебе. Саша".

Ни в записных книжках, ни в дневнике Блока нет прямых упоминаний об убийстве премьер-министра Петра Аркадьевича Столыпина в Киеве в сентябре 1911 года. А ведь это страшное событие потрясло тогда всю Россию. Его гибель нанесла серьёзный удар по реформаторскому курсу и изменила политический ландшафт страны. Пост председателя Совета министров занял бывший министр финансов В. Н. Коковцов. Однако, как отмечали современники, на посту министра внутренних дел заменить Столыпина было невозможно — требовался именно такой сильный, талантливый и стратегически мыслящий лидер. Позже этот пост занял А. А. Макаров, не обладавший подобным влиянием. Уже в наше время смерть Столыпина часто рассматривается как упущенный шанс для эволюционного развития России. Многие историки считают, что при его жизни и продолжении реформ к 1920-м годам в стране мог сформироваться устойчивый слой частных собственников - свободных обеспеченных крестьян, что снизило бы социальную базу для революции. Таким образом, гибель Столыпина стала поворотным моментом: реформаторский импульс иссяк, власть взяла курс на реакцию, а нерешённые социальные, экономические и политические проблемы продолжали накапливаться, приближая страну к новым потрясениям.

Есть лишь высказывания, которые ясно показывают отношение Блока к убийству Столыпина: "Милюков, который только что лез вперед со свечкой на панихиде по Столыпине (в день открытия Думы). Кому и чему здесь верить?... И потому – у кого смеет повернуться язык, чтобы сказать хулу на Гесю или подобную ей несчастную жидовку, которая, сидя в грязной комнате на чердаке, смотря на погоду из окна… идет на набережную Екатерининского канала бросать бомбу в блестящего, отчаявшегося, изнуренного царствованием, большого и страстного человека?"
Все становится ясно, А. Блок, как и его мать, отличались мятежностью характера и им "нужны были потрясения, а совсем не великая Россия".

8 октябре выходит четвертый сборник стихов Блока "Ночные часы". Однако вскоре наваливается на Блока привычная тоска. "Кажется, никогда мне не было так скверно, как теперь", - пишет он Пясту 19 сентября.