Голод

Снег шуршал о разбитое стекло окна так тихо, будто боялся привлечь внимание смерти.
  В комнате пахло старой известкой, ледяной сыростью и тем специфическим, сладковато-гнилостным воздухом, который оседает там, где человек замерзает заживо.
 На железной кровати, укрытая тремя пальто и обрывками ковра, лежала Марья Ивановна. Ей было сорок два года, но выглядела она как столетняя старуха. Кожа обтянула череп, превратив лицо в пергаментную маску, а глаза провалились в темные, пустые глазницы.
  Голод давно перестал быть просто чувством в животе. Сначала он выл голодным зверем, требуя хлеба, очисток, хоть чего-нибудь. Потом он превратился в тупую, выжигающую боль в мышцах. А теперь… теперь он стал абсолютной, звенящей тишиной.

Тело сдалось. Оно медленно пожирало само себя, экономя остатки тепла ради одной-единственной цели — чтобы сердце сделало еще один удар.
Рядом, привалившись к ее исхудавшему боку, лежал Мишка. Ему было шесть. Он не плакал уже три дня — на слезы просто не было сил.
— Мам… — его голос прозвучал как шелест сухой листвы. — А в печке правда греется суп?
Марья Ивановна приоткрыла сухие, потрескавшиеся губы. В печке-буржуйке, стоявшей посреди комнаты, давно ничего не горело. Последняя мебель, ножки от дубового стола, сгорели еще неделю назад. Сегодня она «варила» суп. Налила в чугунок воду из ведра, бросила туда кожаный ремешок от старых часов и долго-долго смотрела на холодную воду. В ее воспаленном сознании чугунок казался горячим, а по комнате шел аромат мясного бульона.
— Да, милый… — прошептала она, и каждое слово давалось ей с трудом, будто она ворочала во рту тяжелые камни. — Еще чуть-чуть. Надо подождать, пока уварится.
— Мне снился хлеб, — тихо сказал мальчик. Одеяло шевельнулось — он попытался повернуться к ней. — Большой, белый. Круглый такой. Как солнце. Мам, а солнце вкусное?

У Марьи Ивановны защипало в носу, но слез не было. Глаза оставались сухими и горячими. Она вспомнила довоенное время. Половину буханки ароматного ржаного хлеба, которую она когда-то выбросила, потому что та заплесневела. Эта картина стояла у нее перед глазами как самое страшное преступление в ее жизни. «Господи, если бы вернуть ту корку… Смыть плесень. Сгрызть ее».
— Солнце очень вкусное, Мишенька. Оно как горячий блин со сливочным маслом.
— Я хочу блин…
Мальчик затих. Марья Ивановна испугалась. Превозмогая страшную, свинцовую тяжесть в руке, она вытащила ладонь из-под пальто и коснулась его щеки. Кожа была ледяной, но дыхание — слабый, редкий пар — еще шло из маленького рта.
Вдруг Мишка зашевелился. Его пальчики начали шарить по матрасу, натыкаясь на складки ткани.
 — Мама, смотри, крошка! — вдруг оживился он, его голос стал чуть громче, в нем промелькнуло безумное, детское счастье. — Смотри, на одеяле крошка хлеба! Я ее нашел!
Марья Ивановна посмотрела туда, куда указывал его маленький, похожий на сухую веточку палец. Там ничего не было. Только серая пыль и ворс от старого ковра.
— Ешь, сынок, — глотая подступающий к горлу ком, прохрипела она. — Ешь быстрее, пока не упала.
Мишка бережно, двумя пальцами, поднял невидимую крошку, поднес к губам и зажмурился. На его изможденном лице на секунду появилась настоящая, ангельская улыбка. Он тщательно, долго жевал пустоту, сглатывая несуществующий хлеб.
— Какая сладкая… — прошептал он. — Мама, я больше не хочу кушать. Мне так тепло.
Он прижался головой к ее груди.
Марья Ивановна обняла его из последних сил. Она знала, что означает это «тепло». Это был последний подарок замерзающего и умирающего от голода мозга — иллюзия спасения.
Она закрыла глаза. Перед ней снова поплыли золотые поля пшеницы, огромные караваи, исходящие паром, и чаши, полные чистой, горячей воды. Голод уходил, оставляя вместо себя легкую, звенящую пустоту.
За окном с разбитым стеклом продолжал падать снег, бережно укрывая землю, на которой в эту ночь стало еще на две души меньше.