Спор на облачной веранде

Эссе-диалог
Действующие лица:
- Николай Алексеевич Некрасов — седой, сутулый, с тетрадью в кармане. Голос  хриплый, говорит с надрывом.
- Афанасий Афанасьевич Фет — щёголь, с лорнетом, ледяная вежливость, под которой — презрение к любой «злобе дня».
- Иван Сергеевич Тургенев — высокий, элегантный, с сигарой. Ироничный, наслаждается чужим спором.
- Анна — девушка лет тридцати, современный поэт и журналист, одета в джинсы и худи, в руке телефон. Говорит быстро, иногда усмехается.
 
Веранда, парящая в белой мгле.
Вместо стен — облака, вместо стульев — кресла из туч.
На столе самовар, бублики, хрустальные стаканы.
Время не властно.
 
Анна (вбегает, оглядывается вокруг):
 
— О, Господи… я что, умерла? Или это всё-таки «Новая Голландия» с инсталляцией? Мужики с лорнетами…
А, поняла. Это тот самый литературный рай, где все друг друга терпеть не могут,  но пьют чай?!
 
Тургенев (усмехается в усы):
 
— Барышня, Вы проницательны, — говорит он. — Мы здесь как раз обсуждаем, кто из них двоих, — он кивает на Некрасова и Фета, — более бесполезен для будущих поколений.
Присаживайтесь. Ваш вид и этот светящийся предмет в руке говорят, что Вы из будущего. Так что там, через полтора века, нас ещё читают или уже забыли?
 
Некрасов, (не поднимая головы,
увлеченно что-то чертит в тетради):
 
— Читают только тех, кто трогает за живое, — говорит он. — Остальное — лишь каллиграфия для пыли на полках.
 
Фет (поправляет лорнет, холодно):
 
— Николай Алексеевич, Ваша вечная одышка от жалости к человечеству утомляет. Вы не поэт, Вы — фельдшер при скотном дворе. Рифма Ваша хромает, как мужик после барщины, а образы… простите, но «лошадь вся в мыле» — это для ветеринарного отчёта, а не для лиры.
 
Некрасов (поднимает голову, усмехается):
 
— А Ваши соловьи и розы — они что, лечат? Когда в деревне тиф, а барин поёт про «шёпот, робкое дыханье» — это, по-Вашему, высокая поэзия? Или просто бегство?
 
(Встает, пристально смотрит на облака
и говорит тихо, будто записывает свои мысли):
 
—  Там стонет он от непосильной ноши,               
Там просит смерти, проклиная день,
          А вы твердите: «Слушайте, хорошие,
          Какая в небе райская сирень!»
Так что же Ваше искусство, Афанасий Афанасьевич, — утешение или издевательство?
 
Фет (спокойно, почти ласково):
 
— Именно. Бегство — единственное достойное занятие для духа.
Бегство от грязи, от крови, от этого вечного русского «вынесет всё». 
 
(Отводит лорнет, смотрит вдаль и говорит как бы про себя):
 
          Не жизнь нам дана, а бессмертный полёт,
          Не камень, а звук — вот что время берёт.
          И если в грязи утопает народ,
          То выше грязи только небо плывёт.
Вы, Николай Алексеевич, всю жизнь учили русских терпеть. А я учил их видеть. Вам нужен подвиг, мне — трепет.
И знаете что? Ваши мужики сдохнут, Ваши рельсы проржавеют, а мой соловей запоёт и через тысячу лет. Это и есть вечность.
 
Тургенев (пускает дым).
 
— Афанасий Афанасьевич, Вы, как всегда, беспощадны. Но, знаете, в его «Размышлениях у парадного подъезда» я тоже нахожу музыку —  низкую, басовую, как гудок парохода. Неужели Вы не чувствуете?
 
                Фет:

          — Чувствую. Чувствую фальшь. Он не сострадает, он эксплуатирует страдание, как  риторический приём.  Посмотрите на него сейчас — ему нравится быть скорбным пророком. Это нарциссизм, Иван Сергеевич, а не любовь к народу.
 
Некрасов (встаёт, подходит к перилам, молчит).
 
Анна решает вмешаться:
 
— Слушайте, я, конечно, понимаю, что Вы классики и всё такое, но  давайте без пафоса. Я часто бываю на стройках, беру интервью у гастарбайтеров. И знаете, Николай Алексеевич,
 
(поворачивается к нему)
 
Вашу поэму «Кому на Руси жить хорошо» я читала вслух прямо там, в бытовке. Один парень из Таджикистана сказал: «Это про нас, да?». И я едва сдержала слёзы — он узнал себя.
А Ваши стихи, Афанасий Афанасьевич, — я их люблю, честно. Я даже засыпаю под «Шёпот, робкое дыханье» в плейлисте.
Но когда у тебя на глазах человек падает с лесов, ты не вспоминаешь про соловья. Ты вспоминаешь «Вынесет всё» и «Брат ты мой, брат». Понимаете?
 
Фет (поднимает бровь):
 
— Понимаю. Вы, милая, романтик, — но романтик социальной справедливости. Это забавно. Однако Вы путаете поэзию с терапией.
Пусть Ваш гастарбайтер строит рай на земле. Я строю рай в слове. И когда стройка рухнет, когда этот парень, если выживет, постареет и умрёт, — что останется?.. Бетон?.. Или строчка про закат, который он никогда не замечал?..
Вы выбираете крик, я — шёпот. Он слышнее на ветру истории.
 
Тургенев (смеётся):
 
— Ах, как упоительно! Вот Вам и сюжет для будущего романа. Анна, а Вы, как журналист, что бы написали, если бы взяли у них интервью одновременно?
 
Анна (улыбается):
 
— Да я бы сделала коллаж. Сначала цитата Некрасова:
«Всё рожь кругом, как степь живая… 
Ни замков, ни морей, ни гор… 
Спасибо, сторона родная, 
За твой врачующий простор!»
— и крупный план рук в цементе. Потом цитата Фета:
«Шёпот, робкое дыханье,
Трели соловья…»
— и наложить на тот же кадр, но с лёгкой дымкой.
А внизу вопрос: «Что важнее — зафиксировать боль или подарить надежду на красоту?»
И пусть читатели сами решают.
 
Некрасов (поворачивается, в глазах усталость):
 
— Ваш век — век клипов. Но Вы правы в одном: мы нужны оба.
 
(Достаёт тетрадь, записывает и читает вслух, хрипло):
 
— Да, жизнь — она не сад, а поле битвы,
И ты — не путник, ты — боец в строю.
Я не слагаю гимны для молитвы —
Я оставляю совесть, боль свою.
Я — как наждак, а Фет — как полировка. Без меня вы не увидите
трещин. Без него вы не захотите эти трещины замазывать.
 
Фет (медленно):
 
— Николай Алексеевич, Вы впервые сказали нечто, с чем я готов согласиться. Но я не стану писать про стройку, как Вы сейчас попытались сочинить экспромтом. Не стану.
Потому что моя муза — не бедность, а преодоление бедности через дух. Если я начну оплакивать каждого каменщика, я перестану быть поэтом, стану священником. А я не хочу быть священником. Я хочу быть звуком.
 
              (Складывает руки на груди, как будто дирижирует):
 
— У каждого — свой крест, своя дорога,
И правда — только в том, чтоб до конца
Дойти своим путём, не видя Бога,
Но слыша вечный трепет, а не стон.
 
Некрасов (подходит к столу, наливает чай.)
 
— Тогда помолчим. Мы уже всё сказали друг другу при жизни. И, знаете, Афанасий Афанасьевич, я Вас всё-таки люблю. За то, что Вы — моя противоположность. Без Вас моя правда была бы слишком плоской.
 
Фет (чуть смягчаясь, но не улыбаясь):
 
— А я Вас — не люблю, но уважаю. Уважаю за то, что Вы не боитесь быть некрасивым. Это храбрость. Моя трусость — я прячусь в гармонию.
Так что, возможно, через полтора века именно Ваш голос прорвётся шумнее. Мои стихи возьмут в дорогу, когда захочется успокоиться. Ваши — когда захочется жить. 
 
Тургенев (тушит сигару)
— Прекрасный финал, — произнес он с лёгкой задумчивостью. — Почти как в романе. Анна, записывайте. Название эссе: «Спор, который не окончится никогда». Потому что, если он окончится, литература умрёт. И наступит великая тишина.
Облачная веранда медленно рассеивается.
Анна открывает глаза в своей московской квартире.
На столе — раскрытый том Некрасова,
рядом — телефон с уведомлением:
«В Некрасовке рабочие нашли старую железную дорогу».
 
(Она смотрит на экран и пишет в заметках)
 
«Они так и не договорились. Но я-то знаю, что оба правы. Как бы их соединить?.. Сегодня я поеду на стройку с томиком Фета в рюкзаке. Буду читать им про соловья, а они мне расскажут про свой дом. Может, тогда и родится то самое — третье...»
 (Она усмехается и прячет телефон).