Я и кино

После армии судьба забросила меня на комсомольскую стройку Днепропетровского шинного завода. Стройка была большая, шумная, и каждый второй считал себя культурным деятелем. Я тоже не отставал — организовал любительскую киностудию «ДШФИЛЬМ».
Снимали мы киноаппаратом «Киев» с двумя объективами. Перед съёмкой его надо было заводить — пружина заводилась, и мы тоже. Снимали разные   сатирические сборники и даже   фильм “В объективе дети.”  Который получил 2ю премию в Москве среди кинолюбителей.   Я тогда подумал, что кино — это моё. Но кино, как выяснилось, думало иначе.
В мае 1968 года мне дали путёвку в санаторий «Криворожский горняк». Путёвка была горящая — настолько, что люди от неё шарахались, как от раскалённой сковородки.
Я же был молодой и неосторожный — взял.
Доехал до Жуковки — бывшего имения графа Жукова возле Симеиза. От графа остались беседки, статуи без носов и усадьба, которая держалась на честном слове. Но главное — ларёк с  бочковым чешским пивом «Адмирал» и сушёные бычки всегда рядом , не от графа но приятно.
Пиво было такое, что люди приходили к ларьку раньше, чем к завтраку. А рядом — санаторий для учителей. Женщины от двадцати до семидесяти лет. Пляж — совместный.
Жизнь была прекрасна. Особенно прекрасна была учительница  Вика Чериковская из Челябинска — смуглая, коса до пояса, кожа упругая, как свежий батон. Все мужики заглядывались.
Вокруг неё вертелся шахтёр Вася из Донецка — нападающий команды «Шахтёр». В спортивном костюме, в тёмных  очках, с видом человека, который привык забивать голы и получать аплодисменты.
И вот вечером 8 мая, перед ужином, на танцплощадку входит дама средних лет. В строгом костюме, с портфелем, ведёт под уздцы жеребца.
На жеребце сидит татаро-монгол с пикой, саблей и щитом, курит  сигарету . Представьте наше удивление.
Музыка остановилась. Танцы прекратились. Мы окружили коня, монгола и тётю.
Дама объявляет: — Товарищи отдыхающие! В десяти километрах отсюда выдающийся режиссёр Владимир Бычков снимает фильм «Христос спустился в Гродно». Нужны люди для массовки. Платим девять рублей.
Девять рублей — это не деньги. Но побыть артистом хоть один день — это святое.
Вся танцплощадка согласилась. Особенно Вика — она пришла на завтра в лучшем платье, надеясь, что её сразу возьмут на главную роль. Все тоже приоделись — как на съёмки «Войны и мира».

Утром подогнали три автобуса. Мы нарядные, как на свадьбу, поехали в горы, где была построена декорация Гродно.
Меня определили в бригаду двенадцати апостолов — дублёров. Платили уже двадцать рублей. По росту я дублировал Льва Дурова. Замахиваются на Дурова — а бьют по морде меня.
Девушек увели в сарай и поверх их праздничных платьев надели мешковину. Лица и руки вымазали сажей, обули в лапти ( хватило не всем ,остальные босиком)
Вика кричала ,что не хочет мазаться сажей,
гримёр спокойно ответил — надо детка ,ведь на дворе    XVII век и девушки чумазые, она продолжала кричать- ты их видел ?
А он  поджёг край её платья для «реализма».

Жара стояла такая, что даже камни казались потными.
Мы ползли на коленях, изображая голодный народ. Бычков кричал: — Больше страдания! Вы голодные! Вы несчастные!
Особенно старался шахтёр Вася. Он полз в своих солнечных очках, которые отказался снимать: — У меня глаза чувствительные, — сказал он.
И вот картина: Мы ползём. Толпа стонет. Камера пишет трагедию.
А шахтёр поднимает руки к небу и кричит: — Хлеба-а-а-а!
И тут из его мешковатого рукава вываливается блеск.
Часы. Настоящие. «Сейко».
Японская точность в белорусской деревне XVII века.
Оператор чуть не упал со своего крана. Бычков заорал: — У кого в XVII веке были Сейко?! Спрячь немедленно!
Шахтёр попытался спрятать часы обратно, но рукав был такой широкий, что часы снова вывалились — как будто сами хотели попасть в кадр.
Толпа уже не могла ползти — мы хохотали так, что грим с нас осыпался.
Чтобы усилить драму, Бычков потребовал прибить на ворота кровоточащую голову коровы.
Помреж вскочил на коня и через тридцать минут привёз её в мешке.
— Прибейте! — кричит режиссёр.
Учительница сказала: — Ой, бедная скотинка…
Шахтёр добавил: — А что, свежая.
Мы стояли, смотрели на эту голову, и кто-то тихо сказал: — Может, её тоже в массовку?
Съёмки продолжались до шести вечера. Не кормили, только поили из бочки.
Владимир Сергеевич Бычков упал в траву и пролежал неподвижно минут двадцать. Потом встал, поблагодарил: — Ребята, бюджет маленький, время поджимает. Получите деньги — и вас отвезут домой.

Вечером нас привезли домой. Мы были похожи на отряд, который прошёл войну, революцию и съёмки «Тарзана» одновременно.
Вика шла мрачная, как туча. Шахтёр — довольный, как будто забил три гола.
Он сказал ей: — Ты мне нравишься больше в купальнике.
Все засмеялись. Вся в саже Вика с пропаленным платьем — нет.
Мы купили вина, отметили 9 мая и поклялись: — В кино нас больше никто не затянет.
Но память осталась — яркая, смешная, настоящая.
Фильм переименовали — он стал называться «Житие и вознесение Юрася Братчика» и угодил на полку на двадцать лет.
Я писал в блог Льва Дурова в 1995 и спрашивал, где глянуть фильм. А он сказал, что сам его не видел.
Мне удалось найти его в интернете только в 1998 год