Решимость бросить

В тишине, какая бывает в распахнутой пасти за миг до жужжания бура дантиста, послышался шелест. Тараканьего свойства – тысячи тараканов. Шелестящих, шуршащих, шевелящих усами и лапками за трубой дымохода в избе. Улица сузилась, стены домов – это тесное русло, в котором поток. Или шествие. Вот оно приближается: рядами, рядами, рядами, рядами без счёта. Расстоянию между  рядами позавидовал бы тренированный полк знаменосцев. Но не знамёна – хоругви в сиянии. Солнце множат рипиды. Солнце небесное замерло. Попрятались в ужасе облака - синь белёсо-прозрачная.
Всё ближе, но медленно – кирпич, сползающий  по шершавой грани тетраэдра Гизы. Медленно, чинно и угрожающе движется шествие-демонстрация. Вот уж лица видны. Суровые, скорбные. Мужские и женские, поповские, архимандритовы, бородатые. Взгляды пронзительны, пронзают затылки: кудри, плеши, митры, платки, камилавки.   Не лица – плакаты. Не плакаты, а бюсты  из бронзы и чугуна. И кожей обтянутые – живы мы, не материя мёртвая! На плакатах и бюстах одно выражение. Они призывают. Нет,  требуют:
-Покайся! Яви покаяние в действии!
Вдруг вопль! Визг, полный страха и ярости. Истовый:
-Остановить! Разогнать!
И следом за визгом сирена.
От этого он и очнулся.
Мокрый от пота холодного: ноги, живот, грудь, шея, затылок. Мокрые волосы головы и подмышек, мокрая простынь. Не человек – мышь больная.
Сухость во рту. Нет подушки. Считая секундные доли, колотится сердце. Ночной потолок  кое-как отражает движение улицы – там, мигая мигалкой сиреневой,  уносится скорая. Кого-то спасти, кому-то помочь. Продолжить, продлить. А он сокращает.
Всё! Никогда! В этот раз точно. Клянусь!