Симфония дикой природы. Роман. Ч-5

 
…Охотник очнулся от воспоминаний уже в темноте.
Костёр прогорел и холод струйками студёного воздуха пробирался под одежду. Ноги тоже немного подмёрзли и Охотник, войдя в зимовье, переобулся в разношенные валенки, засветил лампу – керосинку и подогрев остывшую кашу, покормил собак.
Сам он есть не захотел и выпив чаю забрался в спальник и уже засыпая, сквозь дрёму, вспоминая добытого с Васильичем первого медведя…
Дело было уже после армии…

Как - то по снегу, проходя по верху водораздельного склона заросшего смешанным лесом, Охотник, далеко впереди в пологом распадке, заросшем ольховником и молодым ельником, услышал глухой, басистый лай Кучума.
Не торопясь, он свернул в сторону лая и вскоре, в чаще на белом, снежном фоне увидел, что Кучум лает куда - то под выворотень.
Подойдя поближе, Охотник внезапно понял, что Кучум, его умная собака, лает в чело берлоги!
Он обрадовался, но дело было уже к вечеру и сумерки опускались на тайгу, к тому же, начинался небольшой редкий снежок…
«Если сейчас пробовать добыть медведя, это может мне дорогого стоить. Во – первых, видимость плохая, а во – вторых, я знаю, как стрелять медведя только из рассказов старых охотников. Стоит ли рисковать?»
Если честно, то молодой Охотник побаивался в одиночку добывать медведя, хотя был одним из лучших стрелков в промхозе и даже участвовал в соревнованиях по стрельбе на траншейном стенде, где выполнил норму первого разряда.
Но одно дело стрелять по тарелочкам и другое в сумерках пойти на медведя в тёмной берлоге...
«А зверь из берлоги меня будет видеть очень хорошо» – подытожил размышления охотник и отозвав упорствующего Кучума, ушел в деревню, сделав затесь на большой лиственнице, стоящей метрах в восьмидесяти от входа в берлогу…

… Через несколько дней, молодой охотник и Васильич пришли к берлоге с собаками.
Привязав их подальше, они вырубили осиновую слегу метра в три длинной и в руку толщиной и крадучись пошли к медвежьей норе.
С утра было уже привычно холодно, и на лесной гривке трещали промороженные деревья, но Охотник не замечал холода, ему даже было жарко…
Подойдя к берлоге, они, взяв ружья на изготовку, подкрались к заметённому снегом челу почти вплотную, и Васильич махнув рукой, показал место сверху берлоги: - «Заламывай!»
Оставив ружье за спиной, Охотник перехватил слегу двумя руками и воткнул заострённый конец, сверху, в нижний край чела по диагонали!
Медведь внутри заворочался и схватив зубами слегу пытался втащить её внутрь берлоги.
Приложив ружьё к плечу, Васильич у которого было около двадцати удачных охот на медведя, зорко вглядывался в темноту берлоги и вдруг спокойным голосом проговорил: «Вижу голову! – и помолчав, спросил сквозь зубы: – Ну что? Стрелять!?».
- Давайте! – громко подтвердил Охотник, крепко держа дёргающуюся в руках слегу. Грянул выстрел и Васильич через несколько секунд, уже опуская ружьё от плеча, сдержанно проговорил: –Кажется готов!

Подойдя к Васильичу, Охотник с интересом слушал его короткий рассказ, о том, как он всматривался в темноту берлоги и когда глаза привыкли, то различил мотающуюся голову…
- Ну а дальше уже дело техники! - усмехнулся старый охотник и предложил Охотнику доставать зверя. В маленьком рюкзачке у него за спиной, был кусок верёвки, с петлей на конце и они стали вытаскивать медведя из берлоги.
Охотник спустился в нору вниз головой и с верёвкой в руках. В двадцати сантиметрах от его лица, лежал мёртвый медведь и скалил пасть с длинными желтыми клыками.
Охотник сполз в берлогу, почти вплотную к .той башке и стал, путаясь в длинных волосах на шее медведя, затягивать петлю, чтобы она не соскочила, когда зверя будут тянуть наверх.
И в какой-то момент Охотнику даже показалось, что медведь шевельнулся. «А ведь будь медведь жив, он бы мне голову так бы и откусил – вдруг подумал Охотник и неприятное предчувствие кольнуло под сердце…
Но он взял себя в руки, надел на голову медведя верёвочную петлю и вылез из берлоги, с помощью Васильича, который тянул его вверх за ноги…

Уже после того, как охотники разделали жирного медведя с толстым, студенистым слоем сала под шкурой, толщиной почти с ладонь поставленную на ребро, они развели костёр и стали пить чай.
И Васильич вспомнил случай произошедший в тайге лет десять назад.
Прихлёбывая горячий, сладкий чай, он, глядя в темнеющий впереди заснеженный распадок, рассказывал…
- На местного охотоведа, который выслеживал ещё не залегшего в берлогу медведя – шатуна, зверь, сделав засаду, напал неожиданно.
И несмотря на то, что охотовед был бедовый парень, ничего в тайге не боялся… и стрелок был хороший – через паузу закончил он…
И со вздохом завершил рассказ: - Но бывают в тайге случаи, когда кажется всё против тебя…
Васильич вздохнул, сглотнул чай и сделал ещё длинную паузу, вспоминая, что то своё.
- Тогда у него, наверное, винтовку заклинило – вскоре продолжил рассказчик - и охотовед растерялся!
Васильич, снова отхлебнул чай из кружки и грустно вздохнул:
- Но домой он не вернулся. Пошли его искать и нашли полусъеденные медведем останки, засыпанные снежком…
Старый охотник допил чай, и выплеснул холодные капли из кружки на снег…
Сумерки опускались на тайгу, цвет огня стал оранжево-красным и дым начал крутить над костром в разные стороны…
- И что? – спросил Охотник, ожидавший продолжения рассказа.
Васильич, поднялся с заснеженной валежины, потёр озябшие руки, и завершил рассказ:
- Медведя того выследили и убили, но охотовед погиб и никто не знает, как это было на самом деле!
Можно только предполагать…

Долго молчали, грея вытянутые руки над костром, невольно вглядываясь в тёмные силуэты леса, окружавшего костёр.
Оба охотника устали и радость удачи – всё-таки добыть медведя не так просто, даже в глухой тайге, но настроение поменялось - у  Охотника на душе вдруг стало тоскливо…
«Вот был медведь и умер и это мы его убили…» - думал он собирая рюкзак, а старый охотник, почувствовал настроение своего молодого друга и подбодрил.
- Ты не переживай. Ведь это большая удача, найти берлогу и добыть в ней медведя.
Тут тебе и медвежья желчь, которая раньше, использовалась как лекарство и была буквально на вес золота. И нутряной медвежий жир, который тоже используют в лечебных целях. И потом, у медведей же мясо целебное - они корешки полезные едят, да орешки кедровые…
Так что, можно сказать, что нам очень повезло…

Перед уходом, Васильич, словно забыв, что уже говорил об этом, произнёс:
-И потом сало нутряное в медведе очень полезно для лёгочников. Оно и бодрость, и силу даёт. А медвежья желчь и вовсе на вес золота…
А то, что убили, так это может быть и к лучшему. Не он нас, а мы его - на охоте, ведь всякое бывает!
- Своей судьбы-то никто не знает – со вздохом закончил он.
Васильич помолчал, ещё раз тяжело вздохнул, огладил бородку, и закончил…
- Все рано или поздно умирать будем - никто ещё, дольше своего срока не проживал!
Уложив в рюкзаки тяжёлую шкуру и несколько кусков мяса и потушив костёр, охотники тронулись в обратный путь…
За мясом решили назавтра поближе подъехать на машине, чтобы не надрываться и мясо на себе не таскать, и шли в деревню налегке…

Так закончилась его первая берложная охота.
А потом было много других и казалось, что он уже начал привыкать к опасным встречам с Хозяином тайги, однако, каждый раз в его душе оставалось после таких охот, ощущение чего - то незаконченного и таинственно – тревожного.
Хотя в этих, удачно завершённых охотах, он уже несколько раз добывал медведей в берлоге в одиночку, только с собаками, а иногда и без них.
Раз Охотник застрелил медведя в берлоге, уже ближе к весне, когда выходил со своего охотничьего участка закончив охоту.
Тогда у него у него уже не осталось ружейных пуль и он, застрелил медведя из пистолета «Макарова», который тайком брал с собой на зимовку.
В тот раз, заломив предварительно чело слегой, которую привязал к кустам над берлогой верёвкой, он стрелял по видимому медведю и попав в голову, убил небольшого зверя наповал!

…И всё - таки, каждый раз, когда он думал о медведях, на душе у него становилось неспокойно - вот и в этот раз, охотник долго не мог заснуть, слушая, как ветер воет за стенами домика, изредка порывом залетая в печную трубу…

Первые дни Охотник старался далеко от зимовья не отходить.
С утра, взяв собак, прогуливался по окрестностям, подмечая, где какие звери живут, и кто проходит или пробегает по окрестностям…
Привыкая, он подстрелил десятка два белочек из под собак, но во второй части короткого дня, возвращался к зимовью и занимался его ремонтом.
В первую очередь, человек починил крышу и надрав мха в болоте зашпаклевал щели, появившиеся между рассохшимися брёвнами сруба.
Неподалёку, спилив сухую кедрушку, расколол её на плахи и сделал некое подобие конуры с двумя раздельными входами для собак.
В последний день, с утра, после ночного влажного снега, проходя распадком, увидел строенные следы лося на галопе и рядом прыжки своих собак - они вспугнули сохатого в густом ельнике, мимо которого проходил охотник незадолго до того.
Через полчаса Саян вернулся, а Кучум пропал…
Придя к зимовью, Охотник принялся рубить дрова, из заготовленных ранее, напиленных на чурки сухостоин и разрубив чурку на восемь частей, складывал дрова вдоль боковой стенки зимовья.
Ловко расположив чурку на земле, человек, легко взмахивал топором и, бом… чурка как головка сахара с хрустом разлеталась надвое.
Взяв одну из половинок, он ставил её на чурку и …тюк – тюк – тюк, раскалывал на ровные поленья, ароматной, желтоватой кедровой древесины.
И Охотник так увлёкся, что и не заметил, как наступили сумерки.
Разрубив очередную чурку и уложив поленья в поленницу, он спрятал топор под крышу и вошёл в уже тёмное зимовье.
Засветив керосиновую лампу, Охотник быстро развёл огонь в металлической, сделанной из листового железа печке, и поставил вариться кашу и кипятить чай.
Выйдя на улицу, в темноте увидел, как из конуры вылез грустный, немного потерянный Саян и виляя хвостом подбежал к хозяину - Кучума по-прежнему не было.
«Куда он запропастился – Не дай бог что случилось! -вздыхая озабоченно, думал Охотник и подняв голову, долго слушал наступившую ночь.
В какой - то момент ему показалось, что он услышал далёкий, далёкий лай, но потом, сколько не напрягал слух, не мог отличить в наступившей тишине ни одного похожего на лай звука.
От напряжения в ушах зазвенело и он, вернувшись в зимовье прикрыл двери. «Даже если это Кучум лаял, в темноте я ничего не могу сделать. Надо только ждать – размышлял он укладываясь спать после невкусного ужина…
Проснувшись на рассвете, Охотник вышел на улицу, накинув сверху старый полушубок используемый, как подстилка на нарах.
Над тайгой чернело высокое чистое небо с россыпью серебристой звёздной пыли, сгустившись протянувшуюся посередине небосвода с севера на юг.
«Млечный Путь - констатировал человек и расслабившись прислушался - тишина стояла необыкновенная.
Слышно было как на дальней сосне, под набежавшим из распадка порывом ветра, зашелестела пластинка сосновой коры, шурша краешком по стволу…
И вдруг из глубины тёмного леса донёсся отчётливый лай Кучума.
«Ага – обрадовался охотник - значит, он вчера увязался за этим лосем, и держит его, не отстаёт. Вот молодец собачка!»
Саян вылез из конуры потянулся и услышав далёкий лай, насторожился.
Охотник, зайдя в зимовье, не стал больше ложится, засветил лампу, подрагивая от прохлады выстывшего к утру зимовья, развёл огонь в печке, из оцинкованного ведра плеснул в котелок воды и сварил себе пельменей.
Позавтракав, он наскоро помыл котелок и алюминиевую солдатскую миску, и принялся хлебать крепкий горячий чай, с кусковым сахаром, вприкуску. «Эх, сейчас бы пряничков, - внезапно подумал он и сглотнул слюну. – Медовых... Коричневого теста, да ещё с глазурью по верху».

Из зимовья он вышел ещё затемно.
Саян подбежал к хозяину, потёрся мохнатым боком о ногу хозяина и перейдя на деловитую рысь исчез впереди, в рассветной полутьме.
Пройдя немного в гору, охотник вышел на водораздельный гребень и сориентировавшись, направился в ту сторону, откуда слышал лай Кучума рано утром.
На рассвете, мороз прибавил, и над тайгой поднялась туманная пелена.
Пройдя по гребню, Охотник, по распадку спустился в соседнюю речную долину и остановившись, послушал.
Минут через десять, уже начиная замерзать, он вдруг услышал немного в другой стороне, звонкий призывный лай.
«Наверное, перегнал быка с одного места на другое и вот вновь лает, а лось, видимо, стоит где-нибудь в чаще и наблюдает за собачьими манёврами».
Охотник заторопился, зашагал быстро, и согревшись, успокоился, начал уже медленнее двигаться и внимательней смотреть по сторонам.
Снег под ногами чуть поскрипывал, и охотник старался ставить ногу аккуратней…

Вдруг, лай Кучума и присоединившегося к нему Саяна, зазвучал совсем близко и похоже было, что собаки гнали лося на хозяина. Остановившись за толстым сосновым стволом, охотник проверил пулевые патроны в двустволке, и осторожно выглядывая из - за дерева, стал ждать…
Через несколько минут, в чаще ольховника, у подошвы лесного холма, на ровном пространстве перед пересохшим руслом таёжного ручейка, раздался треск сломанной ветки…
Вскоре, сквозь чащу, в прогалы, замелькал чёрный, нескладный силуэт, с длинно вытянутой, горбатой головой и небольшими рогами, с четырьмя отростками от толстого основного рога.
«Лет пять быку!» - определил Охотник.
Унимая начавшуюся в теле дрожь волнения, медленно поднял ружьё, прижал стволы для устойчивости к дереву и аккуратно выцелив, подождал, пока зверь подбежит метров на пятьдесят…
В кустах, по обе стороны от лося бежали и попеременно лаяли две его собачки, по сравнению, с двухметровым сохатым, они казались намного меньше обычного…
Лось бежал, не оглядываясь на собак. Он их совсем не боялся, но они надоели ему со своим шумным лаем, и зверь хотел бы от них избавиться.
Преследуемый ими, он вовсе не торопился, поглядывая по сторонам, кося сердитым глазом, в сторону настырных преследователей.
Перед ним расстилалась знакомая, застланная белым снежным покрывалом тайга и ничто не предвещало беды…

… Ещё вчера, с полудня, за ним увязались две собачонки: чёрная с белыми лапками и белыми пятнами, и вторая серая. Они упорно не отставали, а когда лось останавливался, то и собаки замедляли бег, но вплотную не подходили, а остановившись продолжала мерно и казалось спокойно лаять «Гав – гав – гав…»
К вечеру, одна из собак, незаметно исчезла, а вторая осталась и по прежнему бежала за лосем, а когда он останавливался, начинала мерно и настойчиво лаять.
Но даже ночью она не ушла и по-прежнему, принималась лаять на кормившегося в осиннике лося, каждый раз, как он начинал двигаться и переходил от одной осинки к другой.
Когда лосю это надоедало, он, прижав большие уши к голове и сердито храпя, показывая большие резцы на длинных челюстях, бросался на собаку, которая ловко уворачиваясь, отбегала в сторону, а когда лось успокаивался, она снова постепенно подбиралась к нему метров на двадцать и лаяла, лаяла…

…Уже хорошо было слышно, как шуршал снег под копытами лося, и человек, сам себе неслышно сказал - пора, и, сдерживая дрожь волнения, мягко нажал на спусковой крючок…
После выстрела, лось словно споткнулся, подогнул длинные ноги под себя и упал на колени, а потом, уже после второго выстрела, хлестнувшего его пулей по боку, постоял ещё секунду на коленях, сгорбившись и потом, повалился на бок, сразу став меньше, словно в мгновение съежившись…
Кучум и Саян подскочив к поверженному противнику, впились своими клыками в длинную шерсть на горле, но лось уже не сопротивлялся…
Он был мёртв….
«Вот собачка так собачка – ликовал охотник, подбегая к чернеющему мохнатыми боками на снегу, убитому лосю. - Теперь я буду с мясом весь сезон! И на приманку, для собольих капканов, хватит!»
Увидев хозяина, Кучум обрадовался, «заулыбался», прижимая ушки к голове и виляя хвостом, а хотник погладил собаку, приговаривая: «Хорошая собачка! Зверовая собачка!»

Он разделывал лося, уже ближе к сумеркам.
Развёл большой костёр и отогревал на нём руки, зябнущие от сильного мороза. Разложив лося на спину, и удерживая его в этом положении, подложенными под бока брёвнышками, Охотник, уже не стесняясь, окунал замёрзшие скользкие пальцы в горячую кровь лося, вытекшую в полость брюшины и потом, отогрев их, быстро закончил разделку, и разрубив тушу на части, сложил всё мясо, завернув в шкуру.
Прихватив с собой, кусок лосиной печени и кусок мяса из стегна, он пришёл в зимовье уже часам к десяти вечера и покормив собак кусками окровавленной лосятины, растопил печку и на большой сковороде, пожарил остатки печени с луком и уже совсем задрёмывая, съел.
Заснул быстро, и спал без сновидений до утра…
На следующий день, он принялся перетаскивать мясо, добытого лося, по частям, к зимовью.
На это ушёл весь день…

Зато вечером, обессилевший от переноски неподъемно тяжёлых рюкзаков с мясом, Охотник вновь, пожарил себе остатки лосиной печенки на жире, вкусно поужинал и даже выпил пару рюмок самогонки….
Лицо его, после съеденного сочного и жирного мяса лоснилось и выйдя уже перед сном на улицу, не чувствуя мороза, он долго стоял там в одной рубашке с не застегнутым воротом и смотрел на небо и звёзды.
И глядя на усыпанное мерцающими звёздами, небо, он задумался, а от выпитой самогонки, Охотник разомлел, и его потянуло на обобщения…
«Вот я тут живу один, в глухой, безграничной тайге и мне кажется, что мир вокруг меня необычайно велик и безлюден.
Но если сравнить Землю с этим необъятным безбрежным космосом, то наша планета, покажется ничтожной песчинкой на фоне этого вечного и бесконечного мира. Можно, наверное употребить сравнение и сказать, что сама Земля подобна песчинке на морском пляже»
Вскоре Охотник потёр замерзающие уши и возвратился в зимовье, и уже засыпая, подумал:
«Так жить можно. И впереди ещё много – много непрожитых годов, интересных охот и вообще удач и счастья!»

…Бурый выжил после тяжёлых ранений, но похудел, отощал и бродил по тайге в поисках пищи, кедровые орехи в тот год не уродились и потому, Бурый не брезговал падалью.
Как - то раз, набредя на останки лосихи, погибшей в петле, он обглодал все косточки и объел голову: разломав череп, полакомился мозгом и сгрыз даже мягкие части рёбер…
… Но в берлогу, медведь, таким отощавшим, не мог и не хотел ложиться, потому что без жира под кожей, который медленно питал его всю зиму, он не мог бы пережить сильных, долгих морозов в середине зимы. Вот и бродил хищник, по замёрзшей тайге, в надежде найти себе достаточно еды, чтобы растолстеть, и тогда уже, залечь в берлогу…
Раны его почти заросли, но несколько пробоин на груди ещё чесались и Бурый, пытаясь унять зуд, снова и снова когтистыми лапами расчёсывал их до крови.
Выбрав время и пдходящее место, Бурый даже выкопал себе берлогу, ещё по теплу, но не очистив себе желудок не мог ложиться в зимнюю спячку, а чиститься не мог потому, что постоянно боролся с голодом.
От голода и боли в ранах, Бурый был всегда в плохом настроении, и иногда, ревел пронзительно и свирепо, оповещая окружающую тайгу о том, как ему плохо.
Так переходя с места на место, в поисках пищи, он постепенно приближался к той таёжной местности, в которой Охотник начал промышлять соболя…

… Осенний лес, словно съежился от наступивших морозов.
Серые тучи громоздились на горизонте непроходимыми завалами и голые, озябшие осины, выделялись светло – зелёным, на фоне темнеющего в излучине реки, ельника.
Вскоре, толстые, похожие на рваные подушки облака, подгоняемые ветром, закрыли всё небо и пошёл первый большой снег, упавший уже на замёрзшую землю.
Снежная метель, начавшись под вечер, со скрипом раскачивала криво-ствольные сосны на мысах горных холмов и укутывала в снежные одеяния, непродуваемые ветром ельники.
Здесь, в чаще и спасался от пронзительного, режущего морозом свирепого ветра, одинокий медведь…
Голод и холод заставляли его постоянно двигаться в поисках тепла и пищи. Догнать оленей или лосей он не мог, но и подкрасться к ним тоже было сложно - заледеневшая высокая трава шумела, шуршала под тяжёлыми лапами, а затаиваться на тропах и ждать, у Бурого уже не хватало терпения.
Несколько раз он видел мелькающего по лесу чёрного молодого лося, но тот, услышав или даже увидев большого зверя, которому трудно было спрятаться в прозрачности белого окружающего пространства, прыжками срывался с места и убегал, от места неожиданной встречи, на много километров.
От голода и постоянных недосыпов по утрам, когда бывало особенно холодно, Бурый сильно отощал и озлился.
Однажды, на берегу большой парящей морозным туманом наледи, медведь натолкнулся на остатки лося, убитого стаей волков. Полу съеденная туша зверя, почти полностью вмёрзло в наступающую, «натекающую» на берега наледь и потому, Бурому, пришлось выгрызать кусочки мяса, шкуры и костей, изо льда. Здесь, он задержался на несколько дней и однажды, даже вступил в драку с волчьей стаей проходившей, как обычно по своему охотничьему маршруту раз в пять – шесть дней.
Но медведь в таком состоянии был похож на лесного демона, и волки благоразумно отступили, не ввязываясь в большую драку, и потом, они были сыты, после того, как поймали на переходе молодую оленуху, отставшую от стада.
Погоня была молниеносной, а схватка короткой. Этого мяса, стае хватило на два раза.

… В тот раз, волки, выстроившись цепью, спускались с водораздельного гребня, когда обезумевшая от страха оленуха, увидев мельканье серых силужтов сквозь кусты, с треском ломая молодой ольшаник, вырвалась на просторы залитого крепким скользким льдом болота, но пытаясь круто свернуть от набегающей на неё сбоку, волчицы поскользнулась, и тут, подоспевший молодой волк - переярок вцепился клыками ей в шею, а подскочившие взрослые волки в несколько секунд задушили, убили её!
 Поэтому, при встрече с медведем у остатков лося, желудки волков ещё были полны непереваренного мяса и потому, они даже и не пытались атаковать Бурого, а трусливо убегали, поджав хвосты.
Будь они голодны, ещё неясно было бы, кто выйдет победителем, из схватки, за лосиные остатки - когда надо, стая действовала бесстрашно и слаженно…

А Бурый, прожив несколько дней около чужой добычи, вскоре съел всё, включая кожу от большого желудка, и даже обгрыз копыта и тогда, вновь надо было искать пищу - зимняя тайга не была гостеприимна к медведю, вовремя не залёгшему в берлогу.
После съеденных останков лося, вновь, в поисках пищи, начались его последние, мучительные шатания по тайге…
Между тем, холода становились всё сильнее, а дни, когда, хотя бы немного светило солнце, становились всё короче, а ночи, казалось, длились бесконечно!
Тишина, стояла в лесу гробовая и только изредка, это ледяное безмолвие прерывалось треском разрывающейся от мороза коры промёрзших до основания древесных стволов и диким волчьим воем, с ближнего хребта…
Жизнь одинокого зверя становилась невыносимой!

…А юркие соболюшки приготовились к морозам, отрастили легко-пушистый, тёплый, блестяще - коричневый мех и по утрам, на солнцевосходе, полные сил и энергии покидали тёплые норы - дупла в толстых кедровых корневищах упавших в ветровал, перезрелых, полусгнивших стволов.
Они неутомимо скакали по тайге своей характерной побежкой, ставя задние лапы в промятые передними лапами, лунки.
Когда была возможность, то вскакивали на поваленные деревья и пробегали по ним какую-то часть своего пути, а спрыгнув продолжали свой пути по ещё неглубокому снегу.
Ловкие, быстрые зверьки ловили мышей, раскапывая их подснежные туннели, гонялись за белками и если повезёт, то догоняли и убивали её, прокусывая острыми зубками – шильцами, беличье горлышко…
Наевшись, соболюшки возвращались в дупло, где в тепле и безветрии дремали готовясь к следующим охотам…

…Охотник проснулся, как всегда задолго до рассвета.
Выйдя из зимовья ещё в темноту раннего утра, он увидел своих собак вылезших навстречу хозяина из своих конур и потягиваясь, виляющих хвостами. Их мех заиндевел на боках, но чувствовали они себя, несмотря на мороз, здоровыми и сильными.
Вернувшись в зимовье, человек затопил печь, поставил греться на плиту, вчерашнюю кашу и стал собираться в тайгу.
Положил в рюкзак сухари и кулёк пельменей, чайную заварку и несколько кусочков сахара. Потом, подсев к столу, позавтракал кашей запивая сладким чаем. Остатки он вынес собакам и разложил в разные чашки.
Собаки почти не жуя проглотили кашу и облизываясь, подошли к хозяину, поднимая головы и словно заглядывая ему в глаза…

Над тайгой поднимался обычный морозно – серый рассвет.
Большие деревья, замороженные до сердцевины, стояли не шелохнувшись, словно умерли, и только маленькая синичка, в кустах шиповника, на берегу перемёрзшего ручья, тонко посвистывая перелетала греясь с ветки на ветку.
А в это время соболь – мужичок (так называют соболя – самца в Сибири), вылез из под большого корневища упавшей сосны, пробежал по стволу оставляя сдвоенные отпечатки пушистых лёгких лап, и спрыгнув на бело – синий, в рассветных, зимних сумерках снег, поскакал галопом по привычному уже маршруту.
Вот тёмной стремительный силуэт соболя пересёк свежие следы длиннохвостой, пушистой белочки и остановившись, соболюшка потоптался на месте, определяя направление хода белки.
Вдруг, его тонкий слух различил шуршание коготков белки по коре кедра, в ближней чаще. Он, словно пружинка, крутнулся на одном месте и помчался на звук…
Сидящая, на толстой ветке в половине ствола белочка, завидев тёмный силуэт соболя на белом снегу, мелькая в хвое веток, стрелой метнулась в вершину, но соболь уже заметил это мелькание и бросился в погоню.
Стремительно, в длинном полёте, белочка, перепрыгивая с дерева на дерево, неслась по воздуху, едва касаясь лапками веток, а чешуйки кедровой хвои осыпались на снег, отмечая её путь.
Но ещё быстрее мчался соболь!
Смертельная погоня закончилась внезапно - соболь уже почти настиг белку, когда она, сорвавшись, промахнулась мимо очередной опоры и полетела вниз, к основанию соснового ствола.
Азартный соболь не раздумывая прыгнул вслед, мягко приземлился на снег, в несколько прыжков настиг белочку и острыми как белые гвоздики зубами, в мгновение перервал ей горло.
Немного успокоившись, соболёк полизал вытекающую из горла кровь и принялся поедать ещё тёплое, пахнущее кедровыми орешками мясо жертвы.
Насытившись, соболюшка закопал недоеденные останки белочки в снег, проскакав по снегу несколько метров, взобрался на высокую сосну, шурша острыми коготками вскочил на толстую ветку, чуть прошёл по ней от ствола и глянул вниз.
Солнце к этому времени поднялось над лесом, и белый снег искрился под его яркими лучами миллионами огоньков и в этом зимнем лесу было необычайно светло и красиво - заснеженные деревья, словно неживые, стояли не шелохнувшись, и зверёк, как обычно после еды решил отдохнуть.
Устроившись поудобнее, соболь растянулся на ветке и задремал, чувствуя приятное успокоение, от так удачно начавшегося дня…

С утра выставилась сухая морозная погода и Кучум с Саяном, весёлым галопом, описывая на белом снегу круги и полукружья, с двух сторон от идущего посередине охотника, обследовали тайгу, пропуская сквозь эту «поискову сеть» большую полосу леса.
В одном месте, пересекая соболиный след, Кучум, вдруг остановился как вкопанный, подобравшись и словно став выше на ногах, понюхал воздух над недавним следочком. После этого, лайка на галопе сделала небольшой круг и определив в какую сторону ушёл соболь, на длинных махах помчалась вперёд, уже прихватывая запах соболя верховым чутьём.
След был утренний и потому, собака мчалась, летела напрямик, перепрыгивая кусты и заснеженные валежины…

… Соболь проснулся, когда услышал шуршание снега, осыпающегося под лапами Кучума на прыжках. Он видел сверху, как собака проскочила мимо у подножия дерева, но потом вернулась, подбежала к сосне, на которой сидел соболь и поцарапала кору когтями передних лап, встав на задние.
Соболь, рассердившись на непрошенного гостя, не то фыркнул, не то чихнул и собака, услышав это, тотчас заметила в кроне пушистого зверька и залилась звонким призывным лаем.
« … Тяф – тяф – тяф… - выговаривал Кучум и вскоре к дереву на галопе примчался Саян и тоже включился в сердитое переругивание. «Гав – гав – гав…»
Вскоре из - за деревьев появился охотник - он торопился, вспотел и потому, подойдя к дереву и увидев притаившегося на ветке соболя не спешил.
Сняв шапку, обтёр вспотевший лоб, поглядывая вверх в сторону соболюшки.
Потом достал дробовой патрон, перезарядил двустволку, отошёл от сосны чуть в сторону, и когда ствол дерева прикрыл туловище соболя, стал целиться в едва заметную головку с треугольными ушками и чёрными бусинками блестящих глаз.
Собаки, заняли позицию напротив охотника, с другой сторону дерева, и размеренно гавкали, то вместе, то порознь. Саян при этом суетился, перебегал с места на место, а Кучум сидел на задних лапах и лаял, уверено и мерно, не отрывая зоркого взгляда от соболюшки.

… Грянул выстрел, от удара дробового заряда, с сосновой хвои под дерево посыпалась искрящаяся, лёгкая, снежная кухта, и чёрный соболёк, упал ватной игрушкой к ногам быстро подбежавшего под дерево Охотника.
Собаки тоже бросились к убитому зверьку, но после сердитого окрика хозяина, остановились и крутя головами и виляя хвостами, не отрывая быстрых глаз от пушистого зверька, топтались рядом. Хозяин поднял с земли соболя и показал собакам. «Молодцы собачки! – похвалил он, и собаки ещё веселее завиляли колечками свои пушистых хвостов.
«Ну, вот и первый соболёк – радовался охотник, разглядывая мех и подув на брюшко, увидел сквозь густые остевые волоски подпушь и белую мездру…
- Вылинял уже давно - вполголоса подтвердил он своё же предположение и аккуратно уложил соболька в матерчатый специальный мешочек.
- Ну, вот и с полем! – поздравил он сам себя вслух - от одиночества и от переполнявших его чувств Охотник, иногда, разговаривал сам с собой, не видя в этом ничего странного.
- Это, чтобы разговаривать за охотничий сезон не разучится – посмеивался он, оправдываясь сам перед собой…
Бросив собакам по сухарику, который они тут же с хрустом разжевали и проглотили, Охотник, пройдя чуть вперед и выйдя на опушку леса сориентировался и направился в сторону зимовья.
Солнце, на ярко синем небе повернуло от зенита вниз, на запад и огромные сосны, залитые золотистыми лучами, словно замершие богатыри вслушивались в искрящуюся зимним снегом, морозную тишину леса.
Снег лежал повсюду, и потому, по временам больно было смотреть на его первозданную белизну, сверкающую под ярким солнцем…
Продравшись сквозь заснеженный ельник, охотник вдруг услышал впереди нервное буханье - лай старшей собаки Кучума. «На зверя лает - вдруг забеспокоился охотник.
Он остановился, перезарядил двустволку на пулевые патроны и широко шагая поспешил на лай и вскоре, уже совсем недалеко, в ложбинке, к буханью Кучума присоединился, басок потоньше - это залаял Саян.
Обогнув заросли ольховника, охотник увидел собак.
Саян, со вздыбленной на загривке шерстью бегал с место на место, оглядывался словно опасаясь засады и лаял беспорядочно, а Кучум стоял у круглого входа в большую нору и лаял туда стоя на напружиненных ногах.
«Берлогу нашёл! – чуть не вскрикнул охотник.
Чело берлоги было на виду и невольно, у охотника от волнения руки задрожали. Он не торопясь снял и положил рюкзак на снег, достал из карманов ещё две пули и зажал патроны во рту.
Потом, осторожно ступая, стараясь не скрипеть снегом, пошёл по дуге, укорачивая с каждым шагом расстояние до входа в берлогу.
Теперь он уже не сомневался, что это медвежья нора, но не знал, внутри ли медведь.
Кучум заметив хозяина вздыбил шерсть и приблизившись к челу заглянул внутрь, скаля зубы и угрожающе ворча. Потом собака прыгнула внутрь, через несколько секунд выскочила из берлоги, и бросилась галопом по кругу, пытаясь привычно найти выходной след!
Охотник с облегчением вздохнул. «А где же косолапый? - нервно посмеиваясь, вопросил он сам себя, и, заглянул внутрь берлоги -
медвежья нора была пуста.
Саян, прядая ушами и приседая от напряжения приблизился к пустой берлоге и когда хозяин, воспользовавшись моментом, толкнул собаку внутрь берлоги, молодой кобель с испуганным воем вылетел оттуда, и вздыбив шерсть, басом взлаял несколько раз.
-Не бойся, медведя там уже нет – успокоил собаку посмеивающийся хозяин.
-Но тебе надо привыкать к страшному медвежьему запаху – продолжил он, и Саян виновато завилял хвостом, слыша в голосе хозяина нотки упрёка…
Уже в зимовье, лёжа на нарах и слушая, как в печке потрескивают дрова, Охотник думал о медведе: «Или он ушёл в другую берлогу или его кто - то вспугнул перед залеганием. В любом случае берлога большая и зверь, наверное, был крупным.
Но почему он не залёг в спячку? Что ему помешало?»

…В это время Бурый лежал в густом молодом ельнике, в нескольких километрах от зимовья и по временам глухо, сердито рычал, вспоминая услышанный днём дальний выстрел и лай двух собак.
Медведю, голодному, с обмороженными лапами вдруг вспомнилась металлическая «шкатулка», так приятно пахнущая тухлой рыбой и потом, привиделась фигура человека с ружьём, испускающим из стволов снопы огня и гулкие звуки выстрелов.
Шерсть на Буром поднялась дыбом, и он визгливо рыкнул, облизывая красным языком, пузырящиеся пеной фиолетовые дёсны и чуть желтоватые у основания, длинные клыки - память о некогда испытанной боли вновь приводила его в неистовую ярость.
… На следующий день, Охотник решил поставить капканы.
Вечером, пораньше позавтракав, он чинил и вываривал в сосновой хвое металлические капканы и тросики с вертлюгами на конце, правил напильником насторожки, где надо зачищая поверхности, добиваясь того, чтобы капканы срабатывали от малейшего прикосновения к тарелочкам.
Затем закладывал их на несколько минут в кипящею воду с сосновой хвоей, а потом, доставая палочкой из котелка, сушил и выкладывал на мороз, под крышу.
Собаки в этот вечер, как - то непривычно и беспокойно суетились, часто вставали из лёжек, нюхали воздух, и даже отбегали от зимовья, слушая ночную тишину.
А Хозяин, был в это время внутри избушки и потому ничего не заметил.
Утром как обычно позавтракав и сложив капканы в полотняный чистый мешок, охотник вышел в тайгу пораньше и обойдя ближайший мыс невысокого холма, заросшего густым сосняком, свернул в падь, и на берегу первого же распадка, приходящего от вершины хребтика, принялся мастерить место для установки капкана.
Он разгрёб ногами снег до земли и по периметру небольшой окружности натыкал в образовавшийся сугроб сосновых веток. Затем установил капкан и подвесил над тарелочкой насторожки кусочек мяса глухаря, с оставшимися перьями.
Он недавно, добыл из под собак облаянного ими на вершине сосны угольно-чёрного петуха – глухаря и не обдирая, положил под нары.
В оперении глухарь быстро стал пахнуть, что и нужно было охотнику.
Разрезав на кусочки глухаря, он мясо подвешивал в качестве приманки над капканами, а перья разбрасывал по округе.
Соболь, увидев перья, постарается найти и самого глухаря и потом, учуяв мясо, должен войти в огороженное ветками пространство и прыгая за приманкой, попадал на тарелочку насторожки. Капкан срабатывал и соболёк оказывался в западне!
А «оградка» из сосновых веток, защищала капканы от засыпания насторожек снегом в сильный ветер.
Назавтра, ещё, с ночи начался ветерок и снежная позёмка.
Охотник, проверяя капканы, из ближнего вытащил заледеневшего уже горностая, которого в здешних местах видел впервые.
Белая шубка зверька заиндевела на сильном морозном ветру, и охотник со вздохом разочарования положил горностая в рюкзак.
«Говорят раньше у российских царей были горностаевые мантии, - думал он, бредя навстречу сильному ветру, обжигающему морозом лицо.
-А сегодня, на что он мне?»
Сильный ветер заровнял к вечеру все следы на открытых местах и потому Охотник не заметил следов большого медведя в одном месте, пересекавшего его вчерашний след. К тому же, человек, шёл по тропе, отворачивая и пряча от ветра лицо, и потому, редко глядел на землю.
Собаки же, с утра, прихватили свежий след лося и принялись гонять его по округе, изредка взлаивая, при виде убегающего зверя.
Но ветер выл в вершинах деревьев, раскачивал их, и шум в лесу напоминал шум курьерского поезда, через который лай собак не пробивался до слуха человека.
Кругом, как всегда в метель, снежинки роились белой пеленой и сквозь эту вьюжную занавесь, изредка были видны, серые силуэты деревьев, запорошенных снегом…

К вечеру и охотник и бросившие лося собаки очень устали и потому, отправились в зимовье пораньше - собаки неспешной, усталой рысью бежали впереди хозяина по тропе и при подходе к лесному домику убежали вперёд.
Хозяин отставал, уже с усилием «грёб» кожаными лёгкими ичигами наметённые снежные сугробы, и думал только о том, как, придя в зимовье, растопит печку и повалится на нары, для долгожданного отдыха…

… Бурый искал встречи с ненавистным для него двуногим существом, но был осторожен.
Он ещё утром вышел к тропе, ведущей к зимовью и учуяв свежий запах человека и собак - его помощниц, ощерил желтоватые зубы и острые клыки и сдавленно зарычал.
Выбрав место между двумя густыми заснеженными ёлками, зверь лёг носом к тропе и навстречу холодному ветру, чутко задремал, изредка, неслышно поднимая голову, прислушиваясь к вою ветра в вершинах деревьев, сквозь хвою еловых тонких веточек, просматривая, прогал человеческой тропы, ведущей к зимовью…

…Чёрная, мелькающая в снежной круговерти фигура человека показалась неожиданно…
Перед этим, вздыбив шерсть на загривке, Бурый молча пропустил мимо себя двух собак, не учуявших зверя - сильный ветер дул от собак навстречу медведю
. Человек тоже шёл ничего не замечая вокруг, закрывшись от метели полой полушубка, а ноги привычно ступали по знакомым неровностям тропы.
…Он думал о своём доме в деревне, о том, как будет весело и приятно, после возвращения с охоты, ходить с бутылкой водки по родне в деревне и выпив под крепкую мясную закуску несколько рюмок, отвечать на расспросы об охотничьих приключениях.
Человек в воображении уже видел просторные комнаты в своём доме, ровные деревянные полы укрытые само вязанными цветными дорожками, жену у пылающей жаром печки, детей просящих его в следующий год взять с собой в тайгу…

А вокруг свистела и гудела вьюга и на отросшей у Охотника бороде и усах, намёрзли от тёплого дыхания льдинки. Всё пространство неба и земли было белого цвета, снег сыпал сверху не переставая, и подхваченный ветром, кружился в безумном танце неостановимого движения...

…Бурого замело, завалило снегом, и когда он с яростным, долго сдерживаемым рёвом, стряхнув с себя снежные сугробы, вскочил на дыбы, вид его был страшен. Оскаленная зубастая пасть, высота более двух метров, визгливый, свирепый, громогласный рёв на мгновение парализовали человека, так страшно возвращённого в реальность, дикого мира природы, из сладких мечтательных грёз.
Бурый скакнул вперёд, как тяжёлая лошадь, вставшая на дыбы, ураганом налетел на человека, ударил его когтистой лапой по туловищу.
Потом, уже потерявшего сознание, падающего охотника, схватил клыками за плечо, рванул на себя и вырвал плечевую кость из сустава!
Затем, разъяренный зверь долго рвал безвольное, бесчувственное тело, вымещая в ярости на человеке свою боль и страдания за все эти бесконечные дни и ночи замерзания, голода и боли от обмороженной, но не потерявшей ещё жизненной силы плоти!
Он, Бурый, убил человека за несколько секунд!
Но ещё долго терзал окровавленное тело, на мгновение отстраняясь, глухо, с ненавистью, ворча, и разбрызгивая из пасти кровавую слюну, а потом вновь, возбуждаемый демоном ненависти и мести, набрасывался на темнеющее на белом, изломанное мёртвое тело Охотника…

            16.05.2005 года. Лондон. Владимир Кабаков