Незнакомец в разбитом зеркале. Марафон. Как Пелеви

Незнакомец в разбитом зеркале.

Сначала пронзительно закричал мой кот Тимофей. Так кричит он редко и всегда по делу, я насторожилась. И в это время по всем каналам завизжала тревога – ракетная угроза. Все-таки для моего города эта пока редкость, экзотика. К такому привыкаешь и никак не можешь привыкнуть.

Ощущение малоприятное, но я поняла, что произойти должно что-то грандиозное, это как Перун вместе с Зевсом прокатились бы по небесам во время грозы, помахали своими перунами и дубинками и скрылись.
Кстати накануне было штормовое предупреждение, потому гроза более чем реальна. Но пока была воздушная тревога.

Я нагло не собиралась соблюдать предписания о том, что нужно было в это время делать и резко, как Орфей повернулась, когда за спиной треснуло старинное бабушкино зеркало. На этот раз оно не просто треснуло, было такое впечатление, что пуля попала в середину и трещины разбежались в разные стороны, начертав какие-то замысловатые узоры на стекле.

-Бегемот, - прошептала я, что очень удивило моего Тимофея, я иногда его так называла, тоскуя о другом коте и прося у того, вырванного из всех текстов по воле моих редакторов, прощение. Потому Тимофей отзывался и на это имя тоже, но не всегда.

Но зеркало само собой вернулось в прежнее состояние, и только в правой стороне осталась отметка от пули, как напоминание о том, что оно было повреждено.
А вот потом начались ужасы, на фоне завываний сирены. Там появился тот, кого я поминала часто, слишком часто, но со сих пор он не приходил. А теперь самый лучший портрет Ангела смерти красовался в моем зеркале.

Было ли мне страшно? Да не особенно, как правило пугаться я начинаю потом, когда опасность миновала. Да и была ли это опасность вообще?
- Не буди Лихо, пока оно тихо, - услышала я голос, похожий на голос моей бабушки. И уголки его губ расплылись в усмешке.

Да что уж теперь о том говорить, восемь лет я только и делала, что будила Лихо, узнав, что творец его, Мастер еще не наше общественное достояние, что его нагло приватизировали какие-то дети лейтенанта Шмита и кошмара всех, кто пытается противиться этому рейдерскому захвату.
Мой гость, все еще не снявший черные очки, пристально смотрел на меня из разбитого зеркала и молчал.

- Я собиралась жить двенадцать лет, чтобы опубликовать все, что пока под запретом, - говорила я, - но вероятно лет мне отведено значительно меньше
- Вероятно, - словно эхо повторил он.

- Он пугает, а мне не страшно, - бросила я фразу Льва Толстого, обращенную к творцу первых ужастиков в литературе распада.
- Ну кого я могу испугать, просто через 12 лет вы будете очень зрелой дамой, и тогда и работать не захочется, пыл не тот, даже крем моего приятеля уже не поможет.

- А что делать, если мы живем в мире настоящего абсурда?
И в контексте нашего странного общения снова взвыла сирена
- Ты пришел сказать, что это последний день? – поинтересовалась я, строя свои догадки. О чем еще можно было подумать в этот миг?
- Это последний день, - словно эхо повторил он.

- Значит надо обрядится во что-то нарядное, не в домашнем же платье помирать.
- А мне говорили о твоем оптимизме, врали, наверное, что-то им и не пахнет.
- Да какой тут оптимизм, такой вой, палящее солнце, понедельник тринадцатого, все на оптимизм настраивает, но я стараюсь из последних сил.
- А кто писал о последнем пире Вальтасара? Там все и живенько, и красиво. Я даже побывал, и могу сказать, что похоже на правду, ну без этих женских штучек, конечно, но не сильно палку перегнула. Могу свидетельствовать в суде.
- Я писала, - невольно вырвалось у меня, - но писать всегда легче, чем жить.
Он потянулся к очкам, я в соседней комнате обрядилась в фиолетовое платье – самое лучшее из всего, что оказалось под рукой
Послышался смех.
- Мне показалось, что ты от меня сбежать собралась, выпрыгнув из окна, а ты наоборот изготовилась к самому главному событию в жизни.
- Скажи, почему ты не приходил так долго, даже Мефистофеля зовут всего три раза, и он появляется, а сколько раз я звала тебя.
- Хотелось немного поиздеваться над тобой
- Немного?
-Много, много, ты же не дописала тогда роман про моего любимого Шарикова, который стал первым писателем в СССР. А мне хотелось прочитать и узнать, чем там все кончится для бедного пса. Не мог себе отказать в таком удовольствии. Ждал новые главы и гадал, куда сюжет повернется. Почти все угадал, кстати.
Я подумала о том, что и на самом деле только что дописала роман, а если бы сделала это раньше? Никогда не знаешь какой роман спасет тебя, а какой погубит. Роман о вредных опытах профессора Преображенского спасал, но все однажды заканчивается.
- Я дарю тебе праздник, - на разные лады распевал Незнакомец, которого лучше не называть по имени, и я не сразу услышала, что сирены смолкли, он только поправил, но не снял очки.

На экране появились прерванные новости, и хорошенькая девица говорила, что решение Хамовнического суда вступило в силу, Творческое наследие Булгакова вернули народу, оно стало общественным достоянием.

Так как я уставилась в экран, то смех, низкий, яростный, какой-то не реальный звучал за моей спиной. Я никак не могла повернуться, чтобы взглянуть на гостя. Горький опыт Орфея заставлял быть осторожной. Потерять все сейчас было не реально, тяжело, этого просто не могло быть.
- Повернись, - скомандовал он, - и скажи хоть что-нибудь, я зря что ли пробивался к тебе сквозь пространство и время.
- Я счастлива, я просто счастлива, что тут еще сказать, началась новая жизнь, совсем другая, - лепетала я, убеждая себя в том, что это сон. Но мне никогда не снился прежде такой сон и, наверное, не приснится потом.
- А ведь приятно быть белым вестником, - произнес мой собеседник,- как там у старика Гете «Мы часть той силы, которая вечно хочет зла и вечно совершает благо. Может немного переврал, но не сильно. У Пастернака спроси, как на самом деле это звучит.

На небесах снова загромыхало, наверное, Зевс, Перун и мой гость полетели дальше.
Я врубила компьютер, чтобы перечитать эту новость в сотый раз и убедиться в том, что это не шутка, не сон, не мираж. А потом надо приниматься за работу, но с каким же упоением теперь мне предстояло трудиться в новом времени, в новом контексте, в новом мире, где нам вернули М.А.Булгакова, где его творчество наконец стало общественным достоянием.