Художник из Флоренции

Флоренция в лето Господне 1487-е лежала в чаше тосканских холмов, как золотая монета на ладони. Купол Санта-Мария-дель-Фьоре, ещё не завершённый, но уже ослепительный, парил над городом, и каждый, кто поднимал к нему глаза – каменщик, торговец, куртизанка, – на мгновение забывал о боли в спине, о пустом кошельке, о грызущей тоске. Воздух был густ от запаха оливкового масла, нагретой черепицы и свежих опилок – повсюду что-то строили, резали, расписывали, и казалось, сам город был гигантской мастерской, в которой Господь и человек соревновались в умении творить.

Мастерская Луки делла Роббиа-младшего стояла на виа деи Барди, у самого Арно. Впрочем, называть его «младшим» давно перестали, Луке было за пятьдесят, и его пейзажи украшали дворцы Медичи, Строцци и Пацци. Он писал не Мадонн, не распятия, он писал землю. Тосканские холмы под утренней дымкой, оливковые рощи в серебре, виноградники, уходящие к горизонту, как зелёное море. Ему говорили: «Это красиво, но это не святое». Он отвечал: «Земля – это тоже творение. И я славлю Творца, изображая творение». Художник был богат, но одинок. Жена умерла родами, ребёнок не выжил. С тех пор он жил один, и единственными его собеседниками были краски.
В тот день он работал над закатом. Холст стоял у окна, и Лука, прищурившись, ловил тот самый оттенок, когда солнце уже коснулось кипариса, но ещё не утонуло в нём. Он злился: кисть не слушалась, розовый выходил слишком кричащим, сиреневый – слишком мёртвым. Он бросил кисть в банку со скипидаром и подошёл к окну. И тут увидел его.

Мальчик стоял на углу, у фонтана, и смотрел не на воду, не на голубей, а прямо на него. Вернее, на холст, который был виден сквозь открытое окно. Ему было лет девять, не больше. Одежда – рваная рубаха, продранные на коленях штаны, босые ноги, серые от пыли. Лицо – острое, голодное, а глаза огромные, чёрные, немигающие.

– Эй, – окликнул Лука. – Ты что там стоишь? Хочешь есть?

Мальчик кивнул.

– Тогда зайди. Только вымой руки.

Так в мастерской Луки делла Роббиа появился подмастерье.

Он не назвал своего имени. Когда Лука спросил, мальчик молча пожал плечами, будто имя было роскошью, которую он не мог себе позволить. «Будешь Джованни», – сказал Лука. Мальчик пожал плечами. Джованни так Джованни.

Первые дни он просто мыл кисти. Лука показал ему, как отжимать щетину, чтобы не лезла, как вымачивать в скипидаре, как сушить на солнце. Мальчик работал молча, тщательно, и в его движениях было что-то почти молитвенное. Он не просто мыл, он служил. Лука, сам того не замечая, стал работать лучше. Может быть, потому что рядом кто-то дышал.

На третий день, когда Лука бился над тем самым закатом и уже готов был порвать холст, Джованни тихо сказал:

– Мессер Лука, там, с крыши старой красильни, видно по-другому.

– Что видно?

– Тот же холм. Но солнце заходит за него не слева, а справа. И кипарис не один, их три. И между ними – олива. Старая, сломанная.

Лука замер. Он знал этот холм. Он писал его сто раз. Но он никогда не смотрел на него с крыши старой красильни.

– Откуда ты знаешь?

– Я там спал, – просто ответил мальчик. – Там тепло от труб.

– Ты и раньше видел это место?

– Я вижу много мест, – сказал Джованни, и в голосе его не было хвастовства. – Мама говорила, что я родился с открытыми глазами. Она умерла, когда мне было пять. Но я помню её слова.

Лука хотел спросить ещё о чём-то, но промолчал.

На следующий день художник поднялся на крышу. И ахнул. Холм, который он знал сорок лет, оказался другим. Кипарисы действительно стояли троицей, и сломанная олива меж ними походила на распятие. Солнце заходило справа, и тени ложились так, что пейзаж становился не просто красивым – святым. Словно сама земля молилась.
Он написал эту картину за три дня и назвал «Благословение». Её купил Лоренцо Медичи за огромные деньги и повесил в своей капелле. С неё началась настоящая слава Луки делла Роббиа.

Джованни тем временем продолжал мыть кисти. Лука давал ему монету каждый вечер. Мальчик брал её молча, кланялся и исчезал до утра. Однажды Лука попытался дать больше, но Джованни покачал головой.

– Этого хватает, – сказал он. – Я не прошу больше.

– Почему?

– Потому что я не за деньги. Я... – он запнулся, подбирая слова. – Я не умею рисовать. Но я вижу. И я хочу, чтобы кто-то это нарисовал. Для Бога.

Художник отвернулся к окну. У него защипало в глазах.

Время шло незаметно. Дни складывались в недели, недели в годы. Лука перестал искать нужный оттенок, он просто видел его. С некоторых пор художник работал сидя – ноги уже не держали так, как прежде, но писал быстрее и легче, чем в молодости. Джованни подкладывал ему подушку на стул, ставил воду рядом и молча ждал, когда холст будет готов. Лука понимал: время уходит. Но оно уходит не зря.

Джованни рос, но не менялся: был всё также молчалив, всё также исчезал по вечерам в бедных кварталах, всё также приносил Луке новые виды. Он уводил его на окраины, туда, где Флоренция кончалась, и начинались поля, туда, где нищие грелись у костров, а прачки пели, развешивая бельё. Он показывал овраги, заросшие диким шиповником, заброшенные часовни, где в проломах крыши росла трава, старые мосты, под которыми вода пела, как хор в соборе. Лука писал. И каждая картина была лучше предыдущей. Художник перестал бояться смерти. Он знал: пока есть этот мальчик, есть и свет.

В год, когда Луке исполнилось шестьдесят три, он слёг. Болезнь пришла не вдруг,  художник давно чувствовал, как слабеют руки, как дрожит кисть. Но теперь он уже не мог встать. Врачи качали головами, священник причастил его. Лука лежал в постели у окна и смотрел на купол Дуомо.

Джованни – теперь уже юноша с пробивающейся бородкой – сидел у его изголовья. Он не плакал. Он рассказывал. О горах, которые видел, когда ходил в Ареццо. О море, которое сияет у Ливорно, как расплавленное серебро. О туманах в долине Арно, которые на рассвете превращают землю в облака. Лука закрывал глаза и видел всё это. И его рука, лежащая поверх одеяла, слегка шевелилась, будто держала кисть.
– Я не успел написать море, – прошептал он однажды.

– Ты напишешь его, – ответил Джованни. – Там.

На следующий день Лука делла Роббиа-младший умер. Лицо его было спокойно, и на губах застыла улыбка, с которой встречают долгожданного гостя. Его похоронили в церкви Санта-Феличита. Все его картины, согласно завещанию, отошли городу. А деньги, дом и мастерская – Джованни.

Юноша, ставший богатым в один день, не купил себе ни дворца, ни плаща с золотым шитьём. Он пришёл в мастерскую, постоял у мольберта, потрогал кисти. Потом взял одну, самую старую, и положил в карман.