Исключение из правил. Глава 59. Семинаристы

       Вот отпуск прошел, словно и не бывало. Хотя зимний отпуск не такой веселый, как летний, но все равно хороший. Две недели пролетели как один день, и вот я снова на железнодорожной станции Зятковцы. Провожают меня мама, папа и Виталька.
– Ну, что, – говорит ставшие уже традицией слова приятель, – расставаться нужно так, будто завтра встретимся, ну, а встречаться так, словно сто лет не виделись!
Последние объятия, пожелания, и я в вагоне стремительно убегающего поезда. Открыв дверь купе, я слегка растерялся: трое пассажиров были бурсаки, то есть семинаристы, обучающиеся в духовной семинарии. Отчего-то я почувствовал себя неуверенно, что называется, не в своей тарелке. Бурсаки сначала восприняли меня доброжелательно, но когда узнали, что я курсант военно-политического училища, отношение их ко мне заметно ухудшилось. Было понятно, что серьезного разговора не избежать.
После того, как я поспал, пообедал, убрал со стола, я стал ожидать дальнейшего развития событий. Ждать долго не пришлось, семинаристы начали разговор первыми. Самый юный на вид семинарист, невинно улыбаясь, спросил меня:
– Извините, можно задать вам вопрос? Что вы будете делать через сто пятьдесят лет?
Остальные бурсаки с любопытством уставились на меня, ожидая моего ответа.
– Да то же, что и вы, – улыбнулся я, – буду гнить в земле.
– Ошибаетесь, – мягко улыбнулся семинарист, – пройдут эти сто пятьдесят лет, пройдут века за веками, тысячелетия пройдут за тысячелетиями, а вы все еще будете жить! Бесчисленные столетия будут сменяться новыми столетиями, пройдут миллионы лет, а вы все еще будете жить! Померкнет это Солнце, потускнеет Луна, угаснут звезды, а вы все еще будете жить. Десятки тысяч лет будут для вас лишь началом; миллионы лет будут для вас лишь немногим более начала, так как время, бесконечное время, вечность будет по-прежнему нескончаемо простираться перед вами!
Признаться, у меня голова кругом идет от этих слов, и я в который раз жалею о том, что так мало знаю о религии и так плохо разбираюсь в ее дебрях. В самом деле, не вести же с этими приятными ребятами разговор в стиле спора Остапа Бендера с ксендзами? Впрочем, я отвлекся и прослушал часть слов юного бурсака.
– Знаете ли вы о том, что Бог любит вас? Он так вас любит, что отдал своего единородного сына за вас! Христос умер на кресте вместо вас! Он принял на себя ваше наказание! Придите к нему, примите его, как своего Спасителя, уверуйте в него! Не откладывайте своего спасения, не теряйте времени, не будьте  равнодушным!
– Так это меня должны были распять? – перебил я. – Что же я такого плохого сделал в своей жизни, что заслужил такой страшной кончины?
– Уже одно то, что вы учитесь в военно-политическом училище, уже страшный грех, ведь вы станете воинствующим атеистом, отрицающим Бога! – выкрикнул моложавый семинарист.
В купе заглянул проводник, предложил нам чай, и уже через минуту на нашем столике появились четыре стакана пахучего, горячего чая.
– Давайте перейдем к более приземленным вещам? – предложил старший на вид бурсак. – Можно вас спросить, как вы лично понимаете термин «национальная идея»?
– Национальная идея, – задумался я прямо как на экзамене, только этот экзамен в купе сложнее будет, – это то, что объединяет народ в переломные моменты истории, пробуждая в людях героизм и готовность к подвигу, самопожертвованию во имя великой цели.
– Приятно, что вы это понимаете, – по виду бурсака можно прочесть, что он был уверен, что я не смогу ответить на этот вопрос. – Вы, как марксист, можете сказать, что в системе каждой личности составляет абсолют?
– Класс, – не задумываясь, ответил я, гордый сам собой.
– А должна быть нация. Ваша классовая идея это сатанинская идея, которая является антиподом национальной идеи. Эта идея обрекает массы народа на жертвенность во имя утопической идеи – «рая на земле»! Что вы об этом думаете?
– Это вы про коммунизм?
– Да. Разве вам, как будущему политработнику не предстоит ослеплять массы солдат ложью, умело организованной пропагандой? Или, может быть, вы верите в справедливость своего дела?
– Разве служить Родине в армии это не справедливое дело? – удивился я, чувствуя, что спор обострился. Было совершенно ясно – семинаристы решили преподнести мне хороший урок.
– Не нужно перекручивать, вы ведь прекрасно понимаете, что мы говорим не об армии, а про специфику служебной деятельности офицеров-политработников.
– Братья мои, – сказал третий бурсак, – давайте, не будем ссориться? Скажите, Анатолий, как бы вы сформулировали украинскую национальную идею? Нет вариантов? А ведь вы будущий учитель истории и обществоведения, не правда ли? Ну ладно, а как бы вы сформулировали русскую национальную идею?
А вот это я знаю, спасибо моему школьному учителю истории Генриху Иосифовичу, пусть ему икнется!
– Русская или российская национальная идея была четко сформулирована еще во времена Ивана ІІІ. «Два Рима пали, третий – Московское царство – стоит, а четвертому не бывать». Такой эта идея сохранялась до Великого Октября. Тремя «китами» этой идеи были самодержавие, православие и народность. После гибели Византии, когда под ударами турок-сельджуков в 1453 году пал Константинополь и вместе с ним тысячелетняя Восточная Римская империя, Московия осталась единственным православным государством, а вскоре и самой большой силой славянского мира!
– Браво, товарищ курсант. А вас, оказывается, учат лучше, чем мы это себе представляли. Бывает приятно ошибиться! Скажите, а как вы относитесь к идее конструктивного национализма?
– Любой национализм это всегда плохо, это фашизм, – не задумываясь, отвечаю я.
– Мы с вами согласны, если речь идет о крайнем национализме. Но конструктивный национализм предполагает не только самоуважение, но и уважение к национальным чувствам других народов. Вот вы, Анатолий, кто по национальности?
– Я русский, – с гордостью ответил я.
– А зачем вам это? У пролетариев ведь нет родины? По-вашему, по-большевистски, мир ведь делится не на народы, а на классы? Идею национализма ваши «классики» заменили пролетарским интернационализмом. Зачем же вам осознавать себя русским или кем-либо другим, да еще и гордиться этим?
Я не нашелся, что ответить. В голове варилась какая-то непонятная каша из того, чему нас учили в школе, военном училище и того, о чем рассказывали мои бабушки и школьный учитель истории на факультативных занятиях по истории. Все эти высказывания, утверждения, факты вступали теперь в острое противоречие друг с другом.
– Анатолий, вам трудно нас понять, потому что вы мыслите как материалист. К тому же вы не знаете Святого Писания, считаете его выдумкой. Оставаясь на этих позициях, вы никогда ничего в этой жизни не поймете. Подумайте на досуге, а для чего вы живете на этой земле? И для чего существует русский народ, принадлежностью к которому вы так гордитесь? Каково предназначение нас, русских?
Почти всю дорогу семинаристы просвещали меня в слове Божьем, а я только слушал и не спорил. Да и можно ли спорить о том, чего не знаешь и не понимаешь? Только в который уже раз за время учебы в военном училище я убедился, что мои малограмотные бабушки знают о жизни и истории больше меня.
        Когда «спектакль» окончился, я почувствовал себя совершенно опустошенным. На прощание старший по виду, его звали Кирилл, сказал мне:
        – В вас чувствуется ум и Божья искра, Анатолий. Рано или поздно вы сами придете к Богу, не смотря на то, кем вы собираетесь стать.
Из вагона на перрон Симферополя я вышел в полном смятении чувств. Из задумчивости меня вывел Лео, который сгреб меня в свои объятья. Оказывается он тоже ехал этим же поездом.
– Здорово, дружище! Как же я по тебе соскучился!
– Я тоже, – искренне ответил я, и тут же пошутил, – но целоваться не будем!