Часть III. Снежная крепость. 1. Белое царство

Осень выдалась неожиданно суровой и скоротечной. Не успели мы с ребятами доносить подшитые мамами школьные ранцы до конца октября, как привычный мир золотой подмосковной тишины угас. Царственная зима не просто пришла – она вступила в свои права единоличной владычицей. Казалось, небосвод, утомлённый осенней слякотью и серыми, проплаканными ночами, разом распахнул свои невидимые закрома, выплеснув на маленький притихший городок всю скопленную за долгие века чистоту. Снег повалил уже в ноябре: крупный, мохнатый, благословенный. Он падал так истово и безостановочно, что к середине декабря сонные переулки превратились в сказочные лабиринты.
Деревянные заборы, ещё осенью горделиво выставлявшие напоказ свои серые доски, теперь глубоко утонули в сияющих сугробах. Лишь маковки столбов робко выглядывали наружу, увенчанные пышными белыми митрами, будто безмолвные стражи в святительских облачениях.
В воздухе, густом и звонком, пахло удивительной морозной свежестью и горьковатым печным дымом. И дым этот, сизый, плотный, благовествующий о домашнем уюте, струился из труб прямо в прозрачную высь. Он поднимался ровно и торжественно, словно фимиам, возносимый самой землёй к престолу Творца. Вечерами, когда в сиреневых сумерках зажигались редкие уличные фонари, мир вокруг становился таинственным и тихим, точно притвор древнего храма перед началом великого праздничного бдения.
В нашем просторном доме, надёжно укрывшемся под белоснежной шапкой кровли, пахло сушёными травами – чабрецом и мятой, собранными на Троицу, – а также топлёным молоком и свежим ржаным хлебом. В переднем углу теплилась янтарная лампадка пред намоленными образами Спасителя и Владимирской Божией Матери. Лик Богородицы смотрел на человечество с кроткой, неземной грустью.
Мама едва успевала отворять тяжёлую, обитую войлоком дверь: клубы пара то и дело врывались в сени вслед за нами. Окна сплошь покрылись морозными узорами. В этих хрустальных переплетениях нам с Анькой чудились то раскидистые райские древеса с невиданными плодами, то трепещущие крылья серафимов.
– Да куда ж вы опять, сорванцы? – всплескивала мама руками, ловя нас в дверях, едва мы успевали натянуть свои тулупчики. – Анечка, ну посмотри на себя, шарф набок, вся шея открыта! Миша, валенки едва с печи сняли, тёплые ещё, а ты их снова в хлад пускаешь! Живо домой, отогреваться!
Она решительно заводила нас в горницу, обметала веником-голиком, стряхивая налипшие снежные звёздочки, и мы, шумно дыша паром, прижимались спинами к тёплой белёной боковине русской печи. Печь утробно гудела. Внутри неё, за чугунной заслонкой, лениво потрескивали сухие берёзовые поленья. Они сыпали золотыми искрами, и это ровное тепло казалось нам живым, исходящим от самого материнского сердца.
– Потерпите, непоседы, – тихо приговаривала мама, наливая в кружки парное молоко. – Всякому делу свой час, и у Бога всё в порядке созидается.
Отогревшись и осушив кружки, разве удержишься дома, когда за порогом разворачивалась не просто игра, а великая стройка? Стоило маме отвернуться к скворчащим чугункам, как мы с Анькой, обменявшись заговорщическими взглядами, снова выскальзывали во двор.
Там нас уже поджидали соседские мальчишки: Сашка – круглолицый, разбитной и вечно шмыгающий раскрасневшимся носом, и Серёжа – старший, добрый и не по годам рассудительный.
– Мы не просто горку делать будем, – важно заявлял Сашка, поправляя огромную отцовскую ушанку, сползавшую на самые брови. – Мы воздвигнем цитадель. Настоящую крепость! Чтобы стеной до самого неба, как про древних витязей!
И мы с жаром погружались в работу. Пыхтели от усердия, ползали по глубокому снегу, пытаясь катать огромные комья для фундамента. Но силёнок не хватало. Снег, рассыпчатый и сухой от сковавшего землю мороза, никак не хотел лепиться. Он рассыпался в ладонях белой крупой, ускользал сквозь обледеневшие пальцы.
Стены выходили кривыми и кособокими. Они то и дело с глухим шумом валились навзничь, погребая под собой наши труды и вызывая у безутешного Сашки слёзы горькой досады. Он тёр кулаком глаза, размазывая сажу по щекам.
– Ничего не выходит, – уныло протянул Серёжа, присаживаясь на корточки. – Песок сыплется, а не камень. Без основания строим...
Мы присели прямо на сугроб, совершенно обессиленные, с красными, как ягоды калины, щеками. Вязаные варежки давно обледенели и встали колом, а кончики пальцев начинало больно, будто иголками, покалывать. Небо над городком наливалось густым черничным цветом вечерней зари. Казалось, наша светлая мечта о великом граде так и останется погребённой под сыпучим снегом.