Симфония дикой природы. Роман. Часть-6

… Возвратившись прибежали собаки, загавкали, заголосили, пытаясь отогнать остервеневшего хищника от хозяина, но медведь, бросался на них норовя схватить, и собаки, отскакивали на почтительное расстояние и безостановочно лаяли…
Кучум, изловчившись, прыгнул на Бурого и вцепившись в загривок, с яростными воплями рвал изворачивающегося медведя, пытающегося достать собаку лапами.
Чтобы сбросить собаку, Бурый, встряхнулся всем телом, встал на передние лапы и достал, куснул Кучума сбоку, прокусив ему низ живота. Через мгновение, наконец - то, Бурый, дотянувшись схватил когтистой лапой, пораненную, повисшую на нём собаку, и ударил другой.
Кучум, отброшенный мощным ударом, с воем, отлетел в сторону и поднявшись, подволакивая сломанную лапу, повизгивая от боли, похромал в сторону зимовья…
Напуганный всем происходящим Саян безостановочно лая, перебегал с места на место, держался поодаль от взбесившегося медведя напружинившись и вздыбив шерсть, не решаясь напасть на разъяренного хищника!
А Бурый, снова разозлившись, погнался за Саяном и тот, как мог уворачиваясь от преследователя, убежал вперед к «дому», к зимовью.
А на тропе осталось распростёртое окровавленное тело Охотника, с неестественно заломленными руками и раскинутыми в разные стороны ногами, Стволы отброшенного медведем ружья, торчали из сугроба неподалёку!

 Трагическая картинка: черная неподвижная фигура убитого зверем человека, на белом снегу, в круговерти неперестающей метели!
Медведь гнался за собаками до зимовья, а потом учуяв запах тёплого жилья и еды, вышиб, вырвал дверь и принялся поедать всё съестное, что было припасено охотником на длинный охотничий сезон.
Вломившись в зимовье, медведь, встав на дыбы, смёл мешки с крупами и мукой, с полок под потолком, на пол и стал пожирать всё без разбору, разорвав и рассыпав содержимое мешков и кульков по полу.
Потом, выскочив из зимовья, он нашарил, под крышей, мешок с пельменями и чавкая съел их.
Затем, выудив длинной лапой, оттуда же из под крыши, куски мороженой лосятины, съел и часть мяса…
И только набив брюхо, медведь немного успокоился, забрался вновь в зимовье, и впервые за всю зиму, устроившись в тепле, сытый и довольный кровавой местью, этому двуногому существу, задремал, вздрагивая и рыкая во сне, переживая, уже в воображении, схватку с ненавистным человеком и его собаками…

… Саян и раненный Кучум, оторвавшись от Бурого, сделав большой круг по тайге возвратились к мёртвому хозяину и увидев, что он неподвижен и уже остывает, завыли подняв головы к равнодушному, невидимому среди белых, снежных вихрей, небу.
Они долго ещё ждали и надеялись, что хозяин очнётся и вновь как обычно поведёт их в зимовье.
Ночью метель постепенно затихла, и ударил, как обычно бывает после снега, сильный мороз.
Пролежав всю ночь, рядом с телом хозяина, уже застывшего и полузанесённого снегом, Саян утром, вдруг обнаружил, что раненный медведем Кучум тоже ночью, уже умирая, в последнем усилии подполз к хозяину и, положив голову к нему на грудь, затих.
Саян, терзаемый одиночеством, страхом, голодом и морозом, уже при свете дня поднялся из лёжки, завыл скорбно и безнадежно, прощаясь с хозяином и Кучумом, а потом мерной рысью, огибая лесом страшное теперь зимовье, с заснувшим в нём медведем, побежал вдоль реки вниз по течению…
Вскоре он нашёл засыпанную снегом конную тропу, и по ней, уже никуда не сворачивая, затрусил в сторону деревни…
Тайга стояла вокруг притихшая, скованная морозом и только изредка с треском рвалась натянутая от холода на деревьях кора, и, шурша, осыпался подмороженный тяжёлый кристаллический снег, с еловых лап, прижимающихся к стволу поближе, словно сохраняя последнее тепло, в заледеневших деревьях…

 
Саян вернулся в деревню на третий день.
По пути он ночевал у знакомого зимовья, и чтобы утолить голод пытался ловить мышей, что ему не очень удавалось. И всё - таки несколько пойманных маленьких мышек помогли ему преодолеть эти длинные тоскливые километры возвращения и спасали от изнуряющего голода…
Жена охотника увидев отощавшего Саяна, всплеснула руками и тут же заплакала, а Саян, виляя хвостом, ластился к хозяйке, а потом вдруг начал выть, словно пытаясь рассказать ей что - то печальное, произошедшее в его жизни…

Встревоженная женщина, накинув платок на голову, пошла к младшему брату своего мужа, который работал учителем в начальной деревенской школе. Рассказывая о том, какой Саян вернулся тощий и испуганный, она заплакала вновь, предчувствуя трагедию, а брат Охотника пошёл в поссовет и рассказал всё секретарю деревенского совета.
Уже вечером, в школе собрались молодые и старые охотники оставшиеся в деревне, услышав его рассказ, засобирались в тайгу, спасать старшего брата учителя – Охотника.
Многие предполагали, что Охотник, или замёрз, где то провалившись в воду, или медведь напал, и последнее предположение считалось наиболее достоверным, потому что и Кучум тоже в деревню не возвратился…
Выехали на колёсном вездеходе, который на время попросили в лесничестве. Взяли с собой лайку – медвежатницу, Пестрю.
Это был крупный кобель с многочисленными шрамами на седеющей морде – следы собачьих драк во время течки деревенских собак.
Он был первый и самый свирепый драчун и даже задушил несколько молодых кобелей, рискнувших вступить с ним в драку…
Но вся деревня знала, что Пестря на берложной охоте ничего не боялся и свирепо лаял на медведя, буквально нос к носу уткнувшись в чело.
Хозяин этой лайки рассказывал, что между носом медведя и носом Пестри, в какой-то момент, было не больше спичечного коробка.
Эту историю знала теперь вся деревня и Пестря был всеобщим любимцем и гордостью деревенских детей и молодых охотников…

…Расстояние до зимовья, охотника преодолели на вездеходе за один день и уже в сумерках подъехали к занесённой снегом избушке.
Издали увидев, что двери зимовья открыты насте и кругом царит, разгром, охотники держа Пестрю на поводке, высадились из вездехода и когда увидели, что шерсть на загривке кобеля встала дыбом и он глухо заворчал нюхая воздух, поводя головой то влево то вправо, и неотрывно глядя в сторону зимовья, поняли, что медведь засел в зимовье.
Такие случаи и до того бывали на охоте - медведи шатавшиеся по тайге зимой, набредая на зимовья, иногда оставались там на всю зиму…

…Охотники шепотом посоветовались и младший брат погибшего – Учитель, известный на всю округу медвежатник, спустил собаку с поводка.
Пестря, взяв с места в карьер, понёсся к зимовью и вскочил внутрь, откуда раздалось его яростный лай и вскоре, взревел рассерженный, разбуженный собакой медведь.
Охотники, подбежав к домику, встали полукругом и приготовили карабины, ожидая появления медведя.
Было уже полутемно, и охотники, которых было четверо, нервничали.
- Уйти может – тихо предположил один из них, самый молодой, но Учитель промолчал и с напряжением ждал продолжения.
В зимовье начались громкий шум и возня! Лай.
Пестри превратился в какие-то яростные вопли и наконец, из домика вывалился Бурый и следом, вцепившийся в него Пестря…
«Стрелять осторожно! – уже не таясь, выкрикнул Учитель, и сам выстрелил, целя в грудь громадного, рассвирепевшего от нападения собаки, медведя. Затрещали выстрелы…
Уже смертельно раненный Бурый поднялся на дыбы, хотел броситься на ближнего охотника, который был от него метров в десяти, но Пестря, вцепился ему в заднюю лапу и медведю пришлось отмахиваться, отгонять смелого пса. Всё вновь завертелось, закрутилось вокруг…
Грохот выстрелов смешался с рявканьем злого медведя и лаем Пестри. Охотники уже каждый выстрел раз по пять, по шесть, но Бурый по прежнему был на ногах и то вскидывался на дыбы, пытаясь атаковать людей, то вновь, на четырёх лапах старался догнать уворачивающегося, ускользающего от когтей разъяренного медведя, Пестрю…
Наконец заметив, что зверь начал двигаться как - то неуверенно и неловко, учитель с карабином на изготовку подскочил к Бурому на несколько шагов и когда зверь всплыл очередной раз на дыбы, вскинув винтовку, дважды выстрелил в голову медведя…
И тот, словно сонный, повернулся вокруг своей оси, опадая громадным телом вниз и упал наконец на белый снег забрызганный кровью и клочками шерсти. Люди ещё долго не решались подойти, прикоснуться к медведю, а осатаневший от злости Пестря, вцепившись в заднюю лапу, пытался вырвать кусок мяса из неподвижного, умершего уже Бурого…
Наконец Учитель по дуге подошел к лежащему телу и держа карабин наизготовку, тронул тело мёртвого медведя кончиком валенка…
Медведь – шатун был мёртв…
И уже после, подошли остальные охотники, возбуждённо и невнятно обмениваясь впечатлениями: - Я стрелил первый раз и думал попал…
- А я выцелил в голову и только хотел нажать на курок, а он как броситься на Пестрю…
Только Учитель молчал и думал про себя, что брата, наверное этот медведь заломал, и от этого на душе становилось тоскливо и хотелось яростно двигаться, и стрелять раз за разом в безжизненное, неподвижно распластанное, громадное тело хищника…

… Темнота незаметно спустилась на тайгу и люди разведя большой костёр, стали обдирать, ещё тёплого медведя…
Работа была трудной, но опытный медвежатник, с помощью своих спутников делал это быстро и сосредоточенно, думая при этом тяжёлую думу представляя себе последние мгновения в жизни своего горячо любимого, старшего брата…
Он вспомнил, как его, ещё совсем мальчишку, брат брал с собой на глухариный ток, и у ночного костра прикрывал его своем ватником…
Тогда, с братом, он добыл первого, такого запомнившегося глухаря – петуха…
Учитель, иногда рассказывал, что этот успех на первой охоте, впоследствии возбудил в нём интерес к тайге, и природе вообще.
С той поры его заинтересовала биология и география.
Первая, - оттого, что помогала ему больше узнать о жизни животных, а вторая, -из вспыхнувшей страсти к походам и путешествиям.
Уходя в армию, уже закончив, биофак университета, он думал, что никогда не вернётся в родную деревню. Многие знакомые парни так и сделали.
И действительно, после службы, он уехал в Карелию, в другой конец большого Союза.
Потом жил несколько лет в Крыму, потом перебрался в Москву и уже оттуда вновь вернулся простым школьным учителем в родную деревню…

Где бы он ни жил, чем бы он ни занимался, ему постоянно снились просторы тайги, и ему там, вдали от дома, всегда не хватало ощущения спокойной уверенности в себе, что и делает нас по настоящему свободными, даже в неволе.
Везде он чувствовал себя гостем и вспоминал о родной деревне, как о своём единственном доме, где он был хозяином.
Женившись на москвичке, он, через некоторое время понял, что жизнь вместе, с избалованной и стремящейся к известности и славе женщиной, делает его не только несчастным, но и несвободным, не даёт жить осмысленно и просто.
Начались семейные ссоры, перераставшие в безобразные скандалы, с битьём посуды и истерическими слезами.
И вот, наконец, он осознал - счастье человеческое таится там, где и когда, нам было жить вольно и свободно, и потому, в конце концов, вернулся в Сибирь, в свой медвежий таёжный угол, а став учителем в местной школе, всё свободное время проводил в тайге.
И очень часто водил в таёжные походы своих учеников…
Может быть, благодаря такому Учителю, многие юноши и даже девушки в их деревне, уезжая в город и выучившись, возвращались домой, женились, заводили детей и в последствии, были рады такому выбору, часто приглашая его, Учителя в качестве крёстного отца…
А всё началось, как сейчас казалось Учителю, с того дня, когда старший брат - Охотник взял его с собой в лес, с ночёвкой на высоком берегу таёжной реки…

…Закончив свежевать зверя, немного прибрав в зимовье, растопили там печь и приставив оторванную медведем дверь ко входу, стали устраиваться на ночлег, подогнав поближе к избушке вездеход…
Медведь, перед тем как его неожиданно разбудил Пестря, дремал лёжа под нарами, соорудив себе из веточек и засохшей травы затащенным им в зимовье, подобие гнезда. В домике до сих пор остался крепкий запах дикого зверя…
При свете керосинки осмотрели Пестрю - он был в нескольких местах в крови, но это была медвежья кровь. Собака немного хромала на переднюю правую лапу, но скорее всего это был ушиб, как определил, ощупав собаку, Учитель - он в деревне был и за ветеринара тоже.
Все охотники старались прикоснуться, погладить собаку и угощали его кусочками медвежатины, которую Пестря, брезгливо сморщив нос некоторое время держал в зубах а потом бросал на снег…
Когда осмотрели медвежью тушу, то оказалось, что он весь был изранен, и даже непонятно было, как он двигался. Шея была прострелена в нескольких местах, и в туловище было не менее десяти ранений. Но так силён и огромен был этот медведь, что убить его смогли только те пули, что попали в голову после выстрелов Учителя…

Когда перед ужином выпили по первой, Учитель вдруг сказал:
- Завтра утром начнём искать тело брата – и все замолчали, представляя себе его состояние. Каждый из них понимал, что Охотника, скорее, всего, уже нет в живых…
Утром поднялись затемно, мрачные и молчаливые. За завтраком выпили по рюмочке, негласно поминая погибшего Охотника и уже потом засобирались на поиски.
Договорились, что разойдутся в разные стороны и если найдут тело или то, что от него осталось, то дважды выстрелят в воздух. Пестрю закрыли в вездеходе и он жалобно скулил и подвывал, просясь на воздух…
Учитель ушёл в тайгу раньше всех, и не успел ещё последний охотник отойти от зимовья, как раздался его совсем близкий двойной выстрел…
Когда подошли к тому месту, где медведь заломал Охотника, Учитель копал снег в нескольких метрах от тропы, добывая из снега остатки разорванного и замерзшего уже человеческого тела…
У дерева стояло прислоненное к стволу, заснеженное ружьё Охотника…
Медведь, несколько раз за это время, приходил к убитому им охотнику и фыркая, выкапывал тело и съел его больше чем наполовину, оставив нетронутой только голову и обглоданные кости ног.
После того, как он насыщался, зверь стаскивал окровавленные остатки в кучу и заваливал ветками и снегом.
По этому снежному бугру и по пятнам крови на белом, Учитель и обнаружил эту снежную могилу, в которой покоился его любимый старший брат…
Так закончилась трагическая история противостояния человека и медведя, в которой Охотнику пришлось отвечать за грехи других, и в которой убийца человека, медведь Бурый, был наказан согласно человеческим законам…


…Наступили январские морозы.
Снег с утра, «сеял» мелкой крупкой на покрытую сугробами землю, и холодное, мутно-красное солнце пробивалось сквозь, серую морозную пелену только к полудню, чтобы через несколько часов, незаметно исчезнуть, погрузиться в серую мглу.
Всё живое старалось сохранять частички живоносного тепла, как можно дольше не вставало из лёжек, выходя из укрытий, только для того чтобы напитаться и вновь залечь где-нибудь в малозаметном убежище…
Волчья стая может быть одно из немногих сообществ в тайге, в это время вынуждена была передвигаться в поисках пищи, укарауливая свои жертвы на кормёжках и переходах на лёжки…

…Волчица открыла глаза от непонятного звука. Только чуть позже она поняла, что её разбудило повизгивание во сне молодых, голодных и усталых волков. Оглядев окрестности своими серо – жёлтыми, немигающими глазами, она нехотя поднялась, вытягивая по очереди далеко назад, лапы и растягивая все мышцы, проверяя их готовность к работе.
Потом, покрутившись около кустика, прожгла мочой в снегу жёлтую дырочку и сильно, задними же лапами, сгребла снег с поверхности, отбрасывая его далеко назад.
Матёрый тоже приподнял голову огляделся и поднявшись проделал тот же «утренний» ритуал, заменяющий волкам зарядку и мытье, и чистку зубов. Молодые волки проснувшись с неохотой вставали, зевали во всю пасть, осматривались…

… Волчья стая пришла в новые для них места потому, что эти леса уже около года пустовали, после гибели последних членов волчьей стаи издавна селившихся здесь. Последними её членами были Черныш и Палевая…
Волчица вела стаю в Соколий Мох, с опаской. Каждый волк со дня своего рождения знал, не только из личного опыта, но из опыта биовида, что захват чужих территорий всегда связан с братоубийственной войной…
Волчица остановилась на краю большого болота, и вслед за ней остановились семь её спутников. Волчица долго принюхивалась, вглядываясь в серый окоём невидимого морозного горизонта, неразличимого в морозной дымке, укутывавшей холодные заснеженные пространства.
Наконец, она, решившись, медленно тронулась, перешла на походную рысь и вслед поспешили и Матёрый и молодые волки, которые делали всё исходя из закона подражания, державший волчий род в постоянном движении, но по определённым правилам.
Всегда время начала похода и маршрут движения определял самый знающий, а ответственность за ошибочные решения, всегда делили все члены стаи.
Чаще всего, жертвами таких невольных ошибок «старших», становились именно они, молодые волки.
Может быть поэтому, молодых в стае всегда было много больше, чем тех, кто принимал решения – именно они были главными исполнителями и носителями волчьих законов…
… Перейдя болото без приключений, волки вошли в молодой сосняк занесённый жёстким вымороженным снегом, по утрамбованному зимним ветром наддуву, где стая и решила залечь на днёвку.
Войдя в середину густого сосняка волчица остановилась и покрутившись на одном месте, легла со вздохом и рядом стали устраиваться другие волки. Матёрый, отличавшийся размерами и большой серой гривой свисающей с плеч, лёг на небольшом возвышении и пока молодые устраивались, подняв голову, наблюдал за окрестностями.
Задремал он последним, и поэтому слышал далёкое стрекотанье сорок, где - то за пределами видимости, за сосняком, у подножия пологого холма, поднимавшегося над болотиной…

…Мать Сама, взрослая лосиха после ухода быка – повелителя, чувствуя в себе нарастающую тяжесть новой жизни, держалась теперь на берегу Сокольего Моха, в пологих распадках, поднимающихся к водоразделу и заросших ельниками и молодым осинником…
Днём она отдыхала, делая свои лёжки в середине выгоревшего прошлой весной просматривавшегося и прослушивающегося насквозь белоствольного березняка, на фоне которого, даже пробежавшая белка видна была метров за двести.
Ночами она ходила кормиться в осинники, с одной стороны ограниченные тёмными почти непроходимыми густыми ельниками, а с другой большой наледью, нараставшей каждую зиму, в устье неширокой таёжной речки Амнунды.
Наледь занимала к концу зимы несколько квадратных километров и заливала подвижными льдами, всю широкую плоскую долину. Наледь нарастала за каждый зимний день по несколько сантиметров вверх и вширь. После первых же сильных морозов прохватывающих речку до самого дна, вода выдавленная на поверхность, через какое-то время застывала новыми и новыми слоями и постепенно, ледовое поле увеличивалось многократно…
В этот день лосиха поднялась из лёжки пораньше предчувствуя непогоду и пошла в осинники напрямую, по изученной уже дороге.
Пройдя мелкий распадок, заросший засыпанными белым снегом невысокими кустами голубики, лосиха поднялась по склону с южной солнечной стороны и войдя в осинник стала жевать ветки и вершинки деревьев, ломая их своим тяжёлым телом.
Она находила на деревце промёрзшее до сердцевины и в определённый момент мёрзлая, утратившая гибкость древесина с хрустом раскалывалась – расщеплялась, деревце сламывалось и лосиха, уже спокойно, не поднимая голову высоко вверх, объедала молодые веточки и побеги, размеренно перемалывая сильными челюстями и крупными плоскими зубами, кору и льдистую древесину в сочную аппетитную и питательную массу…
Проведя в осинниках несколько часов, лосиха, ближе к рассвету, не торопясь, с раздувшимся от съеденного брюхом, перешла в березняк и легла там за большой упавшей от ветровала берёзой.
Ночь заканчивалась и на востоке появилась едва заметная сине – серая чёрточка рассвета.
Ледяной ветер тянул с севера и переметал снежную поверхность длинными косицами, с шуршание пробегавшим по промороженному насту.
Вокруг расстилалась лесистая, белая, промёрзшая и продуваемая зимняя пустыня, с пятнами темно-хвойных сосняков и просматриваемыми далеко вперёд, осинниками…

…Волки поднялись из лёжек в начале ночи, голодные и злые.
Молодые принялись грызться между собой за место в пешем строю стаи и только когда Матёрый кинулся на одного из них и ударив грудью, куснул за зад, грызня прекратилась и все заняли свои места.
Он, на сей раз встал впереди и повёл стаю, а замыкающей шла волчица…
Так они делали всегда, когда спешили на охоту - Матёрый был самым крупным и сильным волком в стае и от его проворства, слуха и чутья, во многом зависела их удача.
Стая шла по привычному уже маршруту, который повторялся один раз в пять – шесть дней.
Минуя большие болота и запустевшие, полузаросшие кустарником поля, волки шли опушками, по краю болотистых речных долин, и делали это привычно упорно, как нечто знакомое, не требующее ни риска, ни обдумывания и выбора - природа сделала их рационалистами.
Никакой фантазии, только опробованная и затверженная веками привычка - все копытные ложатся на днёвку где-нибудь на границе леса и поля. Отсюда уходят кормиться. Сюда приходят на днёвку…
Тут и надо было их искать…
Всю ночь серые разбойники легкой неизменяемой рысью, прочёсывали окрестности Сокольего Моха.
Под утро уже, Матёрый, вдруг в предрассветной мгле заметил крупные следы, и тут же учуял, запах лося прошедшего здесь совсем недавно…
На какое-то время стая остановилась и Матёрый, на махах сделав проверочный круг, галопом помчался по следу, хватая знакомый запах широко раздутыми ноздрями.
Волки рассыпавшись цепью, скакали чуть позади, иногда меняясь местами следовали вдоль строчки следов -лосиха шла на лёжку зигзагами, не торопясь…

Она только – только первый раз задремала, удобно устроившись в неглубокой ямке засыпанной мягким снегом, когда, недалеко, берёзовая кора на стволе лопнула от мороза и раздался громкий хлопок – выстрел.
Лосиха подняла голову осмотрелась и вдруг, вдалеке, в редеющей рассветной мгле, заметила мелькающие серые тени…
Мгновенно вскочив на ноги, она прыгнула с места и застучав копытами, пробивая глубокий снег до земли, понеслась вперёд и в сторону наледи.
Ей казалось, что на твёрдом она может выиграть эту гонку.
Но волки только этого и ждали!
Словно слаженная, тренированная команда, они на скаку развернулись, отрезая для лосихи путь к темнеющему на горизонте ельнику. Волки были голодны и потому легки, злы и проворны.
Расстояние между лосихой и стаей с каждой минутой сокращалось.
Выскочив на край широкой наледи, где - то посередине парящей незамерзшей ещё водой, лосиха оглянулась и увидела, что волки уже близко.
Всхрапнув, тяжёлый чёрно - мохнатый высоконогий зверь, повернул и помчался на галопе пятиметровыми прыжками по заснеженному закрайку ледяного поля, в сторону густого леса, на пологом склоне приречного холма.
Но Вожак с его длинными сильными лапами бежал чуть быстрее, опережая остальных волков.
Он вырвался вперёд и неумолимо настигал лосиху, часто - часто отталкиваясь на прыжках и выпуская воздух из лёгких с каждым напряжением всех мышц, со звуком напоминающим не - то короткое взлаивание, не - то короткий рык…
Наконец, Матёрый настиг лосиху и в молниеносном броске, вцепился мёртвой хваткой за заднюю ногу жертвы и упираясь всеми четырьмя лапами, стал притормаживать её бег.
Лосиха, сделав неимоверное усилие, сбросила Матёрого на лёд, и чуть повернув в сторону леса, пятная белый снег кровью из разодранной ноги.
Однако тут же, на неё налетела волчица и высоко выпрыгнув, вцепилась в морду, вцепившись за нижнюю челюсть.
Мотнув головой, сильная лосиха сбросила и её, но скорость бега уже была утеряна и Матёрый, выпрыгнув во второй раз, вонзил зубы в незащищённый бок, а подоспевшие молодые навалились скопом, запрыгивали даже на спину лосихи, царапаясь когтями лап, стараясь удержаться наверху и клацая мощными челюстями, хватали за загривок.
Лосиха, теряя равновесие, ещё какое то время отбивалась, то, поскальзываясь и падая, то, вновь поднимаясь на ноги…
Через несколько минут смертельной схватки, лосиха с выпученными от страха и ярости налитыми кровью глазами, взвилась на дыбы и вдруг, словно подкошенная рухнула на лёд. Матёрый перекусил ей сухожилия на задней ноге…
И словно пружина, какая лопнула внутри лосихи, и она прекратила борьбу, а волки налетели всей стаей и с хриплым рычанием принялись её добивать.
Матёрый, в этой свалке, подобрался к горлу лосихи и мощной хваткой располосовал шею, прокусив толстую кожу снизу, и кровь хлынула горячим потоком на покрытый слоем изморози заснеженный лёд и лосиха сдалась.
Глаза её помутнели, силы постепенно оставили её большое тело и волчица напрягшись, клацнула челюстями, привычно вспорола брюхо, из которого на лёд вывалились, горячие ещё, внутренности.
Лосиха слабо задёргалась, голова её с застывшими глазами упала на снег и она умерла, прожив отведённый природой срок…

…Волки отъедались за несколько голодных дней - они рвали, кромсали тёплое ещё тело острыми зубами, лакали кровь, и Матёрый, выдрав из брюха лосихи, нарождающийся, но так и не появившейся на свет комочек жизни, съел зародыш лосёнка, у которого уже можно было различить маленькую головку и длинные нескладные ножки…
Отяжелевший, с отвисшим от съеденного мяса брюхом, измазанный кровью, которую он то и дело слизывал с шерсти, Матёрый рыкнул победительно и волчья стая, последовала за ним на днёвку, в прибрежные заросли ивняка…

…В морозы, Сам «стоял» в небольшом осиннике, окружённом чистым сосновым бором, который был пуст всю зиму и только иногда, глухари, у которых в бору было токовище, залетали сюда в солнечные дни, и кормились хвоей, сидя на величественных, могучих соснах, вершины которых видны были далеко вокруг.
Последние две недели, когда температура на рассвете подкатывала к минус сорока, он и кормился тут, среди объеденных обломанных вершинок, и ложился на днёвку, на холодный и промороженный, до твердости песчаного пляжа, снег.
Сам истоптал всё в осиннике, но волки, раза два, проходя буквально в километре от места его «стойбища» по сосняку, не встречали следов и потому, его не потревожили …
Наконец морозы закончились, и Сам перешёл в широкую болотистую долину реки Олхи и выходил кормиться по вечерам в широкую пойму, заросшую ивняком и кустами черёмухи.
А волки, каждый раз проходя по многокилометровому кругу, обследовали долину этой реки, и неожиданно натолкнувшись на следы Сама оживились.
Пока волки топтались на месте, волчица галопом сделала проверочный круг, определила направление хода лося и вся стая тронулась за нею…

Сам привыкший к одиночеству придерживался одного и того же режима.
Уходя с кормёжки под утро, он, пройдя по твёрдому, заледеневшему болоту, перед заходом на лёжку на островок, возвышающийся над плоской болотиной, делал полу петлю и ложился на бугре, с хорошим обзором местности.
По берегу болота, стояли темно-зеленые сосняки, а дальше и чуть выше, располагались старые колхозные покосы, с двумя сеновалами, посередине пологого чистого склона.
Ещё дальше, за нечастым смешанным лесом, выросшим на месте бывших вырубок, совсем недавно, люди из большого, дымно – серого города стали строить раскорчевав лес, маленькие домики, в которых жили только с весны до осени.
А на небольших участках земли прирезанных к домикам, они выращивали овощи, ягодные кусты и даже цветы.
Заезжали люди сюда на ежедневном автобусе, который следовал по грунтовой дороге до конечной остановки и высадив пассажиров разворачивался, забирал отъезжающих и гнал на железнодорожную станцию, километрах в двадцати от садоводства.
Зимой домики и огородики засыпало, заносило снегом и из ближнего леса, в огороды, часто наведывались крупные зайцы – русаки, погрызть капустные кочерыжки и заночевать в безопасности, под поленницей сухих дров, на краю занесённого снегом участка…
Дикие звери естественно опасались человеческого поселения, а волки обходили его стороной…
Солнце после обеда спряталось за тучи и подул сильный ветер, раскачивая одиночные сосны, поднимая снежную позёмку на открытых местах.
Снег, казалось живыми струйками перетекал с места на место, заравнивая ямки и ложбинки, делая высокие сглаженные сверху наддувы, немного напоминающие застывшие волны...

…Пожилой человек жил в садоводстве уже второю неделю.
В городе было полутёмно и грязно, и потому пенсионер, воспользовавшись свободной от домашних работ неделей, переехал на дачу, в домик, который сам же выстроил незадолго до этого, два года по бревнышку собирая сруб, устанавливая крышу, обживая шести-сотковый огородишко.
Он давно был на пенсии и овдовев, стал тяготиться городской суетой и тяжёлым одиночеством среди множества людей, которые не только не знают друг друга, но и знать не хотят - обычный для города уровень человеческих отношений…
От этого и появляется, ощущение безнадежности и горечи.
Поэтому, переехав в пустынное безлюдное садоводство, он втянувшись в размеренно спокойную жизнь, привыкнув к тишине, начинал делать что -то по хозяйству, не сообразуясь со временем, а часто и не обращая на него внимания.
Часов человек не имел и потому, жил по солнцу - вставал после сна, когда высыпался и ложился, когда глаза начинали слипаться от повышенного потребления кислорода в чистом воздухе наступивших сумерек…
В тот день, после полудня, он потеплее оделся и взяв с собой лёгкий топорик, вышел за окраину садоводства, чтобы нарубить длинных осиновых слег, для ограждения своего участка…
Войдя в осинник, проваливаясь в снег по колено, оглядевшись, выбрал несколько ровных стройных осинок, и размеренно тюкая топором, стал рубить их, аккуратно обтоптав снег вокруг, почти до земли...
От работы человек незаметно разогрелся и даже расстегнул ватник на верхние пуговицы.
Время клонилось к вечеру и из дальнего западного угла неба, двигались, становясь, всё плотнее и плотнее, тёмные тучи. За широкой просекой, справа от осинника начинались невысокие сосняки с прогалинами небольших верховых болотин, откуда и дул противный холодный ветер, по разбойничьи посвистывая в тонких ветках зарослей…
Вдруг, в дальнем углу соснового лесочка, возникло какое - то движение и мелькая среди деревьев, появился чёрный силуэт лося, галопом скачущего в сторону человека.
Садовод не поверил своим глазам и даже встряхнул головой – не мерещится ли?

…Сам, как обычно, после кормёжки на рассвете пришёл на островок среди болота, прилёг на снег и задремал. Облежавшись к полудню, он заснул надолго и проснулся внезапно, словно его кто толкнул.
Открыв глаза, Сам увидел вдалеке, на краю снежной поляны, бегущих цепочкой волков…
Вскочив, Сам бросился резво скакать сквозь колючие заросли боярышника и спустившись на болотину, свернул влево и пробежав по сосняку, начал по диагонали преодолевать покосы...
…Волки уже дважды пересекали утренний лосиный след, и сбившись поплотнее, сократив расстояние между идущими, прибавили рыси.
Вожак выдвинулся вперёд и на ходу, подняв голову, всматривался в заснеженный лес.
Издалека заметив в болоте невысокий островок кустарников, передний волк чуть свернул в его сторону.
Уже приближаясь к месту лосиной лёжки, волки почуяли свежий запах зверя и перешли на галоп. Огибая островок, Вожак прихватил парной ещё запах и вскоре наткнулся на следы, скачущего в панике, лося.
Сделав размашистый проверочный полукруг, Вожак определился с направлением и поскакал в сторону сосняка. Стая устремилась за ним…

Лось на галопе разогрелся, из ноздрей его вырывались струйки беловатого горячего дыхания, и он ровно и мерно прыгал, отмеряя прыжок за прыжком расстояния по три-четыре метра длинной.
На прыжках, задние его копыта выходили чуть за линию сдвоенных передних и в глубоком снегу отпечатывалась треугольная ямка. И эти ямки отмечали ровно загибающейся чуть влево линию его бега.
Стая, растянувшись, галопом неслась вдоль лосиного, «горячего» ещё следа и впереди, как обычно на охоте был Матёрый.
Казалось он не спешил, но расстояние между волками и Самом постепенно сокращалось, а выскочив на край широкой покосной поляны, волки заметили на противоположной стороне леса, мелькающий вдалеке силуэт лося и прибавили ходу.
Сам тоже увидел гнавшихся за ним волков и потому, чуть повернув, по ложбинке, полной рыхлого глубокого снега, поскакал напрямик, вперёд, надеясь только на свои длинные сильные ноги…
Волки через какое - то время, поднявшись в ложбинку, попали в этот глубокий снег, сбавили скорость прыжков и стали уставать.
Матёрый высунув красный длинный язык сквозь белые, оскаливающиеся при каждом прыжке зубы, ощущая возрастающую усталость, свернул чуть в гору и выскочил на гребень, с которого сильные ветра сдули снег в ложбинку. Бежать стало намного легче и к тому же в прогалы леса, метрах в трёхстах впереди, чуть справа и внизу, то и дело мелькал силуэт лося.
Расстояние между жертвой и хищниками неумолимо, хотя и медленно сокращалось.
И тут раздувающиеся ноздри Сама уловили в морозном воздухе запах печного дыма и услышал где - то далеко впереди, тюканье топора по дереву.
Сам, не раздумывая, свернул в ту сторону и из последних сил наддал ходу. Он тоже устал и дышал тяжело.
Холодный белый иней от застывающего на морозе дыхания покрыл его горбоносую морду и часть шеи. Широкая грудь вздымалась и опадала на бегу, и он начал храпеть, с усилием втягивая воздух в лёгкие - каждый новый прыжок давался ему с трудом…

Уставший Вожак, а следом за ним и остальные волки, бежали молча, их дыхание от усталости тоже сделалось хриплым и неровным.
Однако расстояние между ними и лосем сократилось почти до ста шагов.
Их чуткий нос хватал такой манящий, сладковато тёплый запах разогретой бегом лосиной плоти, и молодые волки на бегу начинали яростно взвизгивать…
Не добегая до застывшего в неподвижности человека ста метров, лось перешел с галопа на мерную рысь и по чистому месту приблизился к осиннику, посреди которого, чернела человеческая фигура.
Подойдя к человеку шагов на двадцать, лось остановился и дрожа всем телом от страха и возбуждения, тяжело поводя крутыми боками при дыхании, всё время оглядывался.
Глянув туда, человек увидел волчью стаю во главе с крупным волком, Вожаком, вынырнувших из леса и при виде человека, внезапно остановившихся…
Волки, переминаясь с ноги на ногу, стояли на месте и словно ждали, что дальше будет делать человек…
А человек тоже испугался!
У него в домике, на стенке, висела заряженная картечью двустволка, но до домика было метров сто пятьдесят, а волки были всего шагах в восьмидесяти. Человек вдруг схватил срубленную осинку и замахав ею вдруг во весь голос закричал неожиданно для самого себя: - А вот я вас разбойников сейчас!
И замахал вокруг себя осинкой, как длинной дубинкой.
Лось, прядая ушами от страха и перебирая ногами, остался на месте, а волки услышав долетевший до них сердитый человеческий голос и увидев вертящуюся по кругу дубинку, прянули назад и один за другим исчезли в сосняке.
Лось, блестя крупными на выкате глазами и чуть похрапывая, сделал насколько шагов в сторону виднеющегося за леском человеческого жилья, но к человеку не приблизился и обойдя его по короткой дуге, пошёл шагом, тяжело дыша и оглядываясь на дальний лес.
Человек подождал, пока лось прошел через перелесок разделяющий просеку и дачи, и тоже стал возвращаться к своему домику, оглядываясь и удивляясь такому страшному и драматичному проявлению дикой природы, в такой непосредственной близости от человеческого жилья.
«Обычно человек, не только этого не видит, но и не хочет видеть,- рассуждал он про себя - чтобы самому спокойно спать и жить рядом с природой, чтобы не бояться свободы дикой природы, которая чревата выбором, ошибками и ответственностью за сделанное. А за ошибки в природе всегда приходится платить смертью!»

Сам, выйдя на невидимую границу человеческого поселения, не переступая её, но достаточно близко к ней держась, прошёл до дальнего угла пустынного посёлка и остановившись оглянулся на дальний лес, понюхал воздух и так же не торопясь ушёл в молодой ельник из которого, кое-где торчали вершины высоких берёз.
Перейдя полузаросшую лесовозную дорогу, Сам, почувствовал себя в безопасности и пройдя ещё какое-то расстояние по болотистым зарослям, лёг отдыхать.
Он долго ещё, уже лёжа осматривался и нюхал воздух, а потом, положив голову на снег плотно свернувшись в полукруг, смежил веки - здесь, неподалеку от человеческого жилья он был почти в безопасности!

…Ветреные сумерки спустились на заснеженную, промороженную землю.
После неудачной погони, пройдя еще какое-то время, волки остановились на границе леса и покосов и легли.
Матёрый, голодный и потому раздражительно злой, долго устраивался, как обычно на возвышенности и затем лёг, но полежав какое - то время поднялся и выйдя на край поляны, поднял голову и глядя на появившуюся, мелькающую в тучах полную луну, вдруг завыл басисто и зло, изливая звуками, своё разочарование и тоску, свою усталость от морозной, тяжёлой многоснежно – длинной, полуголодной зимы…
Волчица при звуках голоса матёрого вскочила внезапно потревоженная, и через мгновение подхватила «песню» на самой пессимистичной ноте, но голосом более высоким и гнусавым.
Молодые волки возбудившись, окружили старших волков и «запели», словно предупреждая и запугивая одновременно всё и всех вокруг.
«Мы здесь – говорили их объединенные общим настроением голода и безысходности, голоса - бойтесь нас и трепещите. Мы не оставим в живых никого, кто не сможет убежать, скрыться, спастись от нас»
Их свирепыми безжалостными голосами, природа предупреждала всё живое вокруг – волки здесь и бойтесь замешкаться или думать, что вы сильны и в безопасности!
От острых волчьих клыков и сильных челюстей может спасти только скорость ног, сила лёгких, и острое зрение, слух, обоняние, которые все должны держать в полной готовности и тренированности…

…Волки долго ещё изливали небу и луне свою жалобу, но постепенно успокоились, и когда лёг Матёрый, обтоптавшись и прикрыв пушистым хвостом мочку влажного носа, улеглись и остальные волки…
Задолго до рассвета, голодная стая поднялась из лёжек и ведомая волчицей вновь устремилась в поход – поиск.
Пройдя по высокому правому берегу реки Олхи, стая словно ожившая цепочка, плавно изгибаясь, повернула вправо на речной извилине, а потом поднявшись на крутой перешеек, перевалила в другой приток, и пошла по поднимающемуся полого гребню, обследуя вершины, приходящих слева распадков.
Распадки были завалены глубоким снегом, который совсем не трогал ветер, не могущий пробиться сквозь чащу, стволов и кустарников.
Подойдя к небольшой, почти круглой маряне, поднимавшейся от ручья к самому гребню по всей высоте склона, стая, в редеющей темноте разделилась и цепочка распалась.
Молодые волки во главе с Матёрым свернули вниз, и по границе леса не выходя на маряну, сошли в неширокую, покрытую наледью долинку ручья.
Волчица пошла по гребню, тоже по границе между лесом и луговиной…
Сверху в полутьме сумерек, она, вдруг увидела силуэт крупного оленя с раскидистыми рогами, щиплющему засохшую травку, торчащую из мёрзлого склона.
Ветер, на этом месте, уносил снег с поверхности в окраинные чащи и потому, Рогач, старый олень-изюбр, кормился тут почти каждую ночь.
А сейчас он собрался уходить в непролазные заросли противоположного склона, где его не могли найти а тем более догнать волки, чей вой он слышал сегодня издалека в начале ночи, но замешкался на несколько минут и это стало его роковой ошибкой!
Он прожил в этих местах с осени, и казалось, что ему здесь ничто не угрожает. После случая с человеческой петлей, он стал осторожнее, держался днём в непролазных чащах, а ночами выходил кормиться на окрестные открытые маряны.

И сегодня, для него, всё было как всегда – кругом тихо и спокойно.
И тут, внезапно, олень услышав шорох на гребне склона, поднял голову и увидел серое пятно, мелькающее в кустах.
Олень замер, убедился, что это волк и проследив, как серая одиночная тень направляется в его сторону, полный сил и уверенности в себе, начал свой бег с ровной рыси, пересекая маряну по диагонали и вниз, направляясь к ручью за которым, на крутом каменистом склоне заваленном валежником и снегом, никакие волки не могли его догнать, или даже просто приблизиться.
Он так был уверен в себе, что вместо того, чтобы галопом рвануть в сторону ближайшего многоснежного леса и там искать спасения, мерной рысью стал спускаться в долинку.
Однако Волчица, не скрывалась и не кралась к Рогачу. Она перешел в небыстрый галоп, держась, всё время немного выше того места по которому скакал, набравший скорость, олень…
Услышав стук копыт Рогача по мёрзлой земле на маряне, Матёрый, уже снизу, из долинки, определив местоположение и направление бега изюбра, помчался на перехват, стараясь встретить Рогача ещё на берегу наледи, залитой бесснежным гладким крепким льдом.
И это ему удалось...

Стая чуть приотстала, но поспешала изо всех сил и к тому же,
Рогач понял грозящий ему, коварный волчий замысел слишком поздно.
Выскочив на лёд, оторвавшись от волчицы почти на сто метров, он вдруг увидел, что слева, вдоль наледи, уже в десяти шагах от него, скачет крупный гривастый волк и за его спиной мелькают ещё и ещё серые тени.
Уже несколько раз сильные ноги уносили Рогача, спасали ему жизнь в смертельной скачке преследовании, но в этот раз всё было иначе!
Пытаясь уйти, от летящего на него Матёрого, он попробовал поменять направление, повернуть чуть вперёд и вправо, но копыта проскользнули по бесснежному льду, олень на мгновение потерял равновесие и его зад чуть занесло…
Тут же Гривастый сделал длинный прыжок и успел вцепиться мёртвой хваткой в заднюю ногу, чуть повыше копыта. Олень ударил другой ногой, Матёрого и тот с воем покатился на лёд, но этой секундной задержки хватило двум молодым волкам, вцепиться клыками за ноги, а подоспевшая волчица, тоже в прыжке вонзила зубы в отяжелевшее после кормёжки брюхо оленя и прокусила его толстую кожу, разорвала брюшину в том месте, где слой и плотность густого зимнего меха была меньше.
Рогач ещё успел боднуть одного зазевавшегося неловкого молодого волка и тот, отлетел в сторону, проткнутый чуть ли не насквозь отполированными острыми отростками левого рога…

Но тут, на Рогача, разогнавшись в два прыжка, кинулся полу оглушённый, озлившийся Матёрый.
Он вцепился клыками в морду оленя и повис на ней всей своей шестидесятикилограммовой тяжестью, а волчица, перехватившись, острыми как бритва клыками располосовала толстую кожу подбрюшья и в образовавшуюся рваную рану хлынула кровь, и вывалились кишки.
Остальные волки, почуяв кровь, набросились на оленя, и он, последним усилием сильного тела поднялся на ноги, таща на себе сразу несколько волков!
Но через мгновение, сделав несколько неуверенных шагов, хрипя и шатаясь, рухнул на окровавленный скользкий лёд.
Матёрый всадив клыки в шею под нижней челюстью Рогача, перекусил воротную вену - при падении, олень сломал рог и потому, голова его упала одной стороной на холодный лёд, а вверх торчал метровой длинны второй рог с семью отростками.
Можно было бы сказать, что самого сильного оленя в округе погубила переоценка своих сил, потому что он, с самого начала мог помчаться как вихрь, напрямую к густому лесу и тем самым избежать ловушки устроенной волками
Но таковы, жестокие и беспощадные законы дикой природы.
Извечное соперничество хищников и их жертв, всегда заканчивается гибелью жертвы, хотя на этой охоте нередко гибнут и те, кому природа предназначила роль убийцы.
Так было и с убитым в схватке с оленем молодым волком - он не поостерегся и погиб от удара рогом, который защищаясь, нанесла уже полумертвая жертва!

…В стае теперь осталось шесть волков - два самца и четыре самки и оставшиеся в живых, даже не поглядели в сторону убитого волка и набросились со всей яростью двухсуточного голода на убитого Рогача…
Почти до восхода солнца, волки драли и кромсали старого оленя, дырявили его шкуру, выдирая из мёртвого, но ещё тёплого тела внутренности и куски мяса, а вырвав, оттаскивали в сторону лакая и слизывая выливающуюся на лёд, кровь…
Лишь насытившись и отяжелев от съеденного мяса, волки отошли совсем недалеко от своей жертвы, и легли в прибрежном ельнике на днёвку…
Под утро вымороженный из воздуха, иней присыпал, прикрыл ледяную поверхность со следами кровавой ночной схватки, и издалека, на белом был виден только торчащий вверх крупный олений рог и обрывки коричнево – шоколадного меха, разбросанного вокруг полу объеденного оленьего костяка…

…Приближалась пора волчьих свадеб!
Волки становилась все злее и всё нетерпеливей.
В одну из тёмных и вьюжных февральских ночей стая очень близко подошла в снежной круговерти к полузаброшенной деревне на берегу реки Олхи, где - то в её среднем течении.
Остановившись за ветром, волки топтались на месте, чуя запах тепла и даже соблазнительный аромат зимнего овечьего хлева.
Дома на невысоком берегу стояли тёмными привидениями, то возникая среди снежных смерчей, то пропадая за этими вихрями, находящимися в «вечном» движении.
Молодая, любопытная волчица, отделившись от стаи, поднялась, на береговой откос и осторожно, с остановками приблизилась к крайнему дому, стоящему чуть на отшибе и ближе всего к реке.
За пределами ограды, на невысоком обрыве стояла отдельно от остальных строений банька, к которой примыкала собачья конура, где спал, спасаясь от непогоды, чёрный, кудлатый пес Загря.
Он дремал, как всегда свернувшись клубком в тесном собачьем домике, под вой и свист снежной вьюги, вспоминая свой вчерашний дневной поход в большую деревню Федосово, стоящую километрах в пяти ниже по течению, на стрелке сливающихся Олхи и Олы…

…Деревня большая, дворов в сто если не больше, с множеством собак в ней и одна из цепных собак – Вьюга, «потекла» и сорвавшись с цепи, бегая по улицам деревни, взбудоражила всё собачье «мужское» население.
Кобели со всех концов деревни, гурьбой следовали за легкомысленной Вьюгой, изредка вступая в короткие драки, когда самые крупные и сильные кобели принимались вдруг рвать кобелей поменьше.
После такой трёпки, отчаянно воя и визжа от боли и обиды, «неудачники» хромая отбегали в сторону.
Однако вскоре, пережив позор поражения, продолжали следовать за собачьей свадьбой, но в отдалении, сладострастно принюхиваясь к возбуждающему терпкому запаху, распространяемому вокруг вертлявой сучкой.
Самые крупные кобели – их было всегда не мене двух, бежали за Вьюгой с разных сторон и старались не смотреть друг на друга, иногда сблизившись глухо ворчали, глядя при этом в сторону и обнажая белые клыки.
Они, «силачи» собачьей компании, откладывали выяснение отношений на потом, удовлетворяясь ролями самых обнадёженных претендентов на благосклонность кокетки Вьюги…

Загря появился неожиданно.
Он был почти в полтора раза крупнее самого большого из кобелей и без разговоров пристроился на ближнее к Вьюге, место.
Рыжий старый кобель с полу разорванным в одной из подобных «свадеб» ухом, решившись, даже очень неожиданно для себя самого, рыкнув, кинулся в драку.
Но Загря перехватил его бросок и увернувшись, вцепился в плечо Рыжего, а потом вонзив клыки в бок и длинно располосовал кожу. Яростный рык Рыжего, в этой суматохе и смешавшемся в общем гомоне рычании и лае, сменился пронзительным визгом боли и страха.
Теперь Рыжий уже жалел, что так опрометчиво кинулся в драку, но было поздно – Загря, оседлав его сверху, драл старого пса кусая за голову и плечи.
На боку побеждённого кобеля, широкой полосой появилась на намокшей шерсти, и густая кровь из раны, капала большими каплями на заснеженную землю. На белом снегу, красная кровь была особенно заметна!
Через время Рыжий всё-таки вырвался из под Загри и с жалобными воплями бросился убегать, а все остальные кобели - большие и маленькие, «чуть отдали назад».
Победитель Загря, приблизившись к игривой Вьюге, бесцеремонно обнюхал её зад, на что она ответила робкими увёртками и взлаиванием, на которые Загря и внимания на обратил.
Он овладел ею, как ненасытный и свирепый победитель собачьего «рыцарского» турнира и она, не сопротивляясь сдалась.
Победитель сполна получил все, на что он рассчитывал - «свадьба» закончилась и превратилась в бракосочетание.
«Зрители» неохотно, но постепенно разбежались, оставив счастливых любовников, наедине друг с другом…
Вот эти сладостные минуты триумфа и вспоминал Загря, лёжа у себя в конуре…

… Вдруг, ему показалось, что порыв воздуха принёс в его конуру незнакомый тревожно-опасный запах.
Загря, очнувшись от грёз, выскочил из конуры и увидел в порывах белой метели неясный силуэт, мелькнувший в стороне реки и он, опрометчиво бросился в ту сторону, в надежде выяснить происхождение тени.
Загря на прыжках спустился на заснеженный лёд реки и вдруг, вынырнув из темноты откуда-то сбоку на него налетел Матёрый и ударив грудью, свалил собаку и вцепился ей в глотку, под челюстью.
Молодая волчица, спровоцировавшая Загрю, подскочив, впилась ему в зад, в самое уязвимое кобелиное место и одной хваткой, словно ножом отрезала, вырвала кусок плоти.
Загря взвизгнул от боли, а подоспевшая старая волчица, с хрустом перекусила ему заднюю ногу…
Матёрый перехватился и вырвал из бока Загри кусок шерсти вместе с перекушенными рёбрами.
Через минуту Загря был мертв и волки, растерзали его на куски.
А кругом, всё так же выла вьюга, кружились в неостановимом танце снежинки и сквозь летящий, падающий снег, на высоком речном берегу, проглядывали тёмные, молчаливые силуэты деревенских домов…

Через две недели началась течка у старой волчицы, и стая словно взбесилась, а Матёрый всюду следовавший за волчицей вдруг учуял, что и молодая волчица тоже запахла этим страстно – волнующим запахом и стал свирепо скалиться на молодого волка, который его боялся, и при приближении Вожака, постоянно отбегал в сторону от волчицы.
Но стоило Матёрому отвлечься или вернуться к старой волчице, как молодой вновь приближался к своей сестре и начинал беззастенчиво вынюхивать у неё под хвостом.
Стая почти забыла о еде и волки постоянно хватали снег пастью, утоляя томящую их жажду, и нередко между молодыми волками возникали короткие стычки.
Наконец случилась первая трагедия.
В какой-то момент молодой волк замешкался рядом с волчицей и Вожак внезапно бросился на него с коротким рыком!
Молодой отчаянно сопротивлялся, пытался вырваться из железных челюстей Матёрого. Стая окружила их и ждала развязки, переступая с лапы на лапу и изредка взлаивая, словно подбадривая этим дерущихся.
Волк – Вожак схватив молодого, глубоко прокусил клыками его шею и прижав к земле, постепенно сжимал челюсти.
Поверженный волк из последних сил держался, оставаясь ещё на задних выпрямленных ногах, но голова его лежала на земле придавленная тяжестью тела Вожака, и раненый волк, слабея начинал хрипеть и задыхаться…
Из горла поверженного соперника, пульсируя потекла темно-красная кровь и Вожак, вдруг перехватившись куснул молодого, полузадушенного волка за голову и выткнул верхним клыком глаз.
Побеждённый волк, начал негромко повизгивать, обливаясь кровью, склонился к земле, наконец обмяк, упал и тут же умер!
Вожак налитыми кровью глазами оглядел остальных волков и подойдя к молодой волчице, обнюхал её как живой трофей, доставшийся ему в жестокой схватке...

С этого момента началась вражда и ревность молодой волчицы к старой - молодость, красота и неодолимое жизнелюбие было на её стороне и она старалась во время переходов держаться ближе всех к Вожаку и при приближении старой волчицы клацала зубами и рычала, хотя напасть на неё пока не решалась.
Но и Вожак больше не подходил к старой, а ласково облизывал молодую и ждал своего момента и тут, старая волчица решила дать бой сопернице.
В момент, когда на рассвете после очередного ночного перехода, во время которого волки доели остатки от убитого ими несколько недель назад Рогача, стая ложилась на днёвку, Старая попыталась лечь к Вожаку чуть ближе, чем Молодая.
В этот момент, кинувшись на неё Молодая, несколько раз куснула её за лапы…
Старая отступила и Молодая удовлетворившись этим, гордо стояла рядом с Вожаком, когда вдруг, Старая внезапно прыгнула на неё, стараясь вонзить клыки в горло.
Но то ли усталые мышцы подвели её, то ли Молодая делая рассеянный и горделивый вид, ожидала этого нападения, но Старая промахнулась всего на несколько сантиметров.
Её потенциальная жертва, словно молния ударила оскаленными клыками в голову нападавшей, и потом дерущаяся пара, встав на дыбы и толкаясь передними лапами, бросками - выпадами кусая друг друга, какое - то время грызлись, стоя на задних.
Потом Молодая опустившись на передние лапы, сделала вид, что отступает, и когда её соперница бросилась в очередной раз вперёд, перехватила Старую в прыжке, вцепилась в незащищённое горло, повалила её и стала душить, глухо рыча сквозь сжатые в смертельной хватке челюсти…
Старая волчица уже была бы рада прекратить драку, но молодая не разжимая челюстей, катала её по снегу и рыканье Старой, постепенно сменилось прерывистым визгом.
Только минут через десять драка закончилась. Молодая волчица задушила Старую и уже мертвую и неподвижную, несколько раз куснула за брюхо…

Хрипло дыша и чуть покачиваясь от усталости, словно в заторможенном состоянии, она подошла к Вожаку и лизнула его в морду, показывая остальным, что теперь и надолго она стала избранницей Вожака…
Количество волков в стае таким образом сократилось до четырёх – Вожака, молодой двухгодовалой волчицы и двух сучек – сеголеток….
Вскоре Вожак и Молодая, покинули стаю и поселились отдельно…
Сеголетки – волчицы пытались ходить вместе с Вожаком и Молодой, но та бросалась на них и даже несколько раз покусала.
Напуганные волчицы стали жить неподалеку от взрослой пары…
Вожак хорошо знал эти места, вдоль речной долины, и потому, вскоре они нашли старую нору барсука и расширив входы, начали готовиться к рождению волчат: натаскали внутрь сухой травы и гнездовая камера под землёй, стала мягкой и уютной…
До последних дней они ходили на охоту парой и несмотря на то, что живот волчицы отвис и появились набухающие в ряд соски, Молодая двигалась легко и быстро…

Однажды, во время похода – поиска, увидели волки из кустов пасущуюся косулю, на опушке на другой стороне поляны. Молодая залегла в сухую невысокую траву, а Вожак стороной кустами обежал поляну, и начал подкрадываться к ничего не слышащей и не чуявшей косуле - она тоже была с большим уже животом, и готовилась родить двух косулят.
Не успел волк подобраться к жертве поближе, как волчица вышла из укрытия и на виду побежала к косуле, которая от страха себя не помня, метнулась назад, в лес, где её тяжёлую и нерасторопную перехватил Вожак и сбив в сухой, серый бурьян, из старой засохшей малины, загрыз почти мгновенно прокусив ей длинную шею.
Подскочившая волчица, в последний уже момент, неловко подвернулась под сильные задние и длинные ноги косули и та лягнув ими, чуть ли не при последнем дыхании, ударила своими острыми чёрными и твёрдыми копытами по животу Молодой. Та взвизгнула от боли, и тут же, вцепившись в туго натянувшуюся на тяжелом брюхе косули, шкуру, разорвала набрякший живот, и внутренности вывалились наружу, а косуля умерла.
Но удар был так силён, что волчица уже наевшись парного мяса и напившись крови, вдруг стала вылизывать своё живот с синеватой ссадиной на молочном соске.
К остаткам косули волки приходили ещё два дня, а вскоре и время рожать подошло для Молодой.
Волчица почти все последние дни проводила в норе или поблизости от неё…

Перед самыми родами, она стала раздражительной и агрессивной, начала бросаться на Вожака, когда тот, по вечерам, приходя с охоты подходил к самой норе, принося куски окровавленного мяса или пойманных птиц.
Волк вяло отбивался от наскоков и всегда убегал, а потом лежал в кустах за пригорком от норы и дремал, настороженно вслушиваясь в тишину сумерек…

…Весна была поздняя.
Вдруг, после оттепели наступили холода, и повалил мокрый плотный снег. Он сыпал целый день и ночь, завалив округу, покрыв сверху белым чистым покрывалом и ранние проталинки, и влажный ноздреватый полу растаявший снег в чаще и в ложбинках.
На следующую ночь волчица родила четырёх мёртвых и одного живого волчонка. Мёртвых она тут же, едва отойдя от родовых схваток съела, а выжившего вылизала и он, слепо тычась мордочкой ей в брюхо стал сосать молоко.
Наевшись он тут же засыпал, а проснувшись через какое-то время, вновь принимался сосать, тычась безволосой мордочкой, с закрытыми ещё глазками, в густую шерсть на боках матери, выискивая привычный сосок.
Наутро после родов, Вожак, услышав сквозь дрёму, писк волчонка в неглубокой норе, вздрогнул, вскочил возбуждённо, и стал рысью бегать по окружающим кустам, высматривая что - то и вынюхивая…
Он в очередной раз сделался отцом, и теперь, на него ложилась ответственность за прокормление волчицы и потомства…

…В это время, в окрестности лесного озера, неподалёку от которого, в густом ельнике была волчья нора, по грязной просёлочной дороге пришёл человек и выбрав на бугре поросшем вереском и молодыми соснами прогалину, протаявшую до земли, стал устраиваться на ночлег.
Он, в прошлый свой поход сюда, обходя озеро вокруг, вдруг увидел и вспугнул с солнцепечной стороны берега, одного за другим двух черных глухарей, шумящих при взлёте крыльями.
Теперь он пришел проверить, нет ли тут глухариного тока…
Сбросив рюкзак под дерево, стараясь не шуметь, человек заготовив дров для ночного костра, долго сидел под деревом на рюкзаке и слушал окружающий темнеющий лес...
Через полчаса молчаливого и тихого сидения, человек вдруг услышал за озером, ледяную поверхность которого, он, уже едва различал в сумерках, сквозь сосняк, собачий, как ему показалось лай.
Внятно и раздельно, толстым басом «собака» пролаяла несколько раз, и человек насторожился. «Откуда – думал он – здесь быть собаке. Да ещё такой крупной? Ближайшая деревня километрах в десяти отсюда».
Но лай прекратился, и человек перестал об этом думать…
На лес опустились ночные сумерки и прервав наконец невольное оцепенение, нежелание нарушать гулкую настороженную тишину, человек встал из под дерева и принялся разводить костёр и кипятить чай.
Сырые дрова, вначале нещадно дымили, и он, отворачиваясь от дыма и набрав полные лёгкие воздуха, сердито дул на тлеющие веточки, пока язык пламени не вырвался на поверхность костра, и после дрова, потрескивая, разгорелись. Появившийся огонь, осветил небольшую зелёную полянку среди снегов, и большая человеческая тень, упала на застывшие неподвижно, сосны, вокруг полянки.
Яркое пламя, как бы отодвинуло освещённое пространство, и костру, теперь уже уверенно, противостояла темнота, внезапно надвинувшаяся на весь остальной мир…
Поужинав и устроившись на подстилке, он прилёг на правый бок и задумавшись, долго наблюдал за игрой язычков пламени и светящихся фиолетово розовым угольков в костре, которые иногда с шипением и сухим треском стреляли, испуская наружу из влажной древесины, струйки серого пара.
На фоне белых полотен снега кругом, темнели в ночи застывшие в мрачном молчании стволы деревьев, при разгоревшемся костре дававших тёмные тени, теряющие чёткость очертаний в десяти шагах от огня…

… Волк в этот вечер, как обычно лежал в своём убежище неподалёку от норы и услышав чуткими ушами шевеление человека на прогалине и треск ломаемых веток, он взлаял несколько раз, давая понять, что он здесь, и сторожит нору.
Всю ночь он чуял смолистый запах костра, слышал треск влажных, стреляющих дров и не утерпев, во второй половине ночи, подкравшись по берегу озеринки, сквозь кусты, наблюдал игру света, мелькающего в тёмной хвое ближних деревьев и шевеление дремлющего у костра человека.
Поутру, перед рассветом, над лесом поднялся ветер, зашумел сосновой и еловой хвоей и рано проснувшийся человек, выйдя на дорогу, долго и неподвижно стоял вслушиваясь и всматриваясь в беспокойно качающийся под ветром, лес - глухарей он не слышал, да и на мог услышать…

Матёрый, неделю назад, на восходе солнца, скараулил, уже по окончании тока глухаря - токовика, слетевшего на землю и поймал его уже на взлёте, в высоком, точном прыжке.
Капалуха, сидевшая на земле неподалёку, с громким испуганным квохтаньем взлетела на сосну, а увидев волка, прижавшего пойманного глухаря лапами к земле, тут же сорвалась с ветки, и с тревожными кряканьем улетела.
Вспугнутые и оповещённые капалухой об опасности, глухари, перестали прилетать на ток, а если и появлялись, то сидели тихо на ветках, а вскоре после рассвета улетали в окрестные ближние сосняки и продолжали там свои песни и драки: на земле, на снегу, или на тёмных проталинах…
Много позже, уже в городе, человек вспомнив этот загадочный басовитый лай в глухом безлюдном лесу, вдруг понял, что это был лай волка и что где - то неподалёку, там была волчья нора – логово…

…Вскоре, соня и обжора волчонок, стал быстро расти и превратился, в толстолапого крупного щенка, который вылезая на поверхность норы, резвился, бегал и прыгал, а когда уставал, то ложился подле растянувшейся во весь рост матери волчицы и сосал молоко, а насытившись засыпал тут же, под её боком…
В кустах неподалёку, он иногда замечал крупного волка и вначале при его виде звонко рычал оскаливая зубки, но потом привык и даже пробовал с этим волком играть, нападая на него, кусая остренькими зубками до тех пор, пока волк наскучив вознёй нетерпеливо не поднимался с земли и не уходил в дальние заросли.
Мать волчица ревниво следила за Вожаком, а иногда, если волчонок слишком громко тонко и злобно начинал рычать, при нападениях на Вожака, она вскакивала, с рычаньем подбегала к Волку - отцу и уводила малыша к норе.
Волчонок от обилия материнского молока и мяса, которое постоянно приносил к норе Вожак, рос быстро и превращался в необычайно сильного и крупного зверя.
Месяца через два после рождения Одиночки, волчица впервые позволила волчонку пробежаться с ней по лесной опушке до лесовозной дороги - на глубокой, грязной колее которой, отпечатались крупные чёткие следы волчица и рядом небольшие следочки волчонка.
Между тем, наступила настоящая весна, предвестница тёплого и изобильного лета…

Весна…
С появлением яркой свежей зелени, и птицы стали петь с утра до вечера, до заката солнца, повторяя свои музыкальные напевы, раз за разом и радуясь, слыша ответ.
 Солнце, поднявшись утром над горизонтом, делало легкие и длинные невесомые тени, падающей, от совсем недавно одевшихся в густую, нежно - зелёную листву, деревьев.
Лес разделился на множество интимно уединённых уголков, и вместе с тем, так по особому прорисовал, просторные и открытые взгляду, лесные опушки и луговины.
Вблизи воды, такие луговины покрылись ковром ярких таёжных цветов и ароматы смешавшихся запахов распускающейся белой кисеёй черёмухи, и лиственничной мягкой и нежной хвои давали аромат свежести, тепла и тонких благовоний, созданных искусным и единственно достойным на свете мастером – природой.
На ярко-зелёной поляне, в полуденный, тихий час, порхали с цветка на цветок томные, бархатисто - нарядные бабочки, напоминающие ожившие райские создания.
В эти дни, вода в озере становилась тёмно – блестящей, маслянистой, зеркально –спокойной, повторяя на своей поверхности уменьшенные, уплощённые копии, окружающего озеринку леса и даже далёкой и высокой снежной вершины, где снег  в прохладной вышине высокогорья, ещё не успел растаять под лучами чистого солнца.
Кукушки, совсем недавно прилетевшие, откуда - то с юга, вдруг начали  петь свою безыскусно грустную, печальную песню, отдающуюся эхом в разных уголках тайги, и особенно звонко и печально звучащую ранним синим утром.
А ещё раньше, на серо - синем просторном фоне рассвета, из полумрака таинственных лесных чащ, ещё укрытых тьмой, разносились по округе непривычно-страшные, меланхолически-безнадёжные свисты бурундуков которые перекликаясь так, находят друг друга и шурша корой, в весеннем возбуждении, гоняются друг за другом на деревьях, а самцы и дерутся, доказывая своё право быть первыми и любимыми…
По утрам ещё прохладно, но после восхода солнца, лучи дневного светила растапливают холодок тенистых уголков и в воздух поднимаются лёгкие испарения, взлетая к синему небу высветляют его, делая из первозданно синего, светло – голубым.
Из ручьевых излучин, зарастающих высокой тёмно - зелёной, изразцово-резной, плотно растущей крапивой, ветерок доносит, аромат черемухи, предвещающий обязательные ночные заморозки.
И сами цветочки на ветках, белыми частыми точками собираются в воздушную запашистую кисею, окутывая деревья пушисто – волнистой, объемной цветочной «шалью»
Над тёплыми и солнечными опушками, веют запахи дикого чеснока – черемши. И на естественные плантации этих растений, похожих немного на заросли отцветших ландышей, из глубин леса выходят рыже – коричневые округло - плотные медведи.
И спокойно кормятся до теплого, но не душного полудня, и тут же в тени, устраиваются на отдых, засыпая под весенне-летний шум свежего ветра гудящего в тонких ветвях вершинок берёз и осин.
Это то, что поэты в России называли весенним гулом…
К вечеру солнце надолго повисает над горизонтом, и тени от вершин и гребней постепенно затопляют впадины долин и долинок, таёжных, безбрежных просторов.
Ветер стихает и непотревоженная тишина, окутывает разноцветье воды, цветов, деревьев и животных.
А потом на землю опускаются спокойные прохладные сумерки…

…Сам всю весну жил неподалеку от человеческого поселения - его часто видели дачники, из окна маршрутного автобуса, проезжающего по дороге протянувшейся меж лесов, от железнодорожной станцией до дачного посёлка. Он обычно стоял в молодых лиственных зарослях и чёрным, лохматым пятном проглядывал сквозь лиственную зелень.
Но стоило автобусу притормозить, как лось, легко развернувшись на задних, длинных и нескладных, серо – беловатых ногах, спокойно уходил, «уплывал» в густые заросли и среди невысоких лиственных деревьев изредка мелькала его высоко поставленная голова, с небольшими раздвоенными рогами…
Всё это время, после погони за ним волков, Сам жил в постоянном страхе, вновь встретить волчью стаю.
Но пришла весна, и лось забыл о пережитой опасности и возвратился в долину реки Олхи…

…Переждав жаркий полдень, длинного летнего дня, он в прохладе вечера одиноко шествовал через редкий крупный сосняк в сторону речной долины, и выйдя на край болотистой равнинки, останавливался в прибрежных кустах, и стоял неподвижно, как каменное изваяние - причудливая фантазия природы.
Он долго стоял неподвижно, чуть поводя длинными, остро торчащими из - за рогов, ушами.
Когда солнце скрывалось за низкой лесистой линией горизонта, Сам шлёпая копытами по лужам между зеленеющими кочками, входил на край залитого водой озерца посередине высыхающей к лету старицы, долго пил вкусную воду, а потом пройдя в озеринку поглубже, принимался, ныряя с головой на дно, доставать, оттуда мясистые, беловато – мучнистые корневища болотного аира, и подняв длинную неловкую голову, с которой в озеринку долго ещё стекала вода, жевал, работая челюстями, как мелющими жерновами.
Перемолов и проглотив очередную порцию кореньев, он вновь с тихим плеском погружал рогатую голову в воду и через некоторое время уже с большим шумом выныривал, с охапкой корневищ, зажатых во рту…
Закончив кормиться на озеринке, он мерной поступью выходил из болота и не останавливаясь шёл к искусственному солонцу.
Там постояв и послушав окружающий лес, медленно, осторожно подходил к нему.
Иногда же, убедившись, что никого в округе нет, рысцой, уже в полной темноте, выбегал на белеющий мелкими камнями выгрызенный участок земли и принимался, урча животом, грызть солёную землю, иногда, скрежеща зубами о мелкие камни и камешки попадающие в рот случайно.
Потом, уже после кормёжки, под утро но ещё в полной темноте, так же спокойно и не торопясь шёл на днёвку, в заросшую частыми ивовыми кустами дальнюю часть речного русла и ложился там, в углу долины, на сухой прогалинке…
Распустившиеся ивняки были так зелено – непроницаемы, что лось мог пройти невидимым буквально в пяти метрах от сидящей на кочке ондатры, грызущей нежные, беловатые основания жёсткой и колюче-острой, зелёной болотной осоки.
Когда ондатра слышала шум невидимого, но совсем близко проходящего лося, она замирала зажав когтистыми лапками стебелёк осоки у себя на груди, и близорукими маленькими глазками пыталась разглядеть в стене зелени, мелькание огромного лосиного туловища…
Здесь же неподалёку, в залитой водой болотной яме, семейство рыженьких пушистых ондатр, соорудило «хатку» в которую вход сделан был из под воды, а сама хатка напоминала низенький стожок из серой, пожухлой осоки…
По вечерам и на утренних зорях, грызуны спускались из своего уютного домика, с сухим гнёздышком внутри, устроенном выше уровня воды, и плавали по темноватой поверхности протоки и озеринок, словно маленькие доисторические чудовища, выставив из воды усатенькую головку и спину, с длинным хвостом.
Сделав ежедневный туалет всегда на определённом месте, они вылезали на кочковатый берег и устроившись на одной из кочек, своими острыми зубками, - ножичками, «косили» траву и после, усевшись на хвост поедали самые вкусные части стеблей…

Сам, между тем, войдя в чащу, грузно ложился, потрескивая ветками, громко вздыхая, как усталый человек и затихал надолго.
В это время, жаркое солнце всё дольше катилось по небу, с утра до вечера.
Комары и мошка начинали виться небольшими облачками над зелёными чащами. Тёплый, влажный воздух разливался над заросшей зеленью поймой, но лось дремал до заката солнца и видел во сне трепещущие зелёные, вкусно – сочные листочки на молодых осинах и слышал уходящий вдаль весенний гул, обещающий тёплое, ясное, длинное лето…
Сам за эти годы вырос в крупного зверя, высотой в два метра, с упругими сильными мышцами, круглящими на мощном туловище, с поджарым задом и сильными ногами. Снизу, на шее, у него появился небольшой нарост, покрытый длинной шерстью – похожий на мягкую волосяную щётку. На ходу этот нарост покачивался, словно колокольчик на шее главной в стаде коровы.
На голове торчали сдвоенные лопатки рогов, покрытых с весны ворсистой толстой кожицей - одним словом Сам превращался в лося – быка отличающегося от своих сородичей и крупными размерами и величиной своих рогов…


16.05.2005 года. Лондон. Владимир Кабаков