Улитка на склоне Волшебной горы

В последние дни в моём поле так или иначе всплывает тема инаковости и принадлежности. Она идёт красной нитью сквозь весь роман «Волшебная гора» Томаса Манна, который закончила на этой неделе. Она же всплывает в бытовых разговорах с разными людьми. Удивительное нарративное совпадение вижу в том, что именно в Раушене в своё время приезжал на ретрит Манн писать под шум волн. И здесь же, на этой земле с длинной историей оккупаций и переселений, случаются непримиримые разногласия на тему «свой — чужой».

Справедливости ради, я не знаю мест, где бы это не работало. Я сменила много локаций, жила в разных странах, в больших и маленьких городах, и везде конфликт «местный — приезжий» имел место быть. Мне несложно обосновать это с точки зрения биологии, ведь мы издревле защищаем свою территорию и — прости господи — не дай бог чужаки дотронутся до наших самок. И, в целом, когда дело касается совсем уж разных стран, там можно всё списать хотя бы на внешние различия, хотя лично я и это считаю полной дичью.

Интереснее наблюдать, как это работает там, где — казалось бы — люди выглядят одинаково и даже говорят на одном языке. В Калининградской области у конфликта есть очевидная экономическая составляющая: из-за большого количества приезжих взлетают цены на всё при том, что зарплаты остаются невысокими. Местные, естественно, недовольны, что вызывает ответное раздражение среди приезжих. Это усиливает более древний конфликт принадлежности. Начинаются споры совсем уж бытового толка: а кого здесь считать местным, если сюда приехали вообще все в своё время? У меня не было возможности пообщаться с немцами, которые вернулись на историческую родину, но думаю, что у них тоже накопилось вопросиков... Хотя я бы ставила на неприкаянные души пруссов, которые были вынуждены иметь дело с чужаками, закованными в железо, привёзшими сюда своего Бога.

Обычно мне очень грустно от этих разговоров. Мне, как человеку, который всю жизнь существует без ощущения принадлежности, тяжело даётся тот факт, что мы выбираем держать фокус на разности и недовольстве по этому поводу вместо того, чтобы помогать друг другу расширить картину мира и познать себя через других. Одновременно с этим мне понятно, что это древнейший и простейший механизм, которым легко воспользоваться для манипуляции и расшатывания любого сообщества. Пока люди будут грызть друг другу глотки из-за того, что они разные, они не будут объединяться, обращать внимание на очевидные проблемы, задавать неудобные вопросы.

Казалось бы, при чём тут «Волшебная гора». В книге очень много смыслов, вероятно, понадобится отдельный пост на эту тему. Но один из слоёв, который я увидела, — это возникновение новой общности среди людей, которые: а) больны и умирают; б) находятся в изолированном санатории на условно нейтральной территории; в) выведены из привычных общественных ролей. Если в начале романа различия по происхождению, языку и социальному статусу особенно заметны, то ближе к концу поверх них возникает новая общая идентичность — жители санатория, люди «наверху», больные. То есть инаковость не исчезает, но перестаёт мешать формированию общей среды. В чём-то происходит вырождение и очевидная деградация, но вместе с этим можно наблюдать любопытный механизм взаимоопыления смыслами, идеями, процесс углубления и расширения отдельно взятых человеческих душ.

Получается, что люди перестают быть только местными, приезжими, русскими, немцами, богатыми, бедными, когда появляется опыт или пространство, которое делает их участниками одного сообщества. Но тёмный поворот этой сюжетной линии в том, что в романе такой общей основой становятся болезнь, изоляция и близость смерти. И остаётся вопрос: почему нам зачастую нужна общая катастрофа, чтобы различия перестали быть главными и мы хотя бы ненадолго почувствовали свою принадлежность к одному виду?