Неугомонный. Ч. 2. Марксист. Гл. 19

                19

— Привет! Ты как, Андрей? — даже не зная, с чего начать разговор, когда, открыв мастерские, увидел на мостике у трактора Андрея движение людей и подойдя к ним.
— Лучше всех! — явно держа себя так, чтобы не показать волнение и не только. — Сейчас Дубинин «сотку» заведёт и на пару с «Кировцем» будут меня рвать… моего «Кирюху» и моё сердце. Ты не проговорился?
— Конечно, нет! Ты же вчера просил, — Кирилл подумал, говорить или нет, и решился. — Вечером зайца зажарю, посидим, чаю попьём?!
— Ну да, чай. Ты юморист, — измученной улыбкой Андрей попытался отреагировать на предложение Кирилла. — Будем поглядеть, нужно день прожить. Слишком много злыдней, дерущихся за то, кто первым с меня стружку снимет и кровушку пустит.
Кирилл стоял поодаль от процесса снятия трактора «с мели» двумя тракторами. Командовал главный инженер, Кирилл же взял на себя обязанности инженера по ТБ (технике безопасности), отгоняя зевак от мест возможного поражения порванным тросом, если таковое случится. И в памяти снова всплыли воспоминания того, как сразу после службы, переезжая на гусеничном тракторе ДТ-75М с плугом приток реки Тузлов шириной всего метра четыре, он утопил его. Тогда его пытались вытянуть колёсники Т-150К в две и в три тяги. Два троса тогда порвали, и, пока плуг не отцепил Кирилл, окунувшись до пояса в холодную ноябрьскую воду, ничего не получалось. И более свежий случай с «Беларусом» на горной террасе, когда обошлись без большого количества буксиров и без рваных тросов. Кто знает, как рвутся тросы во время рывков, подобно струнам гитары, а их многожильные витые «косы» способны, если не разрезать, как коса «костлявой старухи», на месте и насмерть, то ломают ноги, позвоночники, делая человека калекой на всю жизнь. А любопытство людей, даже немолодых, с большим жизненным опытом, не знает границ.
К счастью, тросы рвать не пришлось: тягачи действовали согласованно, и в конечном итоге через час операция по вызволению «Кирюхи» из снежного плена с «посадкой на мель» была успешно завершена. Многие из зевак откровенно обсуждали возможные версии случившегося. Одни винили во всём погоду, недостаточную видимость проезжей части именно в районе моста и необходимость его расширения. Кто-то говорил о необходимости такие места обозначать специальными вешками и флажками. Не обошлось и без обвинений типа: «Жрать меньше нужно. Глаза позаливают и прут как на воздушный таран или под девизом «авось пронесёт». Когда рабочие мастерской поинтересовались у Кирилла, какое он имеет мнение о случившемся, кто-то даже сделал явный намёк на то, что Андрей был не один и что кто-то якобы видел второго «члена» экипажа «корабля», севшего на мель».
— Я лично думаю, что во многом виной этому является, кроме плохих погодных условий и состояния переезда, накопившаяся усталость человека, у которого за месяц в лучшем случае было всего два выходных. Будем надеяться, что специально созданная комиссия по факту происшествия будет непредвзятой и сделает правильные объективные выводы.
Кириллу не терпелось высказать и личное мнение по факту создания этой комиссии, в которую, он точно знал, его не включат. И не удивился бы, если бы в неё включили экономиста и прораба, энергетика и ветврача. Тем более, чем больше главных специалистов, тем лучше. Почему? Да потому, что они «главные».
Когда толпа зевак разошлась, а некоторых сам главный инженер разогнал словами: «Рабочая неделя только началась, а вы уже расслабились, как в преддверии выходных. Работы нет? Сейчас найдём и начнём вот с этого аварийного, в прямом смысле, мостика. Что, согласны снег покидать?»
И эти слова возымели эффект. Через пять минут возле трактора остался один Андрей, осматривающий его со всех сторон, особенно тщательно обследуя снизу на наличие повреждений и подтекания масла. Но ничего подобного обнаружено не было. Видимо, снежная «подушка» между бетонным ограждением моста и корпусными деталями трансмиссии, за исключением ведущих мостов, была приличной.
— Что там Мазай на планёрке не говорил, кого в члены комиссии включит? — когда остался наедине с Кириллом, спросил Андрей.
— Нет, не говорил. Но, судя по всему, это будут верные ему псы, — ответил Кирилл. — У меня такое ощущение, что он утром уже знает, что произошло ночью. Кто-то стучит, а главное, как цепной пёс несёт службу «шестёрки».
— Кирюха, ну ты как маленький, или не успел узнать эту систему? — Андрей откровенно рассмеялся, как будто речь сейчас шла не о нём, а о ком-то далёком и малоизвестном. — Тут каждый третий, если не второй, «шестерит» и готов наизнанку перед начальством вывернуться. О чём я говорю — ты же не с луны свалился, должен знать.
Андрей закурил, о чём-то обдумал и продолжил разговор.
— Ты же знаешь, что бороться с начальством — себя не уважать. Но я, дурак, решил, что для меня «бурсы» хватит, вот это дело я люблю, — Андрей похлопал ладонью по капоту трактора. — Вот почему я в партию «лезу»: не ради благ, а ради того, чтобы говорить с ними, товарищами, на равных, а не по принципу «ты — начальник, я — дурак».
— Ну, в этом мы с тобой, Андрюха, полностью солидарны. Только я понял больше: каким бы ты ни был правильным и сильным — и физически, и духовно, и, главное, морально, принципиально, — они тебя «порвут», как медведя на облаве десятками шавок.
— Кирюха, а ты пробовал с ними потягаться?
— Нет, но и так понятно…
— Ты знаешь, где я служил? Девиз ВДВ помнишь? А я попробую: если не всех, то половину точно сам порву, прежде чем они меня завалят.
Уже неплохо зная Андрея, Кирилл понял, что его друга разозлили не столько обвинения начальства и попытки «опустить» немного взорвавшегося и возвысившегося над ними тракториста, сколько то, что было утром у него дома или даже ещё прошедшей ночью. Его супруга точно двоих Мазаев стоит, но не своей противностью и желанием уничтожить мужа морально; как в сказке «Кот в сапогах», могла льва превратить если не в мышь, то в ласкового и, главное, в покорного котёнка.
— Кто бы в тебе, Андрюха, сомневался, а я — ни разу! — с долей лукавства, а вернее сказать — сомнения, которое в данной ситуации лучше другу и не высказывать. Смотря на состояние Андрея, — он его таким давно не видел, — Кирилл осознавал, что во многом вину за то, что случилось, можно в большой степени возложить и на него. Не будь его, не было бы этой поездки за компанию, этой охоты, этого желания отметить успехи, и не задержись они допоздна… всего того, что произошло, могло бы и не быть, да и почему могло — не было бы. — Кир, ты же, если что, стой на своём: тебя со мною не было, ты был дома целый день. И Любу предупреди, чтобы не проговорилась, хотя… она могла уже, а моя — ещё вернее то могла от злости сделать. Короче, стой на своём и всё. А я погнал «Кирюху» в гараж, там «комиссары» устроят осмотр «с пристрастием»…
— Чуть не забыл. Андрей, пока вспомнил: в мастерской есть тёплая вода, можно набрать. Я к тому, что кровь в кабине можно чуток смыть, иначе… сам понимаешь, алиби пролетает напрочь.
— Да, верно. Сейчас возьму ведро, ветошью поделишься? Пойдём, покажешь, где там у вас вода.

То ли потому, что Кирилл никогда в душе не чувствовал себя специалистом, руководителем среднего звена, его больше привлекало общение с простыми рабочими — как подчинёнными, так и с теми, с кем не имел производственных связей. Они были не просто проще в общении, но и во многом откровеннее и без лицемерия высказывали своё мнение, и так же, как сам Кирилл, могли в глаза сказать то, что те, кто считал себя более высокого сословия, считали для себя недопустимым. Видимо, они забыли, что вышли из того же дерьма, что и их родители, в своём большинстве механизаторы, доярки, скотники, в лучшем случае служащие, и лишь у единиц кто-то из родителей был специалистом. Откуда же у них это высокомерие? Конечно, обо всех этого сказать нельзя было. Не грешил этим главный инженер и даже гордился своим отцом, всю жизнь проработавшим в совхозе трактористом — и не просто, а высококвалифицированным, с богатым опытом и заслуженным уважением. Отличался простотой также главный ветеринарный врач. Он был в чем-то схож и с Кириллом, который мог, при необходимости, даже без спецодежды помочь своим подчинённым в решении затруднительных для тех вопросов, мог не словами, а делом продемонстрировать операции технологического процесса. У Кирилла это была привычка — самому прощупать дефектные детали для выявления их пригодности и прочего. Ветврач же самостоятельно выполнял профилактические мероприятия с животными, которые, если и купаются ежедневно в ваннах, то это либо грязевые, либо те, которые они создают своими же продуктами жизнедеятельности после приёма и усвоения кормов и питья (как известно, крупный рогатый скот в состоянии выпить до двух вёдер воды за один раз, хоть и не верблюды; также известно, что для образования одного литра молока корове требуется 3–4 литра воды).
И потому общение с теми же соседями — Виктором Крамаренко, Гриней или Васей Сироткиным — даже с любым из подчинённых, но не в производственных отношениях, а в бытовых и на равных, на любую тему и в самых разных обстоятельствах. Единственное, что Кирилл уже усвоил: с некоторыми из подчинённых есть несколько тем, не подлежащих обсуждению, на них негласно наложено табу.
Особое, отличное от других значение Кирилл придавал отношениям с Андреем. Здесь не было и не могло быть запретных тем. Наоборот, они их поднимали для обсуждения, спрашивали друг у друга совета, иногда спорили, но чаще были единодушны по многим аспектам обсуждаемых тем.
Целую неделю в совхозе обсуждали случай с «постановкой трактора на мель». Но постепенно и эта тема потеряла актуальность — только для простых смертных, но не для администрации сельскохозяйственного предприятия. Для них, чем больше рабочие «на крючке», тем легче ими управлять, всегда имея «козырь в рукаве». Закон «пряника и кнута» никто не отменял, он был универсален во все времена. «Шестёрки» шныряли везде и вникали в разговоры и обсуждение самых разных тем на рабочих участках, на перекурах, во время игры в домино, широко развесив уши, но сами делая вид, что им всё это неинтересно. Да и чему тут удивляться? Это тоже было всегда, да и, пожалуй, не искоренить таких понятий, как двуличие, подлость, лицемерие, лукавство, осуждение, предательство, подхалимство, ложь и наговор.

«…Комиссия в составе нижеподписавшихся её членов, созданная для рассмотрения причин и последствий случая ДТП, произошедшего 11.01.1987 г. с участием трактора К-701 третьего производственного отделения совхоза «Марксист», управляемого А.А. Хмуровым, проведя рассмотрение всех аспектов данного случая, пришла к выводу:
1. Причинами ДТП стали следующие факторы:
а) сложные дорожные условия с ограниченной видимостью опасного дорожного участка;
б) тракторист не проявил надлежащей внимательности и осторожности при проезде сложного дорожного участка.
2. Последствия ДТП:
а) для ликвидации последствий ДТП были привлечены два технических средства, было затрачено два часа операционного времени;
б) имеются незначительные повреждения составных частей и арматуры трактора, требующие мелкого ремонта, рихтовочных и сварочных работ.
Выводы:
1. Трактор в таком состоянии выполнять производственные задания не имеет возможности. Необходимо трактор направить в ремонтную мастерскую с целью устранения выявленных дефектов;
2. Заведующему мастерскими после завершения восстановления аварийного трактора предоставить в бухгалтерию совхоза смету затрат (себестоимость работ) на запасные части, материалы и заработную плату рабочих, занятых в работах по этому трактору.
Председатель комиссии…
Члены комиссии:…»
— Андрей, я запчасти, если нужны будут, не буду в дефектную ведомость вписывать, и работы тоже, кроме твоего участия, — держа в руках копию акта осмотра трактора, сказал Кирилл. — Иначе они столько там насчитают, что Лиза из дому выгонит.
— Кирюха, не вздумай! Не подставляй себя. Ты же знаешь, им всё равно доложат, и тогда ты точно в опалу попадёшь…
— Ну хорошо, я тогда минимизирую затраты. Трап нужно поварить — сварного привлечём, ну и Витька Крамарова, если нужно.
— Кирилл, давай всё по мере поступления вопросов будем решать: сначала я всё сделаю, а потом посчитаем и подумаем. Ага?!
— Договорились! — согласился Кирилл. — Я пишу дефектную ведомость, и Бог нам в помощь.

Отношение трудового народа к Андрею Хмурову ничуть не изменилось. За те пять лет, что он прожил в совхозе с молодой женой, он смог из молодого специалиста, благодаря своему беспримерному рвению, стать не для проформы, а действительно лучшим среди механизаторов, и это первенство признавали даже те, чей стаж работы превышал сорок лет. И на это первенство никто особо не претендовал, так как между результатами каждого и его, Андрея, результатами была непреодолимая отвесная скала, «штурмовать» которую пока никто и не помышлял. А вот среди руководства, особенно тех, с кем у Андрея был хоть маленький конфликт — не житейский, а по рабочим вопросам, — те в большинстве своём, если и не говорили открыто, но в душе желали своему оппоненту в спорных вопросах хоть где-то, хоть в чём-то, но провала. Этот провал позволил бы им смотреть тогда на него сверху вниз, а не как сейчас — снизу вверх. Конечно, они злорадствовали и при случае старались Андрея «уколоть» этим инцидентом, в котором они его, как говорится, «без суда», бездоказательно объявили виновным. Для них как нельзя лучше подходит высказывание: «И что ты смотришь на сучок в глазе брата твоего, а бревна в твоем глазе не чувствуешь?» (Евангелие от Матфея, глава 7, стих 3).
А зима всё показывала свой суровый нрав, и почти всем тем, кто желал непокорному, знающему себе цену передовику производства совхоза пасть хоть в чём-то ниже или вовсе лицом в грязь — в переносном, конечно, смысле, — приходилось «унижаться», прося: «Андрюша, ну войди в наше положение. Дороги занесены, производства вот-вот встанут, корма не завозятся…» — и так далее. Почему так? Из-за сложных погодных условий не только в совхозе, но и во всех других хозяйствах района было организовано дежурство главных специалистов. А директор, хотя и был выписан из больницы, но после тяжелого двустороннего воспаления лёгких, находясь на больничном, лишь изредка появлялся на рабочем месте, чтобы, как говорится, держать руку на пульсе всех дел, происходящих в совхозе. И потому уже практически месяц совхозом руководил заместитель директора по производственным вопросам. Но, судя по приказу, который вышел с подписью и. о. директора, прослеживалась если не рука (так как приказ подписан заместителем), то его установка или пожелание однозначно. А в приказе был объявлен выговор трактористу Хмурову «за халатность» с требованием «все затраты на восстановление повреждений трактора произвести за счёт виновника», т. е. тракториста.
— Не такое переживали, и это переживём, — не выдавая на улыбающемся лице огорчения после ознакомления с приказом, сообщил Кириллу Андрей свою реакцию на решение совхозных «инквизиторов».
— Так-то оно так, только осадок на душе неприятный, — констатировал факт наказания Андрея за то действо, к которому он имел, хоть и второстепенное, но всё же участие.
— Ну так что, не знаешь, чем это лечится? Не маленький ведь уже, к мамке не пойдешь жалобиться, чтобы та, жалея, по головке погладила.
— Знаю, как же не знать. Мне с этим полегче будет, чем тебе. Лиза, небось, не отпускает тебя даже, когда в хлев к борову идёшь того кормить? А ты мне идею подкинул, пора уже и снять напряжение. Сегодня суббота, конец рабочей недели. Витёк Крамаренко давно зовёт в гости, а главное, что идти далеко не нужно, три десятка шагов…
— Сходи-сходи, благо, что твоя Люба — женщина понимающая. Повезло тебе, брат, — Андрей убрал с лица улыбку. — А я пока не могу свою ненаглядную «приручить»; скорее она меня из грозного льва в ласкового котенка по мановению волшебной палочки превратит.
— Да ладно тебе. Хотя мне кажется, что это потому, что она работает по большей части в мужском коллективе отделения. А там сам знаешь: «С волками жить — по-волчьи выть».
— Да и это я понимаю. Но нужно и меня понять. Я же так стараюсь для семьи, а просто посидеть с друзьями один вечер в неделю, даже через неделю — и то сразу: «Ты куда? На гульки? Не нагулялся в молодости, рано я тебя «захомутала», хочется догнаться?»
— Андрюха, Лиза просто любит тебя сильно и боится потерять — в смысле, с кем-то делить. И её можно понять. Такого парня любая желает захомутать, — похлопав друга по плечу, успокоил Кирилл.
— Хочешь, я тебе в клюве чего-нибудь принесу?
— Да разве в этом дело. Просто хочется с парнями, с друзьями посидеть в непринуждённой обстановке. Вот так пашешь-пашешь, а просто по-человечески отдыхать некогда. Благо, что хоть на Новый год отдохнули, а после того уже три недели — и ни одного выходного.
— Потерпи, друг. Тебе уже орден отливаю.
— Орден горбатого?! Это точно, до этого и горбатым станешь, и жилы все порвёшь. Ладно, давай, отдыхай. Пойду я, моя уже трижды из-за штор выглядывала. Пока! — Андрей крепко, до хруста в сочленениях фаланг пальцев, пожал Кириллу руку.
 — Ну, медведь! Как я теперь бокал с чаем держать буду? — разминая кисть, пожаловался Кирилл.
— Было бы что, можно и левой, да и безрукие тоже как-то ухитряются, — смеясь, он повернулся и пошёл к калитке, покачивая головой.

— Вай, какие люди пожаловали в мою холостяцкую хижину и без охраны! — неподдельно обрадовался Витя Крамаренко визиту Кирилла в летнюю кухню, которая служила ему своеобразной кельей, только не для молитв и прочтения канонов, а для увеселительных мероприятий: когда с друзьями и товарищами, а когда и с девушками.
— Да вот решился наконец-то. Надеюсь, что предложение ещё в силе, или у тебя другие планы?
— Теперь уже нет. Думал, если ещё полчаса никого не будет, на танцы-жманцы, обжиманцы в клуб подамся, «сниму» кого-нибудь, дабы кровь взбудоражить, — улыбка, по обыкновению, не сходила с лица парня-юмориста, порой даже тогда, когда у него на душе «черти скребли».
— Падай, шеф, на чём стоишь. Я щас чуток допаяю, и новую светомузыку будем испытывать, да ещё и под новый альбом «Форума» урвал. «Белую ночь» тёзка мой, Витёк Салтыков, выдаёт. Просто отпад. Чего ты, шеф? Пивас видишь? Открывай, рыбчонка — ни лещ, но идёт на ура. Щас, я пять сек, и дело в шляпе.
— Да я лучше подожду. Я, возможно, уже говорил, что «бесконечно можно смотреть на три вещи: как горит огонь, как течёт вода и как работают другие люди».
— Слышь, начальник, ты чего это — хочешь сказать, что я на работе ничего не делаю?
— Да нет же. То другая работа, а это хобби. Может быть, меня научишь, и я себе такую вещь сварганю? Уважаю светомузыку на танцах, хоть и танцы уже в прошлом.
— Всё! Ну-ка все вместе, уши развесьте, лучше по-хорошему хлопайте в ладоши нам… — Виктор повесил вторую колонку со светомузыкой, на каждой из которых, как на светофоре, было по три цветных стекла. — Ну вот, теперь вырубаем свет и врубаем «Сонату» («Соната-308» — катушечный четырёхдорожечный магнитофон). Алле, оп!
Завращались катушки, зашипели динамики, загорелись ровным и ярким светом «светофоры» светомузыки. Виктор выключил теперь только мешавшее освещение, и с первыми звуками записи в динамиках светомузыка заработала, создавая дополнительный эйфорический эффект эликсира драйва, который в сочетании с новыми песнями любимой группы и «дуплетом» открытых бутылок пиваса сделал ощущения непередаваемыми, с душевной нирваной. Получали ли соседи от громкой музыки удовольствие — неизвестно, но то, что они давно к этому привыкли, как и к цветным «зайчикам», пробивавшимся через стёкла окон и бегавшим по стенам и потолкам, — факт. Кто был точно рад, так это дети Василия Сироткина, чьи окна квартиры были на первом этаже чуть по диагонали от кухни Крамаренко, рядом с их кухней, которой они зимой не пользовались.
— Ну как, шеф? Тащишься? — спросил Витёк, расслабленно развалившись на скрипучем стуле в то время, когда первый хит закончился, а второй ещё не зазвучал.
— Супер, Крамар! Я тащусь, — совершенно искренне признался Кирилл. — Такой талант пропадает, ты же мастер на все руки.
— Шо есть, то есть, только начальство не ценит, — серьёзно посмотрев на удивлённое, застывшее с отвисшей челюстью лицо Кирилла, поперхнувшийся пивом, поспешил успокоить, рассмеявшись: — Расслабься, шеф! Пошутил я. Ты начальник от Бога, мы тебя уважаем все… почти все. Сам понимаешь, «в семье не без урода».
— Спасибо, Витёк, за откровенность и добрые слова! — Кирилл заулыбался. — Всем не угодишь. Да я и не собираюсь. Главное, что костяк коллектива меня поддерживает, пока, как минимум. Я же не родился начальником и не аристократический сынок, «знаю, почём фунт лиха».
— Да это и без слов понятно, что ты правильный человек. Но и плохо, что может тебя это и погубить, — Витька выпустил после глубокой затяжки дым, который сразу же эффектно окрасился в радужные змейки и колечки, видоизменяющиеся, плавно плывущие к низкому подволоку и растекающиеся по всему нестудийно тесному пространству деревянного строения.
— Это ты про что? — хоть и догадываясь, о чём хотел сказать Витёк, спросил Кирилл.
— Да об том, что есть и в нашем коллективе двуличные. Не веришь? — и, не дожидаясь ответа, продолжил: — Возьми хоть Боцмана, он первый может предать или заложить.
— Ты думаешь?
— Не думаю, а уверен. Я сейчас с его неблагоразумной дочуркой тасуюсь. Она, трещотка, всё мне рассказывает, что батя дома — особенно когда примет вечером на грудь — рассказывает. Он же раньше «не бей лежачего» работал, больше языком, а теперь ты стал пригружать, он и стал гундеть. Гниловатая душонка, я так понимаю, шеф. Так что остерегайся и его, не только семейную чету. Окей?
— Яволь, благодетель!
— Какой я благодетель? А вот тебе благодарен. Раньше что было: «Витька, подай! Витька, принеси!», а сейчас — мастер, и зовут не иначе как Виктор Иванович. Мелочь, а приятно, даже желание работать, в отличие от прошлого желания отлынивать, появляется.
— Ты сейчас серьёзно?
— Фёдорович, век воли не видать, гадом буду!
— Ладно, я шучу. Я вижу, как ты стараешься и растёшь. Молодчина, и мне есть на кого положиться. Вот если бы ещё тебя женить, чтоб остепенился, высыпаться бы стал, да и формы бы для солидности по должности округлил…
— Ну хватит меня сватать. На ком, на дочурке Боцмана? Так она мне, как на безрыбье рак, за золотую рыбку сойдёт. Нет, не готов я к семейной жизни. Вот посмотрю на своего братана, на кого он стал похож: жену похлеще атомной бомбы боится. Или тот же наш герой жатвы… Что не так?
— Витя, просто лет через пять, если не женишься, будешь для своей матери как хомут на шее. Знаешь, ей хочется не с тобой нянчиться, а со своими внуками, твоими детками, и радоваться жизни и твоему благоустроенному семейному будущему.
— Шеф, ну зачем опять о грустном? Ведь так хорошо сидели, а?
— Хорошо, не буду. Это твоя личная жизнь, конечно. У меня было такое же, пока не встретил ту, что и есть моя судьба…
— Открывай, шеф. Это дело нужно вспрыснуть, чтоб не усыхало ничего, а прибывало только. Короче, за неё, за удачу!

Продолжение следует...