Ромус

Глава 1. Начало


Сначала они друг друга не замечали. Потому что жили в разных мирах. Он крупный высший хищник, она среднее звено в пищевой цепи. Он на равнинах, она в подлеске. Он примечал её только мельком, знал о её существовании, иногда, по большой нужде, делал предметом своей охоты. Она избегала его, как любую другую угрозу. Так начиналась их история – человека и крысы.

Привычно древний человек-добытчик садился у огня в полуоткрытой пещере и точил своё копьё, готовясь к новому походу. Другой человек сидел рядом и чистил шкуру убитого зверя. Он надеялся завтра собрать побольше кореньев, чтобы запастись ими, пока идёт их активный сезон. Поблизости копошились дети – человеки поменьше, они по мере сил и способностей помогали старшим, а в свободное время игрались, дурачились и изображали взрослых. Охотник думал о том, как он с собратьями отправится со следующим восходом солнца на поиски антилоп, подстережёт их, метнёт копьё. Он представлял себе шкуру из светлой шерсти, проткнутую собственноручно наточенным металищем. В другой день добытчик воображал, как вонзит копьё в мамонта. Ещё в прочие дни он думал о рыбалке, сражениях с большими кошками. О крысах он никогда не думал. Ни он, ни члены его семьи, ни кто бы то ни было из его племени, а подавно и из первобытного человечества в общем. Первобытные люди даже не изображали этих красавиц в наскальных рисунках, поскольку крысы ничего не значили в их жизни. Мясо, шкуры, сухожилия давали копытные животные, зайцы, крупные кошки, медведи. Разнообразие рациона приносила рыба. Лес позволял забирать у себя фрукты, орехи, ягоды, травы, коренья. Крысы были вёрткими и недостаточно увесистыми, чтобы труды на их поимку окупили их туши, из-за чего люди и не охотились на крыс.

С течением времени быт древнего человека изменился. Он перестал путешествовать на длинные расстояния, осел в определённых местах. Человек оставил пещеры в прошлом и начал воздвигать убежище своими руками – строить дома и сараи. Он стал не только охотиться и убивать зверей, но и выращивать их. Человек разводил копытных животных, чтобы те работали для него, без охоты добывать пропитание, не рисковать своей жизнью. Человек стал выращивать растения: злаковые культуры, чтобы печь из них хлеб. Бывший добытчик и собиратель построил амбары, где складывал мешки с зерном. В подвалах и комнатах без окон он хранил глиняные сосуды высотой в метр с вином и мукой. На полочках поставил пузатые горшки с густым жирным кремовым маслом, с нежной белой сметаной, с невероятно сладким пчелиным мёдом. Человек принялся создавать, накапливать и беречь своё добро.

       Первыми на запах зерна пришли мыши. В природе они жили по одиночке и бегали по лугам в поисках съедобных растений и преимущественно злаковых культур. Поля, целиком засеянные пшеницей, в глазах мышей выглядели настоящим пиром, они просто не могли устоять от такого искушения. Кроме того, молочные продукты, родившиеся из союза человека и рогатых млекопитающих, также привлекали маленьких мышей. Готовый ароматный хлеб притягивал своей небывалостью. В помоях заводились насекомые, которые тоже шли в пищу маленьких лазутчиков. Человек быстро приметил незваных гостей, которые портили его урожай, оставляли помёт, пугали скотину. Но мышь была лишь предзнаменованием появления её – крысы.

Подобно тому как мыши пришли на скопище зёрен, крысы пожаловали за скопищем мышей – их привычной добычи. Довольно удобно не слоняться по окрестностям в надежде найти одну или двоих хвостатых миниатюрных конкуренток. Крысы впервые вошли в поселения людей с целью поохотиться на мышей. Однако среди строений из глины, дерева и соломы их ожидал приятный сюрприз – питаться зёрнами, хлебом и молоком намного удобнее, чем ловить живых бегающих зверушек. Крысы, как умные создания, прекрасно видели разницу между едой передвигающийся и едой, беспомощно лежащей на месте и не сопротивляющейся. Они тут же уяснили, что люди – существа странные, необычные, но рядом с ними всегда есть хорошая еда, много, много еды. Разумеется, хищницы переключили своё внимание с мышей на человеческую пищу.

Крысы решили обосноваться рядом с людским поселением, а если имелась возможность, то и внутри него. Люди по своему невежеству не различали мышей и крыс, полагая, что это один вид. Хотя сами мыши и крысы прекрасно друг друга узнавали – первым пришлось удрать куда подальше, как только вторые поселились в человеческих постройках. Несмотря на то что крысы, найдя великую выгоду, раз и навсегда решили питаться преимущественно людским кормом, охотиться на мышей их побуждал инстинкт, и как только в поле зрения крысы попадала мышь, начиналось преследование. И никакой благодарности перед мышами за то, что привели в людской мир, крысы не испытывали ни тогда, ни после. (И по сей день там, где живут крысы, не водятся мыши. И, наоборот, счастливчики, у которых в доме бегают мыши, знайте – у вас нет крыс, можете спать спокойно).

Человек был недоволен. Соседство этого животного противоречило всем его нуждам и ценностям: крысы портили и отбирали еду, кусались, угрожали здоровью детей и взрослых. Человек не стал это терпеть и один за другим придумывал средства, чтобы избавиться от длиннохвостой напасти. Теперь человек наряду со своей безопасностью, пропитанием, благополучием постоянно беспокоился о крысах. Сперва он привёл из лесов естественного врага крысы, хищника, который умело на неё охотился – кошку. Однако подкармливаемая и обласканная человеческими руками, кошка потерла часть своего охотничьего могущества. Помимо этого, зов крови побуждал кошек ловить крыс, но тех было слишком много. Чтобы истребить всех бестий одному поселению потребовалась бы тысяча кошек, а столько ни одна деревня, ни одно племя не смогло бы разместить. От кошек тоже исходили определённые проблемы – они все были блохастые, часто болели, могли заразить рогатый скот и собак. Собаку человек привёл, чтобы та помогала защищать скот от диких хищников. Бывшие волки тоже порой хватали крыс, но на популяцию в целом это никак не влияло.

По мере развития человечества оно обретало всё больше знаний, орудия труда становились всё разнообразнее и сложнее. От кошек не избавились, они успешно прижились и стали отчасти бесполезными, отчасти полезными обитателями каменных домов и хлевов. Вместо них основным оружием против крыс стал яд. Различные жидкие и порошкообразные вещества поджидали крысу в переулках, в углах комнаты, за мебелью, под крышей. Порой люди совершали неосторожность и вместе с крысами травилась сама семья. В загоне для скотины ставили мышеловки, сосуды-ловушки, клали ядовитые травы (в тех местах, где бывают только крысы).

       С каждой новой вехой развития человечества оно изобретало новые средства борьбы с опасными грызунами. Но крысы не отступали, их не становилось меньше, напротив, с ростом численности людей, росла популяция крыс. Все меры человечества оказывались бессильными. Умирала одна, две, три, тридцать крыс, на другой день рождалось сто пятьдесят и круг борьбы закручивался сначала.

       Люди стремились истребить крыс, а те оставались рядом с человеком, наживаясь на его еде и трудах. Длиннохвостые могли оставить эту затею, но инстинкт «меньше трать сил, больше получай еды» заставлял находить в людских поселениях огромную пользу для вида. Так продолжалось долго. Очень долго.




На берегу Неаполитанского залива в 62 году нашей эры стоял провинциальный город Римской Империи. По своей структуре лабиринт из каменных построек не отличался от прочих населённых пунктов древней цивилизации. Там жило 20 000 человек и обитало 40 000 крыс. Крысы подобно людям обладали социальным строем, делились на кланы – своеобразные большие семьи, в которых все члены находились в кровном родстве. В городе на названный год насчитывалось несметное множество крысиных кланов, которые включали от ста до четырёхсот индивидов. Каждая вилла богатого гражданина располагала достаточным количеством пищи, чтобы содержать целую колонию длиннохвостых выходцев из мрака. Менее везучим кланам приходилось обходить несколько домов прилично обеспеченных ремесленников, чтобы насытится. А совсем угнетённым Фортуной нужно было оббегать переулки, пороги, собирая выброшенные объедки.

Крысы по обыкновению селились там, где их не увидят и ещё более не достанут: чердаки, подвалы, междустенное пространство. Дамы за некоторое время легко прогрызали себе путь в камне и кирпиче. Они рыскали там, где человеку даже не придёт в голову. Бывало крысы, роясь под постройками, натыкались на водный канал или выходили к подземному колодцу. У этих юрких существ всегда была вода, даже в период засухи и природных бедствий, когда люди лишались живительной влаги.

Город давал всё, что нужно для спокойной счастливой жизни крыс: еду, воду, кров. Некоторые опасности, связанные с близостью человека, не превышали рисков дикой природы. Кошки и собаки в данном населённом пункте имелись и даже периодически хватали одну-другую крысу, но длиннохвостые хищницы тоже набрасывались кучами на человеческих зверушек и живьём их поедали.

       Во главе стаи находилась крысиная королева – самая крупная, здоровая и сильная самка клана. Она решала, на какой территории будет пребывать стая, чем она станет заниматься, кого выгнать из семьи, а кого принять. Дальше по социальной иерархии шли советники – самые крупные, здоровые и сильные самцы, которых королева выбирала для производства потомства. Кандидаты в королевы – молодые многообещающие крысы-самки, обладающие всеми качествами, чтобы занять пост королевы, после смерти нынешней. Действующая королева, советники и кандидаты составляли верхушку клана, первыми ели, об их потомстве заботились тщательно и всей стаей, во время сна им уступали самые безопасные и удобные места. Средним звеном являлись работяги – обычные крысы, взрослые, самостоятельно кормившиеся и приносящие еду верхушке стаи. Они размножались только в том случае, если клану было доступно большое количество еды и родители, помимо детёнышей верхушки, могли обеспечить своих собственных отпрысков. Ниже в социальной структуре находились «низшие» – одиночки и изгои. Одиночки по складу своего характера или дефектам организма держались от клана на расстоянии. Они не размножались, выполняли приказы, если таковые им давались, в случае опасности и болезни остальные члены клана заботились об одиночках. Изгоев никто из беды не выручал, напротив, их посылали достать корм из мышеловок, попробовать неизвестную вещь на наличие яда и съедобность. Но стать отверженным было трудно: это либо ни на что не годный калека, родившийся внутри клана, либо чужак, которого приняла королева из жалости, но он ей не нравился.

Итак, под покровом ночи среди двухэтажных каменных домов римского города двигалась группа крыс. На чёрно-синем небе медленно скользили перистые облака, закрывающие луну и звёзды. По кромке тротуара с достоинством бежала действующая королева одного из крысиных кланов Нато;ш и её советники. Они направлялись в центр города по очень важному делу. Недавно Натош разослала гонцов ко всем крысиным кланам и позвала на общий сбор. Ранее подобных событий не случалось. Кланы уважали друг друга, держались строго в пределах своей территории, не заходили к соседям и не нападали на них. Даже в периоды голода крысы предпочитали поохотиться на собак и кошек, пробраться в закрома людей, чем столкнуться в сражении со своими собратьями. Однако цветочных букетов они тоже друг другу не дарили. Стаи придерживались политики необщения и нестолкновения, поэтому приглашение королевы одного из восточных кланов смутило остальных правительниц.

Тем не менее после полуночи на городском Форуме прибывшая Натош застала троих королев – Цаплю (её так прозвали за то, что она в молодости сцепилась с цаплей и удрала), Сидору – ведущую одной из северных стай, и Клаю – её дядя и дедушка Натош имели общего предка, так что в каком-то смысле они были родственницами.

Четыре королевы не спешили приветствовать друг друга. Каждая стремилась показать соседям, насколько она сильна и могущественна, а потому не раскланивалась и даже не смотрела в их стороны.

- Я так понимаю, ты объяснишь причину сбора, когда объявятся все, – заговорила Клая. Она была умной крысой и, поставив себя на место Натош, установила, что разумнее будет дождаться большую часть собрания, чтобы не повторять одно и то же по нескольку раз.

Натош, преисполненная достоинства, промолчала. Ответ был очевиден. Эта важная крыса имела чёрную шерсть от одного конца тела до другого. Её нос никогда не дёргался, в отличие от носа Сидоры. Той было любопытно, что заставило другую королеву организовать собрание, и что, собственно, привело саму Сидору.

        За спинами королев пребывали их советники – ни одна властвующая не решилась бы покинуть ядро стаи в одиночку: слишком много угроз подстерегало правительниц на каждом шагу. Молодые кандидаты только и ждали, чтобы действующая королева оступилась, осталась одна, ранилась, расслабилась и тогда они получали шанс напасть и занять её место. Но Натош никому не давала такой возможности, хотя никого и не боялась. Её высокомерная осанка, властолюбивый характер и неумолимый нрав привели её на те места, которые она занимала в своей стае и на городском Форуме. Она ничему не позволит себя остановить или переубедить. Насколько бы не был безумен или неосуществим замысел, она его выполнит, доведёт дело до конца. Натош поклялась самой себе, что сделает это чего бы не стоило. Собрание всего лишь первый шаг, преамбула её плана. Ничего страшного, если эти фифы сегодня не придут, она попробует ещё раз. Она притянет их за хвосты, пойдёт войной, отберёт их кланы, ежели потребуется.

В ночной темноте фигура Натош излучала могучую решимость и что-то ещё. Собравшиеся королевы безошибочно уловили высокие амбиции ровно стоящей, но цель их определить не сумели. Безусловно, их насторожило подобное поведение сродницы, но без серьёзных доказательств и фактов поднимать панику было нельзя. Трое приглашённых королев с замиранием сердца ожидали, чего же потребует от них чёрная Натош. Худшим вариантом являлось нападение и захват власти, но, рассуждали присутствующие, тогда зачем она позвала всех. Со всеми разом и королевами и кланами одной Натош и одному её клану не справится. Многие королевы удостоверились, что приглашение Натош не ловушка специально для одной правительницы, разослав в соседние колонии своих гонцов и получив ответ, что их Натош тоже созвала на центральную площадь ближайшей ночью. Значит, пытаться убить она их не будет. А если она договорилась с людьми, мол, я соберу в одном месте всех крысиных королев, вы разом их прихлопнете, стаи окажутся в смятении, и Натош получит с этого какую-нибудь выгоду – забеспокоилась Клая. Или одна из восточных королев предложит обмен рабочими крысами для улучшения численности и здоровья популяции. Однако такой обмен можно было бы устроить между двумя-тремя колониями, и это оказалось бы удовлетворительно – предположила Сидора. Но в общем Натош вела себя странно. С ней было что-то не так, от этой крысы веяло чем-то несвойственным крысам – заключила для себя Цапля.

Пока собравшиеся ожидали прочих, Натош молчала, и в разумах трёх королев варились различные догадки о том, что должно произойти дальше. Разорванное облако протянулось и сдвинулось, открыв луну. Несколько минут городской Форум оставался освещённым. Вместе с Натош прибыли советники Хорх и Торен. Они непрестанно глядели вокруг, выискивая опасности, и поглядывали на чужих королев с их приближёнными. Особенно внушительными были сопровождающие у Сидоры – два толстых могучих самца-крыса стояли за ней сзади так, что на полголовы возвышались над её силуэтом. Натош не поведала причину собрания даже своим последователям, так что Хорх и Торен явились на встречу в равных условиях со всеми остальными, не зная абсолютно ничего.

Все находившиеся на центральной площади продолжали сохранять своё достоинство и молчать. Наконец Сидоре сделалось скучно. Она имела достоинства в области тела и её признали правительницей по выдающимся габаритам, соответствующим данной должности, но интеллектом она не блистала. Прошло уже достаточно времени, чтобы Сидора пожелала покинуть Натош с её загадочными планами и тайными мотивами. Но, к счастью, прибыли ещё две королевы – Эзепа и Мопелла. Последняя живо разговорилась с Сидорой, в связи с тем, что обе обитали на севере города, знали одни и те же проблемы и одни и те же улицы. Эзепа предпочла встать где-то в стороне, придерживаясь нейтралитета и не ставить по важности компанию одной королевы выше прочих.

За несколько последующих часов одна за другой пребывали крысиные правительницы в сопровождении своих советников. Они появлялись с разных сторон площади, выходили из всевозможных расщелин, прибегали с тротуаров, слазили с крыш домов, только что по воздуху не прилетали. В результате городской Форум наполнился более чем шестьюдесятью властвующими персонами и их свитой. Некоторые правительницы взяли по два советника, некоторые по три и четыре, так что в западном углу центральной площади растеклась чёрно-серая подвижная масса, вполне различимая, если подойти к колоннам, обрамляющим площадь.

          Пришедших крыс смущала вероятность быть обнаруженными и застигнутыми врасплох. По мере увеличения численности собрания, возрастала и тревога. Натош не пыталась успокаивать прибывших, ей было всё равно как себя чувствуют, что думают эти персоны. Быть застигнутой людьми она тоже не боялась, потому что выбрала ночью собрания сакральную Лемурию, период, когда люди в течение нескольких суток обязаны оставаться дома, иначе навлекут на свои жилища беды. Многие из королев и присоединившихся к ним советников старались сохранять хладнокровие, первые, потому что хотели выдержать себя перед лицами соседок, вторые, чтобы произвести впечатление на своих правительниц. Несмотря на это общее волнение захлестнуло всю массу.  На настроение сгустка длиннохвостых существ влияла непривычность происходящего, они никак не могли полностью погасить беспокойство, перестать размышлять о действительном и возможно будущем.

          Королевы и их свита стояли довольно близко – тело к телу. Все крысы невольно дёргались, шевелились, безостановочно нюхали воздух, озирались, толкались, теснились. Они бы и рады были разойтись подальше, но инстинкты велели держаться поближе друг к другу. Когда неслышный человеческому уху гам стал невероятно громок для осторожных и внимательных крыс, а живая масса достигла размеров средней стаи, Натош поднялась на выступ. Сборище смолкло. Несколько сотен глаз уставилось на чёрную личность. Та заговорила:

- Приветствую, крысиные королевы и их советники. Меня зовут Натош, я созвала это собрание. Сначала, уведомляю вас, что мы все в безопасности, сегодня люди не станут ходить по городу, нам не угрожает их метла или огонь. А если к нам приблизится собака, мы быстро с ней разделаемся. – В словах Натош звучала уверенность и правдивые знания. Крысы невольно успокоились. – Я собрала вас здесь, чтобы сообщить нечто очень важное. В это будет трудно поверить. И многие из вас этого не примут. Но я убеждена, что это должно случиться. – Слушатели сосредоточенно уставились на говорящую. – Сегодня, крысы города, я сообщаю вам, что грядёт новая эра. – Облака зловеще надвинулись, закрывая звёзды и белую луну. – Крысы уже давно живут рядом с людьми, мы давились их отбросами, обгладывали их детёнышей, воровали их пищу из горшков. Но теперь всё изменится. Крысы перестанут тайком и украдкой с риском для жизни и страхом в глазах пробираться по потаённым ходам и туннелям их построек! Мы больше не будем страдать от ядов, ловушек, собак и кошек! Человек сам отдаст нам свою чистую, хорошую еду, более того специально для нас её приготовит! – Среди крысиной массы прокатилось волнение. – Мы заставим людей трудиться на нас! Мы уничтожим их достоинство, заставим подчиняться! Люди сделаются рабами крыс! Мы поработим человечество!

Лёгкое волнение переросло в рокот. Королевы активно заговорили со своими советниками и с соседними правительницами. Одним из главных вопросов для обсуждения был – Натош свихнулась? Стоит ли слушать эту безумную дальше? Она действительно устроила собрание, чтобы сообщить глупости, или это хитрая ловушка? Натош не спешила снабжать своих сородичей объяснениями. Стоящие позади своей владычицы Хорх и Торен тоже опешили. Они знали, что Натош задумала нечто необычное, но чтобы до такой степени…

По итогу две королевы – Патрика и Волузия – не смогли сдержаться и вышли вперёд.

- Ты собрала нас, чтобы сказать вот эту хрень? – Выразилась Патрика, престарелая крыса, вот-вот собирающаяся уйти на покой. 
- Ты же не думаешь, что мы воспримем эту чушь серьёзно? – Задала риторический вопрос Волузия с вертикальным шрамом на всю морду, небольшим подарочком на память от кошки.
- У меня есть план. – Спокойно ответила Натош.
- У неё есть план! А армада крыс размером с кошек и собак у тебя имеется?

Тут Натош сделала жест, побуждающий к молчанию, и воцарилась тишина. Из-за постоянной скученности и давки внутри клана, большого количества родичей и товарищей вокруг крысы сделались настоящими мастерами уважения, ежели кто-то из них зачинал говорить, остальные принимались слушать, потому что без должного поведения ни одна крыса не сможет услышать и понять другую в их повседневной жизни. По сей же причине у крыс не заводилась привычка перебивать друг друга, и Натош могла мерно излагать свои мысли, не переживая за то, что сородичи не позволят ей высказаться.

- Мои претензии на власть небезосновательны. Мы знаем о людях всё: мы понимаем их язык, нам известен их распорядок, образ жизни и общественный строй, мы ведаем каким богам они поклоняются, что значит их культура, как они используют свои предметы, зачем носят одежду. Они о нас не знают ничего. Мы можем подчинить их себе, используя их же привычки и потребности.

- Полагаю, в этом и заключается твой план? – Поинтересовалась Клая. Натош беззвучно утвердительно качнула головой.
- Что бы ты там не придумала люди ни за что не станут нам подчиняться. У них просто нет для этого причин.  Они строят города, отводят воду из рек в свои постройки, приручают животных, с какой стати им следовать нашему велению? К тому же они крупнее, сильнее нас, если мы нападём, они нас попросту перебьют или отравят. – Заявила Туса, ещё одна престарелая, умудрённая жизнью королева. 
- Я вовсе не собираюсь мериться силами с людьми, – отозвалась Натош. – Мы поступим хитрее. Мы заставим правителя всего человечества подчиняться крысам, а остальные люди будут думать, что слушают своего законного повелителя.
- Повторю вопрос, – с недовольством огласила Туса, – с какой стати хотя бы одному человеку подчиняться крысам?
- С такой, что крысы его вырастили. – Спокойно ответила Натош. – Люди существа непохожие ни на нас, ни на собак, ни на кого бы то ещё. В их образе жизни и самом существе ключевую роль играет воспитание. Если детёныша воспитают крысы и научат, что суть его существования – служить крысам, то так он и будет себя вести.

Среди собравшихся королев и советников снова раздалось возбуждение. Немыслимые вещи сыпались на их макушки чередой. Виновница волнений стояла, гордо выпрямив спину и хладнокровно ожидая окончания роптаний. Несколько крыс выступили из толпы, точнее толпа слегка отступилась от них, выделив среди единого чёрно-серого пятна. На этот раз выделенными оказались не только королевы, но и парочка советников. Один из самцов с позволения своей госпожи сообщил следующее:

- Ваши слова, действительно, имеют под собой опору. Пару лет назад я слышал на торговых улицах, купец рассказывал историю о человеческом детёныше, которого вырастили горные волки. Этот детёныш находился в окружении диких зверей с рождения, те о нём заботились, кормили, согревали, защищали. А когда детёныш вырос, то вёл себя в точности как волк, и сколько люди не бились всё никак не могли научить его жить по-человечески. Что сталось с детёнком дальше, я не знаю, но могу сказать пару утверждений. Вы правы в том, что крысы способны похитить и вырастить человеческого детёныша. Но вы, вероятно, заблуждаетесь в том, что после крысиного воспитания детёныш будет пригоден к жизни с людьми. Торговец говорил, что тот малец не сумел научиться общаться с людьми, не мог ходить как они, не мог управлять предметами, как они. Я ни в коем случае не желаю подрывать ваш авторитет, но вынужден поставить под сомнение ваши убеждения, королева Натош. – Этого самца-советника звали Корос, он пришёл с одной из западных королев, Мациллой, которая молча наблюдала за реакцией Натош и одобрительно кивала головой на своего подчинённого.

- Крысы не повторят ошибку волков, – утвердила Натош. – Мы не только будем кормить и поить человеческого детёныша. Мы дадим ему человеческое обучение, такое, что он по достижении зрелости сможет влиться в их колонию и занять там высшее место.
- У меня на этот счёт вопрос. – Вставила Ульпия. – Пусть мы и воспитаем человеческого детёныша, безумная идея, очень малоосуществимая, но пусть, представим, так… почему наш детёныш станет именно правителем? То есть почему вы так в этом уверены? У людей сложная социальная структура, вероятно, он станет главой своей семьи, маленькой части большого клана, это ещё допустимо, но откуда уверенность, что он станет главой всего человечества?
- Мы ему в этом поможем. – Просто ответила Натош. – Мы сделаем его правителем. Мы продвинем его в иерархии общества, чтобы он встал выше всех, чтобы не было никого выше него. – Натош спустилась с возвышенности и стала ходить между своими перепуганными и возбуждёнными сородичами. – Мы будем выполнять за него работу, безукоризненно, его будут хвалить, ставить всё дальше и дальше. Мы будем убивать его врагов и конкурентов, чтобы ничто не вставало у него на пути. Мы будем создавать портрет идеального правителя, лучшего человека, полубога, которому под силу всё. Люди будут его уважать и бояться и выберут своим лидером, как самого выдающегося из имеющихся.

Пока говорила, Натош прохаживалась среди растерявшихся и заворожённых её речью сородичей. Они машинально позволяли ей скользить в общем скопище и неотрывно внимали её домыслам.

        Чёрная крыса замолкла. Тогда Клая появилась откуда-то из общей массы и произнесла серьёзным и заинтересованным голосом:

- И для этого тебе нужны мы?

Натош беззвучно кивнула.

- Крыса живёт несколько лет, человек намного дольше. Ни я, ни кто бы то ни было из моего поколения не справится с выращиванием человеческого детёныша в одиночку. Это дело многих поколений крыс. И одному клану не справится, человека придётся много кормить, у одной стаи не хватит для того лап. Мы должны объединиться. Если все крысы города сольются в одну колонию, нам всё станет доступно, перед нами разрушатся все преграды, мы добьёмся желаемого, чего бы мы не захотели.

Вновь крысы зашептались. Предложение превратилось в спорное. В прениях между своими советниками и прочими королевами правительницы разделились на два лагеря: часть решила, что задумка неплохая, и можно хотя бы попытаться её осуществить; часть яро доказывала, что не надо упиваться всяким бредом, крысам никогда не заставить людей себя слушаться, и уловки с замысловатыми планами тут не помогут. Натош слушала спокойно, словно прения её никак не касались, а от выбора сородичей не зависела судьба её стремления. Натош настолько отстранилась от ситуации, что упустила момент, когда толпа замолчала, давая право голоса одной из королев. Молодая госпожа по имени Рига сказала: 

- Говоря откровенно – мне нравится идея покорить человечество. Я хочу, чтобы мне приносили вкусную и свежую питательную еду, и чтобы мне не приходилось никогда рисковать своей жизнью. И мне нравится представлять, как эти ужасные великаны будут падать ниц передо мной и моими соплеменниками. Но скажи, Натош, насколько эта затея безопасна? Результат-то мне нравится, но я не собираюсь погибать в процессе ради мечты, которая настолько небывала, что и представить трудно.
- Мы украдём младенца, за которым взрослые не погонятся. Люди не похожи на нас, часто родители бросают своё чадо в кустах, канавах, лесах. Каждый год можно найти одного или двух таких младенцев, раньше мы их поедали, а теперь возьмём одного на попечение. Если умрёт, найдём второго и третьего, если понадобится. Будем продолжать снова и снова, пока не добьёмся успеха. Опасности со стороны новорождённого детёныша никакой, а взрослые просто не будут знать о его существовании или им будет плевать. Таким образом, мы обезопасим себя.

Довод о том, что затея безопасна для исполнителей стал последней каплей. У каждой крысы накопилось за душой неприятных воспоминаний, касательно человека и всего, что с ним связано. Сладкая грёза о том, что человек станет подчиняться крысам, угождать им, кормить, поить, выполнять приказы, что его существо и человеческая природа окажутся под пятой небольшого зверя, которого раньше двуногий считал мелкой пакостью – сделалась слишком притягательна, чтобы от неё можно было отвернуться. Почти все крысиные королевы (даже при том, что долю из них отговаривали и свои и чужие советники) согласились стать частью грандиозного плана. Пять престарелых повелительниц остались против, но понимали, что их век окончен, и что даже если идею отринули они, их наследницы с радостью возьмутся за хвост Натош и приступят к выполнению безумного плана. Старым королевам оставалось только вздыхать и молча наблюдать за ликующими соплеменниками. Ночь Лемурии закончилась чуть ли не празднеством на центральной площади. Поскольку крысы постановили объединить кланы, то крысиные королевы принялись производить дружеские жесты для сплочения. У людей это жест рукопожатия, крысы же использовали телодвижения вроде потирания боками, перелазывания друг через друга. Единая чёрно-серая субстанция зашевелилась, как рой насекомых. Со стороны можно было испугаться, как всё внутри шевелилось и бурлило.

Цапля, пребывавшая в гуще кипящего сборища крыс, невольно подумала, что Натош на данный момент самая выдающаяся крыса за историю существования крыс. Но ещё Цаплю что-то в ней и её задумке смущало. Было в этом безобразии нечто не только необычное, беспрецедентное, но и отталкивающее.

        Натош не ликовала вместе со всеми – она знала, что объединение крыс в огромную стаю ещё ничего не значит, что они даже не приступили к выполнению плана. Среди суматохи к ней подкралась Клая. Серая крыса с чёрными горизонтальными полосами по бокам спросила достаточно громко, чтобы её могла услышать Натош и достаточно тихо, чтобы её нельзя было услышать кому-то постороннему:

- Я не буду спрашивать, как ты додумалась до такого безумного сюжета. Но скажи, Натош, зачем? Чего ты на самом деле добиваешься?

Натош смолчала. Клая удручённо вздохнула. Юная крыса была удручена тем, что понимала, что очутилась посреди урагана. Она могла видеть и слышать его, а ураган в свою очередь мог погубить её. Но до причины этого явления Клая не докопалась, и вот что её заботило. Заключив, что от Натош она ответов не добьётся, Клая была вынуждена влиться в толпу шерстистых тел и стать её частью, предоставив урагану кружить и трепать себя, как ему вздумается.

Рядом с Натош по-прежнему находились Хорх и Торен. Когда их повелительница оказалась в стороне от всеобщей толкотни и как бы наедине с ними, советники усмотрели в этом случай поговорить.

- Натош, – обратился Торен, – мы поддерживаем тебя и твои начинания. Однако всё будет не так просто, как хотелось бы.
- У нас впереди лягут неимоверные трудности, – поддержал Хорх. – Мы пойдём до конца, но что насчёт прочих? Тех, кто сейчас нас окружает и тех, кто переймёт наше дело? Я не хочу, чтобы наши труды пропали даром, то есть, всё может пойти прахом, пусть мы и постараемся, а кто-то другой даст слабину.
- Не беспокойся, – еле слышно и прохладно ответила чёрная крысиная королева, – я уверена, что другие будут стараться ради нашей цели. Мы вложим в сердца новых поколений такой камень, от которого они не смогут никак отделаться. Все крысы будут привязаны к нашей затее, и никто не отступит.

Советники Хорх и Торен бесшумно переглянулись и смирились со своей участью и участью всего крысиного рода. Теперь они не просто выполняли приказ своей королевы, следовали за главой клана. Нет, теперь дело приняло более крутой оборот. Поступки и решения переросли границы стаи и даже огромного скопления кланов, которое появилось этой ночью. Теперь речь идёт обо всех крысах и обо всех людях, которые живут здесь и в других городах, которые живут сейчас и родятся через сотни лет. Советники волосками на спинах почувствовали, что стали частью чего-то великого, могучего, что совершается помимо их и помимо чьей-либо воли. Даже не Натош, первая бросившая кости, затеяла эту игру. Воистину, грядёт новая эра.

Облака больше не открывали созвездий и луны. Вместо этого пошёл дождь, который прекратился лишь к утру, когда все крысы вернулись по своим территориям.

Все 40 000 крыс города слились в единую колонию. Разумеется, социальная структура потребовала пересмотра. Единая колония разбивалась на соты, бывшие отдельные стаи. Во главе соты стояла крысиная королева, у неё так же имелись приближённые советники и кандидаты. А над всеми королевами стояла императрица – верховная крыса-самка, которая руководила жизнью единой колонии в целом. Чтобы стать императрицей, краса сначала должна была побыть полгода или год в статусе королевы. У императрицы имелись свои советники, она также размножалась. Также при высшей владычице наличествовала группа рабочих, которая обеспечивала её всем необходимым и выполняла поручения.

         Все важные решения относительно плана по порабощению человечества и существования крыс проходили сквозь её уши и разум. Она должна была обеспечивать бесперебойную работу аппарата под названием «огромная крысиная династия», включающего постоянно приходящие поколения. Императрица следила за тем, чтобы крысы города не забывали своей грандиозной цели – заставить человечество служить им. Первой императрицей стала, разумеется, Натош.


Глава 2. Ночь с грозой


        Облака редкими гостями неспешно проплывали по небу, луна почти полным кругом светила, звёзды слабо и ярко мерцали в недостижимой вышине. Прохлада окутала спящий римский город. Камни на дороге и каменные фасады домов остыли и сами излучали неприятный холод. Из окна первого этажа виллы богатого гражданина высунулась девушка. Она испуганно и резко повертела головой, не щадя своей шеи. Тут же из-за угла постройки тайком подкрался мужчина и помог ей спуститься с балкона. Оба ещё раз огляделись – нет ли кого поблизости – и осторожно пустились бежать, стараясь двигаться скоро, но незаметно.

       Двое зашли за основную часть виллы, к конюшням. Мужчина ввёл девушку внутрь обиталища лошадей, провёл мимо спящих и не очень жеребцов и открыл маленькую тайную дверцу в пустом стойле. Девушка вылезла первой. Кусок её платья неаккуратно зацепился за края прохода и оторвался. В темноте ни девушка, ни мужчина этого не заметили, впрочем, данная находка грядущего дня уже ничего для их жизни не значила.

         После побега с виллы пара устремилась в лес за городом. Добираться до него пришлось всю ночь. Лишь к рассвету беглецы могли считать себя в безопасности. Девушка сильно устала, она присела на корточки, переводя дыхание. Мужчина тоже прислонился к дереву, озираясь и изучая обстановку. Они выбрали удачное время для ухода. Прошедшим вечером вплоть до полуночи в богатом доме длился пир. Гости и хозяин улеглись пьяные и должны проспать до позднего утра, а слуги вымотались подготовкой и убиранием признаков застолья, так что до середины дня никто даже не заметит, что их нет.

        Девушка сглотнула слюну, по той причине, что в горле из-за частого дыхания у неё пересохло. После чего она обратилась к спутнику:

- Давай пойдём быстрее.

       Мужчина оглядел беглянку.

- Ты едва стоишь на ногах, нам надо передохнуть.
- Я могу идти дальше, – со стойкостью воина девушка встала на ноги, слегка покачнувшись. Её лицо отметилось бледностью, а конечности дрожали мелкой дрожью. Мужчина понял, что пытаться переубедить спутницу – пустая трата сил, в конце концов за бойкий дух он её и полюбил.

       Они прошли ещё немного и девушку вырвало. Раньше ей не приходилось испытывать столь длительные физические нагрузки. Её отец – консул, проживающий в Риме. Девушка не ведала нужды, её всегда окружали рабыни и служанки, её ступни облегали сандалии, тело ласкал нежный шёлк, голову украшали заколки из ценных металлов и драгоценных камней. Её выдали замуж, когда исполнилось шестнадцать. Муж носил имя Петроний Сависимус, один из преторов, верховных судий, в Риме и в день свадьбы держал за плечами шестьдесят два года от рождения. Брак был по расчёту отца и супруга, получивших поддержку один в политике, другой в гражданской службе.

       Большую часть года Берия, так звали сбежавшую барышню, вместе с мужем пребывала в Риме, а на лето Петроний предпочитал переезжать в город у залива и дышать влажным морским воздухом. Берия вела себя как патрицианка независимо от того, где находилась, поэтому ни приезд в Рим, ни приезд в морской город её ни огорчал, ни радовал. Она лежала на триклиниях, беседовала с жёнами мужниных друзей, ела виноград, пила вино, ходила по вилле, нюхала цветы, не срывая, глядела на звёзды и считала, что так скучно и однообразно пройдёт всё отмеренное ей парками время.

        Но вот однажды Петроний Сависимус по хозяйственным нуждам приобрёл раба – молодого сильного здорового мужчину по имени Тропус. До того, как стать рабом, Тропус был сыном гончара и по заслугам удостоился звания мастер на все руки. Петронию понадобилось выложить на торгах крупную сумму, но покупка его приободряла, ибо Тропус того стоил. Он таскал тяжести, чинил мебель, чинил окна, чинил двери, ставил двери и окна, разбирал и собирал печку, клал полы, ремонтировал и перестраивал крышу, подковывал лошадей, убивал больную лошадь, в общем своей персоной заменял десятерых рабочих. Петроний хвастался друзьям в Риме и приморском городе, что его раб работает, как комплекс слуг, а ест за одного.

        Тропус много передвигался по вилле и часто натыкался на Берию. Незаметно для себя в какой-то момент молодая госпожа начала специально прогуливаться там, где вероятно могла столкнуться с умелым рабом. Тропус ни в каком разе не выдавал своего влечения к Берии. Она на первых порах тоже скрывалась. Сперва не осознавала, что маленькое желание встретиться с определённым человеком носит на себе печать серьёзности и судьбоносности, а затем стыдилась, но не своих чувств и Тропуса, а того, что уже была замужем. Берия стыдилась мужа – толстого, седого, прожорливого, ленивого старика, ей казалось, что её связь с ним её как-то оскверняет. Был период, когда Берия не смела посмотреть Тропусу в глаза, ей казалось, что то, что она принадлежит Петронию – это какой-то грех. Но после двух дней без лица возлюбленного восприятие Берией ситуации перевернулось, и патрицианка решилась признаться рабу.

       Днём она невзначай шепнула работающему Тропусу, что он должен прийти ночью в такое-то место. Берия является, а возлюбленный нет. Она прождала его до почти предрассветных часов, на утро заболела. Спустя неделю после неудавшегося свидания вновь подошла к Тропусу спросить, почему он «предал» девушку. Тропус, всё так же занятый работой, с виду равнодушно ответил:

- Госпоже не пристало назначать свидание рабу. Я не приду, сколько бы вы меня не звали.
 
       Берия вспыхнула, как алая роза и убежала к себе. Она растерялась, разозлилась, устыдилась, загрустила, потряслась, в общем открыла для себя целый букет ранее невиданных впечатлений и ощущений.

       Тропус, довольный, что смутил и оттолкнул барышню продолжил чинить тумбу. Он любил Берию и именно поэтому не прикасался. Если бы девушка была маленькой птицей, и Тропус с ней очутились посреди бескрайнего снега и мороза, он бы прикрыл её своими руками, грел и держал, держал, пока его руки прорастали изморозью, коченели и отмирали. Тропус бы грел крохотную птичку Берию, пока не окостенел бы до смерти. Но Берия была патрицианкой и женой верховного судьи, по сей причине Тропус был способен привести ей большое благо, никак с ней не связываясь. 

       Отказ раба слегка отрезвил Берию, и она посчитала разумным оставить затею с игрой в любовников. Пару недель она старалась не думать о Тропусе. Получалось никудышно. И госпожа снова взялась за скрытое общение и негласные встречи. Возлюбленный ещё раз и ещё раз давал отпор, не приходил, молчал. Половина прислуги уже обо всём догадалась, но не докладывала Петронию по различным причинам. Некоторые сочувствовали молодой хозяйке, другие были друзьями Тропуса и не собирались накликать на него беду, третьим было интересно, чем роман закончится.

       Берия не сдавалась. Прошло полгода настойчивых подходов и требований встречи, прежде чем Тропус наконец явился.

- Ты себя губишь, оставь это, – произнёс мужчина с нежностью в голосе.
- Я не могу оставить себя и своё существование, – промолвила Берия.
- Если ты так привязана к этому рабу, я убью себя, и ты станешь свободна.
- Если ты умрёшь, я повешусь, – заявила Берия. 
- Ты лишишься всего, что имеешь, – настаивал Тропус.
- Ты думаешь, мне нужно это: заколки, триклинии, шелка? Нет! Я жить хочу! Это не жизнь! Я хочу дышать! Я хочу жить и чувствовать! Здесь и так это невозможно! Прошу тебя, давай сбежим! Уйдём куда подальше! Ты умелый, сможешь зарабатывать!
- Беглого раба скоро настигнут, – печально ответил Тропус.
- Но мы проживём это время! Пусть оно будет недолгим, но мы будем жить! Если ты не согласишься, я зачахну в этой неволе, в этих покрашенных стенах, на этих лежанках с матрасами!

       Тропус согласился. Они подождали, приготовились и выбрали время. На следующий день после побега Петроний спохватился жены только к ужину. Она не особо была ему нужна, он даже не успел к ней привязаться, но его больно кольнула мысль о том, что из-под его носа, знатного, уважаемого Петрония Сависимуса, сбежала женщина, да ещё и прихватив раба. Верховный судья не стал заявлять о сбежавшем Тропусе, а про Берию уведомил её отца, что она исчезла, как дым растворяется в воздухе. Так в письме и написал: «Вероятность имеется, что жена моя отправилась гулять поздним вечером и застиг её какой-нибудь разбойник. Или же захотелось ей искупаться в здешних водах и не выплыла она из волн могучих».

       Тем временем живая Берия и сбежавший раб Тропус обходили лес в поисках безопасного укрытия. Лучшим вариантом выглядела пещера с просторным входом. Две фигуры зашли в неё и присели на землю от усталости.

- Ты ещё можешь вернуться, – ласково уверил Тропус.
- А что станет с тобой? – Вопросила девушка.

       И оба остались сидеть в пещере и восстанавливать силы.




       Жизнь крысиного сообщества внешне ничуть не изменилась, однако внутренне дело обстояло иначе. Каждая крыса, поглощённая повседневными заботами, искала младенца, человеческого детёныша, чтобы колония вырастила из него покорного слугу. Помимо общего поверхностного поиска императрица распорядилась организовать специальную группу разведчиков, которая только искала ненужных детёнышей. Оны рыскали по закоулкам города, осматривали частные сады, рылись в земле и под дорожными камнями, оббегали порт и корабли с лодками. Крысам было известно, что люди любят оставлять ненужное потомство в кустах и лесах, поэтому императрица посылала группу на поиски туда. Поскольку приморский город с одной стороны окружала продолжительная равнина, а с противоположной – море, разведчиком приходилось долго бежать в сторону ближайшего леса, там натыкаясь на диких кошек и собак, ласок, хищных птиц, ядовитых змей.

        Выполняя долг, искатели бесстрашно выходили из города, где для них было относительно безопасно, и встречались морда к морде со всевозможными угрозами дикой среды. Озираясь и дрожа носом, они осматривали лес в поисках крохотного (но по их меркам большого) трепещущего тела. Крысам-разведчикам был известен душок человеческого тела и в частности запах младенца. Они заглядывали, куда только позволяло строение их тела и вероятность умещения там детёныша. Все дни всех недель всех месяцев крысы искали. Состав группы менялся – часть отправлялась в город с донесением императрице, а на её место прибывали свежие силы. Пополнение требовалось ещё и потому, что в лесу многих крыс славливали хищники и отряд периодически мельчал.

       Натош терпеливо ожидала известий, она давно приняла тот факт, что не застанет секунду, когда крысы взойдут на вершину пищевой цепочки, что она может даже не увидеть того младенца, которого вскормит её племя. Она не подгоняла поисков, считая, что спешка и нажимки лишь сделают хуже предприятию. Натош жаждала привести план в исполнение, но не торопилась. Не почести и власть были предметом её устремлений. Слава основательницы, реформаторшы, перевернувшей мир её тоже не занимала. Вопрос стоял в людях и в их взаимоотношениях с Натош. В том, что она никогда людям не простит и не забудет. 

        Наконец, в один чудесный весенний день к Натош является командир поисковой группы – За;грак. По его бокам протягивались узкие шрамы от столкновений с лесными охотниками, его кожаные уши приютили несколько отверстий, шкура потрепалась.

- Моя императрица, разреши мне молвить.
- Дозволяю. – Ещё до того, как Заграк снова открыл рот, Натош поняла, что младенец найден.
- В лесу мы нашли пещеру, там живут двое людей – мужчина и женщина. Женщина беременна и скоро родит. – Командир разведки замолк, ожидая стоит ли договаривать: «Мы полагаем, что если в ближайшее время не найдётся ничейный младенец, то его можно будет отобрать у этой парочки». Натош одобрительно кивнула головой – ей не нужно было досказывать, она сама всё поняла.

        Императрица приказала сформировать новый отряд, непрерывно наблюдающий за парой в пещере. Разведывательная группа по-прежнему продолжала всюду выискивать ненужных детёнышей.

        Так прошла пара лунных циклов и Берия родила своего первого ребёнка. Роды протекали относительно легко, молодость и природное здоровье сыграли свою роль. Тропус держался рядом, но Берия всё время гнала его, желая остаться наедине. Вскоре появился мальчик, маленький, красный, кричащий комок жизни. Женщина прижала его к груди и накормила. Теперь она стала матерью и от счастья и усталости расплакалась. Тропус, тихонько приблизившийся, тоже не удержался – по его грубым щекам прокатились чистые слёзы. Больше всего на свете этот человек хотел иметь семью, и в тот день его мечта осуществилась. Берия, однако не сразу позволила новоиспечённому родителю взять малыша на руки. Сначала мать послала отца вымыть руки, потом приготовить ужин, потом снова вымыть руки и только когда отговорки закончились, Берия с неохотой отпустила от себя маленькое создание. 

- Какое имя ему дашь? – Поинтересовалась Берия.
- Ещё не придумал, – искренне ответил Тропус. Дитя было настолько мало, что походило больше на обезьянку, чем на человека. Родители решили повременить с называнием и подождать, как младенец себя покажет.

Влюблённые устроились жить в пещере. Тёплый климат позволял такое решение. Тропус подрабатывал в соседнем городе помощником мастерового. Берия предлагала уйти дальше, в другой город, да хоть в галльскую деревню, но Тропус отклонял эту идею. В глубине души он лелеял запасной исход, что Берия воротится к мужу, он её простит, даже примет их маленького ребёнка, и женщина заживёт счастливо. С возлюбленной он подобной надеждой не делился, и правильно. Узнай Берия, что Тропус хочет отправить её обратно на виллу к старику, вручила бы спутнику грозную пощёчину, а может, и чего покрепче.

         А в кустах напротив пещеры притаились лазутчики крысиной императрицы. Они скрытно выжидали, когда ребёнок появится на свет. После рождения крысы удостоверились, что детёныш жив, здоров, пригоден для плана и отправили посланников в город с хорошей вестью. Натош незамедлительно собрала сопровождающих и лично выступила к пещере.

        Основную часть дня малыш проспал. Берия несколько раз его покормила, сменила пелёнки, и поздно вечером они с Тропусом и младенцем легли спать. Берия заботливо положила новорождённого на подстилку из тряпок и соломы, сама легла сбоку и обняла свёрток с розовой головкой руками. Тропус устроился с другого бока так, что родители окружили младенца. Посередине пещеры тлели угли. От них ещё исходило слабое алое сияние.

       Ночь обещала одарить грозой и раскатами ливня. Густо сбирались облака. Ветер дул холодно и неприятно. Луна скрылась.

       После прибытия на место дозорные сообщили Натош обо всём, что происходило в пещере и в её окрестностях. Внутрь они не проникали, опасаясь спугнуть ничего не подозревающих родителей.

- Поблизости нет людей? – Осведомилась крысиная императрица.
- Нет, владычица, только эти двое. Об их пребывании здесь никому из людей не известно. Пара тайно покинула город. Их не ищут, а о том, что у них появился ребёнок никто не знает.
- Замечательно. – Натош это не сказала, а спела всем своим существом, будто упавший в ручей ключ, который она искала долгое время, нашёлся ещё и вместе с уже открытым замком.

        Вместе с правительницей прибыли и советники. Натош переняла их из старой восточной стаи. Хорх, к сожалению, на днях скончался, поэтому его место занял Дуний, ещё молодой, но порядочно сметливый. Он задал очень правильный для сложившейся ситуации вопрос:

- Моя госпожа, что прикажете сделать с родителями? И как утащить из-под их носа младенца?
- Посмотрим по обстоятельствам. Для начала нужно войти в пещеру.
- Простите, мне мою настойчивость, но я бы хотел установить сразу – мы станем убивать взрослых или нет?
- Я склоняюсь к их умерщвлению, – так же хладнокровно, как и всегда, выложила крысиная императрица.
- При подобном раскладе могут возникнуть трудности. Что если другие люди наткнуться на загрызенные трупы своих соплеменников и насторожатся, начнут видеть в нас угрозу.
- Здесь разве бывают другие люди? – Обратилась Натош к Заграку.
- Нет, владычица. Сколько мы наблюдаем, здесь ни разу не проходил кто-то из людского рода.
- Ко всем прочим причинам, которые можно привести в качестве довода для убиения пары, – высказывалась Натош, – я скажу, что когда пара очнётся, то примется искать своё потомство. Если они его не бросили, значит желают вырастить, а раз дитя пропало, они примутся его искать. И вот от них начнёт исходить для нас угроза. Они могут напасть на наш след, прийти к городу, и рассказать людишкам, что мы утащили их ребёнка прямиком из их рук, а этого люди не терпят. Когда мы загрызаем ненужных детей, они не реагируют, но, когда мы нападаем на дорогих им детёнышей, они злятся и яро нападают на нас. Безопаснее будет убить родителей.

        Дуний оставил спор с императрицей: она привела достаточно весомый довод, и он больше не мог перечить её воле. Персоны, приближённые к императрице, также поддержали её позицию. Небольшая группа крыс-разведчиков проникла в пещеру и проанализировала положение вещей. Вернувшись, рабочие доложили, что младенец расположен между родителями, обнят их руками и никак не может быть вынут незаметно для взрослых. Это стало подтверждением кровавого взгляда Натош. Теперь у крыс просто не оставалось иного выбора. Обычно крысы не вредили взрослым и вообще всячески избегали их, чтобы не навлечь на себя неприятности. Одного одинокого взрослого стая может проворно загрызть, но, если против стаи объединится много двуногих, тогда неспасаемыми жертвами окажутся именно длиннохвостые. Для воплощения великого плана порабощения человечества крысам в тот день пришлось преодолеть страх расправы. Они должны были, не колеблясь, расправиться с двумя человеками.

        Когда злоумышленники вошли в пещеру, пронеслась первая молния и раздался первый раскат грома. Натош скомандовала окружить спящих. Она лично назначила бойцов для самой ответственной задачи – перегрызть взрослым горло. Второстепенная роль отводилась нападающим корпуса, их задачей было карабкаться по телам пары, кусать, ранить, царапать, отвлекать внимание, пока главные воины занимаются уязвимым жизненно важным местом. Ещё группе рабочих поручили поймать младенца или вытащить его из ослабевших рук и утащить из пещеры.

         Берия очнулась от пронзительной боли в шее. Она не поняла, что случилось, немного пошевелилась. Прошла пара секунд, прежде чем сознание окончательно пробудилось, и Берия поняла, что на неё напали. Она вскрикнула, прижала ребёнка к себе и села. Тропус тоже пришёл в себя. Мужчина принялся яростно отбиваться от надвигающихся озлобленных тел, махал кулаками и кричал возлюбленной, чтоб уходила, но она не могла это сделать. Крысы цеплялись за неё, бесчисленным количеством забирались по ногам вверх, к горлу. Она кричала, прижимая всё крепче и крепче бесценный свёрток. Из-за младенца Берия не могла отбиваться, и крысы стремительно настигли верхней части её тела. Тропус осознал, что им двоим не выбраться и бросился раскидывать крыс на Берии, но тут же сделался безоружным. Для Берии, выяснилось, уже слишком поздно что-нибудь предпринимать. Она перестала кричать, захлёбываясь в собственной крови. Она пыталась свернуться клубочком, чтобы защитить сына, Тропус пытался освободить её от крыс, но, прекратив откидывать их от себя, он открыл им дорогу к своей смерти. Вслед за Берией нападающие перегрызли горло Тропусу.

       Всё случилось очень быстро. Берия не желала отпускать сына и не разжимала руки. Тропус продолжал тянуться к ним, у него вытекла уйма крови, он обессилел, перед ним картина побелела, словно глаза замазали белой краской. Берия свалилась набок, всё ещё прижимая малютку и сохраняя его между ног и туловищем. Так она прекратила дышать. Тропус умер с тянущейся рукой к своей семье.

       Перед крысами встал вопрос – как высвободить плачущего младенца из упорной защиты матери. Ребёнок начал плакать с первым вскриком Берии и делал это, не прекращая, но в общей суете его голос потерялся, а теперь, когда схватка стихла, беспомощный плач душераздирающе прорезал пещеру. Снаружи, подпевая, бушевала гроза.

- Как мы поступим? – Спросил Политус, один из советников, участвовавший в нападении. Отбивание Тропуса разбило ему нос.
- Прогрызайте путь к младенцу, – повелела крысиная императрица.

        Конечно, у них был иной способ добраться до цели, в противном случае Натош бы не стали задавать подобные вопросы. Крысы имели возможность просто раздвинуть руки мёртвой матери, тогда ребёнок мог выскользнуть и быть подхвачен группой небольших тел. Но Натош избрала кровавый способ, более щадящая форма её не устраивала, ей хотелось мести, она жаждала отмщения. Будь в их распоряжении нечто более жестокое, она бы выкинула штуку и пострашнее убивания родителей и прогрызания их трупов ради похищения ребёнка.

        Группа рабочих исполнила приказ. Младенца подтянули на свежий воздух. Крысы давно набросали схему, как доставить младенца в город. Они оторвали кусок ткани с платья Берии, положили на него ребёнка и потащили, как на волокушах. Малыш, разумеется плакал, но крысы не обращали на это внимания. Сверху лил сильный дождь и сверкали молнии, раскаты грома пугали недавно родившегося человека. Один из советников по имени Патрон догадался накрыть лицо младенца тканью, чтобы он не видел происходящего вокруг, а тело обернуть в листья, чтобы то не мокло от воды. Оказавшись ещё раз запеленованным, малыш малость повизжал и заснул.

        Крысиный отряд донёс ценный груз до стен города и нырнул в заблаговременно прорытый туннель, сооружённый специально для транспортировки похищенного детёныша. Так новорождённый погрузился под землю. Строители постарались хорошо, рассчитав ширину прохода так, чтобы младенец легко проскальзывал между стен. Ребёнок спал и не ощущал неудобства. С него стянули листья, ткань на лице оставили, чтобы ненароком не разбудить пищалку. В конце туннеля отряд ожидало просторное помещение, настолько высокое, что там в полный рост мог выпрямиться взрослый мужчина и соответственно широкое. Это подземное логово стало первым пристанищем для маленького человека.

       Вокруг царила сырость и пахло землёй. Крысы были привычны к отсутствию света и запаху почвы, так что они спокойно перегруппировались и окружили императрицу, ожидая получить последующие указания. Рядом с младенцем остался Патрон, посчитавший, что этому беспомощному существу необходима хоть какая-то компания. Натош казалась равнодушной к произошедшему, на её морде не вырисовывалось ни ликования, ни волнения, ни облегчения. Советники не могли видеть в прямом смысле этого слова свою повелительницу, но крысы по большей части общались жестами и звуковыми сигналами, поэтому полная темнота не препятствовала распознаванию настроения императрицы крыс.

- Что прикажете дальше, госпожа? – Полюбопытствовал Кимарь, один из советников и руководителей нападения и похищения.

        Тогда же человеческий детёныш зашевелился, его смутила наступившая тишина и отсутствие движений. Пока вокруг трепетала погода, и его тело несли и качали, он спал, но внезапный покой его потревожил. Крысы невольно обернулись к закричавшему младенцу. Безусловно, сейчас они собирались обсуждать будущее этого существа, но при этом как-то обнаруживать его присутствие не хотели. Поэтому Патрон, не растерявшись, принялся, в подражание людям и повинуясь собственному родительскому опыту, баюкать и качать тело в два раза превышавшее его собственное. Выходило неловко, крохотным лапкам не удавалось заменить тёплые человеческие крупные руки. Кроме отсутствия движений, малыша тревожили насквозь мокрые тряпки. Ему было холодно.

        Пока Патрон тщетно кружился вокруг человеческого детёныша, Натош приказала всем переместиться в другой зал. Смежная подземная комната имела меньшие размеры и также была вырыта крысами ради выхаживания младенца.

- Дальше, – начала Натош, оказавшись в относительной тишине, – мы перенесём детёныша в опорную нору, где он будет пребывать, расти и учиться. Но сначала его нужно накормить, а то подохнет с голоду.

        Для этого крысы-рабочие приготовили украденное у местного разводчика овец молоко. Как только Патрон сунул в рот визжащего младенца глиняную бутылочку, которую люди использовали для вскармливания своих детей, малыш утих и принялся глотать. Кормящая крыса не стала притворяться, что не испытала облегчения при виде хорошо кушающего ребёнка.

- У него хорошо получается, – заметил Торен. – Пусть он занимается кормлением и заботой о детёныше. Нам ведь нужен здоровый крепкий самец?
- Подтверждаю, – кивнула крысиная императрица, и Патрон стал официальным кормильцем человеческого детёныша.
- Госпожа, надо придумать этому детёнышу имя, – предложил Дуний. – Мы не можем вечно называть его детёныш, малец, ребёнок. Надо дать ему имя, как любому живому существу, мы же теперь несём за него ответственность.
- И как по-твоему мы должны обозвать человеческого ребёнка? – С иронией вопросил Кимарь.
- Неважно как мы будем называть человеческого детёныша, – заявила Натош, – главное, как будут обращаться к нему люди. Имена имеют для них значение. Мы хотим сделать этого ребёнка правителем всего человечества. Значит и имя у него должно быть соответствующим. Сейчас главное место у людей – это Рим, знать, младенцу будет имя Ромус, то есть правитель Рима. 

        Советники безоговорочно приняли выбор крысиной императрицы. Младенцу дали имя Ромус. И он мирно пил овечье молоко из поднесённой кормильцем бутылочки, пока верхушка крысиной расы обсуждала, как с его помощью захватит всё человечество.


Глава 3. Взращивание


        В четыре часа утра с первыми солнечными лучами проснулась молодая и сильная крыса Бипа. Она толкнула правой задней лапой своего братца Стануса, который развалился у неё под боком и отправилась умываться. Потихоньку все крысы задвигались и сонно открыли глаза. Бипа спустилась с деревянной балки под крышей амбара для коз, чтобы умыться. На траве вокруг постройки родилась роса. Молодая рыжая крыса зачерпнула пару капель с листьев одуванчика и прошлась влагой по морде. Свежесть взбодрила её ещё сильнее. Покрутив головой, Бипа увидела своих товарищей, также спустившихся для утренней процедуры.

        В амбаре козы спали или безмятежно лежали. Прирученная живность давно привыкла к длиннохвостым соседям. Крысы их не беспокоили, лишь понемногу таскали зерно.

        Бипа вернулась внутрь постройки за тем, чтобы подкрепиться. На полу под клочками сена и за различными предметами красовались зёрна. Станус уже приступил к завтраку, склоняясь к самостоятельному умыванию без использования посторонних жидкостей, то есть он мылся, как кошки, слюнями. Проявляя заботу о близкой родне, светлошёрстный Станус приберёг для Бипы пару зёрен, сгребя и припрятав их под хвостом, чтобы другие не узнали. Сестра жест не оценила. Эта смазливая моська задолжала Бипе кусок сыра, а не просто пару зёрен.

- Шевелись, народ! Бодрячком! Не зевай! У нас сегодня важное дельце! – Как обычно будил и подбадривал своих ребят командир группы Салон. – Ешьте досыта, умывайтесь тщательно, удирайте так, чтоб не поймали! И помните, на наших плечах лежит огромная ноша! Императрица Натош поручила нам, не кому-нибудь, а нам важную миссию! И мы не ударим мордой в грязь!

          Таких как Салон хорошо было ставить посреди уставшей или приунывшей кучи крыс, они хорошо поднимали настрой клана. Весельчак, рассветное солнышко в туманную дождливую погоду, Салон был абсолютным жизнелюбом и позитивщиком. Даже трудные испытания не отбили у него привычки стремиться исключительно к положительному. Его можно было любить за добродушный и требовательный нрав. Он легко сдружался с незнакомыми крысами. Самки нередко выбирали его в брачные сезоны. По отношению к подросткам и неопытным крысам он вёл себя покровительственно и делился жизненным опытом. Наверное, Натош поставила его главным за предприятие, потому что с высоты своего оптимизма он обязательно бы потребовал лучших результатов и принёс в нору добротную добычу. Салон заслужил уважение и симпатию всех в своей группе, но слушать его душеподнимающие речи каждый день сделалось утомительным.

         Бипа с братом знали немного командиров – только своих родителей и королеву родного клана. Так сложилось, что как только они выросли, их избрали для этого отряда. Они хорошо прижились в группе, наладили со всеми связь.

         После того, как рабочие крысы привели себя в порядок, командир их построил, и отряд выдвинулся выполнять повседневные задачи. За несколько часов они добрались до дома молочника-держателя коров. Человек хранил белую жидкость в глиняном сосуде, прежде чем она попадала на прилавок. Пользуясь удобным случаем, крысы пробирались в кладовую и зачерпывали чуток молока из сосуда. Две сильные крысы – Станус и Монос – целенаправленно носили на себе глиняные бутылочки. В них набиралось молоко, и крысы спешно уходили. Бутылочки крепились на спинах при помощи кожаных обрезков, сухожилий, крепких нитей, которые крысам удавалось раздобыть. Бипа не переставала удивляться, почему на такую ответственную работу назначили её брата. Станус не отличался ни осмотрительностью, ни пунктуальностью, ни строгостью к себе. Его выбрали исключительно за выносливость и способность переносить вещи.

          Пробираясь сквозь лабиринт людского города, группа двигалась к торговому кварталу. Бипа выполняла роль дозорного, выбегала вперёд и сообщала остальным, когда можно двигаться, а когда следует спрятаться. Осторожно отряд пересекал квартал и погружался в подземные, уже крысиные лабиринты. Вход находился в торговом квартале и выглядел как небольшая дыра между камнями тротуара и одного дома. Причём дыра была прикрыта камнем для сидения, так что люди её не замечали. Попав внутрь хода, группа двигалась сначала прямо, потом на развилке поворачивала направо. По пути им встречалось ещё два ответвления, которые они пропускали. В конце туннеля они попадали в подземное помещение на глубине двух метров под поверхностью земли. Полость была небольшой, её создали исключительно для крыс. Здесь держали еду, предназначенную для человеческого детёныша.

          Отряд, призванный собирать молоко и воду для приёмыша, дальше этой комнатки не пускали. Бипа никогда не видела человеческого ребёнка, воспитываемого кланом, и ей очень хотелось с ним познакомиться. Она воображала, будто детёныш уже стал отчасти похож на крыс: у него вырос хвост и длинные уши. Но крысы-стражи не пропускали никого из отряда сборщиков. Натош отдала такой приказ во избежание непреднамеренного заражения младенца какой-нибудь болезнью. Бипе оставалось лишь вздыхать и надеяться, что её каждодневный труд не напрасен.

        После того, как добытчики принесли молоко, крыса-дегустатор, живущая в той комнатке, пробовала питьё на пригодность и только затем позволяла Патрону кормить маленького Ромуса. Младенцу давали пищу 8 раз в сутки, как крысёнышам, для чего отряд уходил и приносил молоко из разных мест города 3 раза в сутки. Воду добывали 1 раз в сутки.

        Патрон заботливо держал бутылочку и утирал малышу подбородок. Также кормилец вместе с пятью рабочими умывал и пеленал младенца. Крысы сами были чистоплотными животными, поэтому облизывали Ромуса, пока он сам не научился умываться к четырём годам. Кстати, тряпки для пелёнок добывал всё тот же отряд Бипы.

       Хоромы, в которых основную часть времени находился Ромус, именовались опорной норой, потому что она имела наибольший объём. Там крысы создали все условия, чтобы маленький беззащитный мальчишка вырос в здорового сильного мужчину. Помещение располагалось под торговым кварталом, где всегда крутился шум-гам, и даже если младенец плакал, его не слышали. Крысы специально поместили украденного ребёнка в центре города. Да, появлялся риск обнаружения, но так было проще добывать и доставлять ему еду. Если бы младенца спрятали в лесу, то собирателям пришлось бы бегать от города до леса, по пути их бы ловили хищники, убивали люди, детёныш бы хуже питался, чаще болел. Но худшим исходом было потерять ребёнка в пасти лесного зверя. В этом отношении крысы с трудом могли защитить себя, а постоянно оберегать человеческого детёныша потребовало бы от колонии грызунов недюжинных усилий и неисчислимо утерянных соратников. Вдобавок близость с людьми требовалась для успешной реализации хитроумного плана.

        Наверху, с краю земляного потолка, имелся просвет, откуда доносились звуки торгового квартала и лился дневной свет. Крысы знали, что людям необходимо бывать на солнце и только под землёй они жить не могут, по этой причине открыли младенцу доступ к солнцу и свежему воздуху. Ибо в подземной пещере было холодно, особенно по ночам, кормилец и дежурные крысы прижимались к свёртку и согревали его теплом своих тел. Младенец спал спокойно, а когда приходила пора кушать или менять пелёнку, близко лежащие звери это чуяли и ребёнку не приходилось долго ждать.

        Обычно малыш проводил время, лежа на спине, запеленованный, потому что в пещере под каменным городом было прохладно.  Он не осознавал, что случилось с его родителями, да и вообще пока не соображал. Малютка дрыгала ножками и ручками, особенно когда ему меняли пелёнки, водила глазками вокруг, натыкаясь то на коричневый цвет почвы, то на морду кормильца.

        Натош периодически проведывала похищенное дитя. Она проверяла, насколько качественно рабочие справляются со своими поручениями. Бывало, крысиная императрица подолгу смотрела на шевелящегося младенца. Но сколько бы она не созерцала розовое создание, теплотой к нему не проникалась. Этот человеческий детёныш не мог пробудить в этой холодной крысе нежных чувств. В сердце Натош всё прожгла ненависть. Она презирала людей, желала им погибели за то, что они истребили два её потомства. Барахтающийся, мяукающий младенец был единственно инструментом и средством мести. Натош лелеяла надежду, что однажды этот отпрыск человеческого рода предаст своё племя, обернётся на сторону крыс, и вот это станет самым отвратительным плевком в адрес человечества. Люди привыкли полагать, что лучшие существа в этом мире, и каково же будет их унижение, когда один из них, великих и могучих людей, посчитает себя обязанным крысам, будет трепетать перед грызунами и исполнять повеления длиннохвостой твари.

         Рядом с младенцем постоянно находился лишь Патрон, остальные испытывали к человеческому детёнышу неприязнь и не подходили к нему, ежели на то не имелось приказа. Например, как-то в качестве телохранителя и дозорного к младенцу приставили крысу-самца Патрокла. Если бы Патрокл мог выбирать, чем ему заниматься, он бы согласился на всё что угодно, только не вахту рядом с живой кучей пелёнок с розовым личиком. Но он причислялся к низшим крысам, поэтому не имел возможности отделаться от этой работы. Не то чтобы Патрокл боялся младенца, нет, он просто находил в том, что младенец лежит под землёй, в том, что рядом с этим младенцем стоит дежурная крыса, нечто странное, неестественное. Ему хотелось убежать, прервать своё тягостное положение, однако приказ железной хваткой приковывал его к месту.

        Когда Ромусу исполнился год, Патрон умер естественной смертью. На его должность пришёл Гиний. Гиний сразу нашёл с малышом общий язык, они друг другу понравились. Новая няня плясала и выделывала разные штуки, чтобы развеселить подопечного. Гиний прыгал, жонглировал, танцевал с обрывками ткани, как женщины в знатных домах, а Ромус смеялся и хлопал в ладоши. Его веселили сами движения, что предмет по имени Гиний движется. Забавник скончался, когда Ромусу настал четвёртый год. Тогда воспитателями маленького человечка назначили сразу четырёх крыс, у каждого из которых имелась своя задача и сфера влияния. Омус следил за тем, как ребёнок ест и спит, в общем, пёкся о его самочувствии и здоровье. Кашне отвечала за нравственное воспитание, то есть она должна была вбить в детскую головку мысль, что Ромус должен подчиняться крысам, что крысы делают для него многое, и мальчик им обязан. Спин развлекал и утешал малыша, когда тот беспокоился, ранился, печалился. Радикус был озадачен очеловечиванием похищенного детёныша.

        Поскольку верхушка крысиного общества рассчитывала сделать своего человеческого детёныша повелителем всех людей, крысы растили и воспитывали Ромуса так, чтобы он перенял все нужные людям умения и знания. Для этого они каждый день подводили ребёнка к трещине между тротуаром и дорогой посреди торгового квартала и заставляли слушать разговоры торговцев и покупателей, наблюдать за ними, учиться их жестам. «Заставлять» – неточное выражение. Как только Ромус оказывался вблизи трещины между миром крыс и миром людей, он замирал от полноты новых ощущений. Ему не нужно было говорить: «Следи, запоминай, воспроизводи», он сам делал это из детской любознательности. Узкая, потрёпанная, щербатая полоса давала ему бесконечный поток знаний. Ромус не понимал большую часть слов, но всё равно запоминал и повторял. Он слушал каждый день снова и снова одних и тех же продавцов и самых разных покупателей. Он усваивал интонации голоса, когда в каких словах ставится ударение. Поражался, когда люди в одних и тех же словах ставили акценты на разном. Потом, вечером или ночью маленький Ромус повторял услышанные слова Радикусу и другим воспитателям. Они его поправляли, наставляли.

         Крыса понимала человеческий язык, если целенаправленно училась это делать. Длиннохвостые учителя, владевшие словарным запасом людей, по мере сил помогали Ромусу осваивать человеческую речь. Когда приёмышу стукнуло шесть, его стали обучать письму. Крысы заметили, что люди преподают письменность своему потомству только с шести лет, поэтому и Ромусу принялись таскать папирусы, деревянные восковые таблички и палочки.

        По мере роста Ромусу требовалось всё больше и больше вещей и еды. С годовалого возраста, помимо молока, малыша подкармливали овощами и хлебом. С шести лет один отряд добытчиков еды превратился в три отряда обеспечения: первый доставлял только молоко и воду для питья, второй искал твёрдую еду, а третий воровал предметы для учёбы, одежду и человеческие штуки вроде кухонных приборов, чтобы ребёнок умел ими пользоваться и имел о них представление.

        Водить к трещине его начали в период, когда он стал способен самостоятельно передвигаться, то есть с полугодовалого возраста. В пещере, хоть и просторной, Ромус привык ползать, так что крысам пришлось учить его ходить на задних ногах, как люди. Каждый день воспитатели заставляли прохаживаться ребёнка, а затем подростка, взад и вперёд с прямой спиной, держа подбородок и смотря вдаль. Ходить прямо в итоге Ромус стал как настоящий взрослый с торговых улиц, но в свободное от образования время предпочитал передвигаться на четвереньках. Этот способ казался ему родным и подлинным. Воспитатели немного беспокоились, что навык прямого хождения как-нибудь сотрётся, но вовсе запретить двигаться на четвереньках не могли. В конце концов, они сами только так и перемещались.

          Вообще, Ромус был послушным и аккуратным ребёнком, трепетно относился к мелочам и деталям. Всегда делал, что ему велели, и не делал того, что ему запрещали. В связи с этим и сами воспитатели с осторожностью относились к поучениям и запрещениям. Они крепко привязались к подопечному и не желали его огорчать или ущемлять. В то же время быть слишком мягкими им не позволял надзор крысиной императрицы.

         За свою жизнь среди длиннохвостого племени Ромус повидал шесть крысиных императриц. Первой, само собой, была Натош. Она скончалась, когда человеческому детёнышу стался год. Её преемницей оказалась Цитрия, строгая, заслужившая доверие Натош молодая крыса. Так же как Цитрия была близка к Натош по хронологии правления, её взгляды на людской род и судьбу крыс сближались с мнением предшественницы. Цитрия так же сурово глядела на маленького мальчика и представляла, как ничего не понимающие люди будут повиноваться её потомкам. Она запомнилась, как грозная правительница, не терпящая упущений и ошибок. Цитрия заглядывала в опорную нору ежедневно, она до конца не доверяла никому и во всём стремилась удостовериться лично.
 
        Следом за Цитрией, на пятом году жизни Ромуса, пришла Юлия. Её не представила как преемницу предыдущая императрица, а выбрала колония за массивное тело. Эта крысиная императрица больше походила на вечно танцующую беззаботную нимфу, чем требовательную владычицу, от решений которой зависит будущее её клана. Юлия не испытывала ненависти к людям, но считала Ромуса, как и всех, кто ей подчинялся, своими слугами и игрушками для развлечений. Едва узрев, как человеческий отпрыск на четвереньках ползает по пещере, Юлия загорелась желанием, чтобы детёныш её катал. Она повелела Ромусу посадить себя на его голову и так ползать по пещере. Мальчик выполнил приказ и довольный, что смог услужить, с улыбкой ползал взад и вперёд. Воспитатели в это время неодобрительно косились на свою императрицу. Отчасти это она была виновата в том, что Ромуса тянуло ходить на четвереньках.

          Особо делами колонии Юлия не занималась, заботы перешли на головы советников и приближённых высших самок. Натош и Цитрии они были ни к чему, но Юлия не выполняла работу центрального звена, организатора общей жизни колонии, состоящей из 40 000 крыс. В целом, крысиные королевы сами неплохо справлялись с руководством своими кланами, но основная задача именно крысиной императрицы в надзоре за выполнением грандиозного плана по порабощению человечества, и с этим королевы помочь не могли. Одна королева просто не имела права указывать другой, как ей поступить. Эту обязанность взяли на себя приближённые императрицы Юлии: самки-кандидаты в императрицы и советники, которые стали именоваться наместники. Они распоряжались от имени крысиной императрицы и следили за воспитанием Ромуса. Юлия находила подобный расклад для себя очень удобным – благодаря наместникам, она могла ни о чём не думать и наслаждаться жизнью.

        После Юлии, в десять лет, крысиной императрицей назначили Марцеллу. Она не распустила наместников, но ограничила их деятельность. В отличии от Юлии, Марцелла желала заниматься организацией деятельности колонии, в ней струилась жажда власти. Ромуса она навещала редко и заведомо считала план провальным. По рассуждениям Марцеллы просто-напросто нельзя сделать так, как задумывали предыдущие поколения. Они упивались мечтой о благоденствии, но реальная власть устроена иначе. Уж Марцелла это знает, она, как никто другой, знает власть и на вкус, и на цвет, потому что с рождения к ней тянулась, вынюхивала, выискивала, как бы залезть повыше да осмотреть подальше. Марцеллу не прельщали чаяния предыдущих поколений о главенствовании крыс над людьми и слепая погоня за удовольствиями, ей нравилось именно править, отдавать приказы, решать, что делать членам колонии. Она бы бросила затею с воспитанием человеческого детёныша, но вся колония ей горела, а советники и наместники подталкивали к её исполнению. Марцелла бы мигом лишилась звания императрицы, отступись она от напутствий Натош. С одной стороны, ослепительная идея объединила все кланы крыс, с другой возложила на них и верховного предводителя колоссальное бремя. Из-за этого Марцелла обнаруживала двоякие чувства по отношению к первой императрице: почему она не могла организовать крыс более простым способом, тогда Марцелле бы не пришлось надрывать хвост и заботиться о том, чего никогда не случится. В общем, правление Марцеллы было мирным и размеренным периодом в жизни крысиной колонии. Она не загоняла своих подчинённых, в частности касательно воспитания приёмыша. Мальчик в какой-то степени оказался сам по себе, первые учителя ушли в загробный мир, а новые при Марцелле уделяли намного меньше внимания. Впрочем, на пытливом ребёнке это сильно не отразилось. Он учился сам у улиц и лиц, которых даже не мог толком разглядеть.

         В пятнадцать лет крысиной императрицей стала Спектра. Её избрали, потому что к тому году в колонии произошло разделение на фракции. Среди осведомлённых, высших крыс появилась группа, стремящаяся прекратить воспитание человека, отринуть план по порабощению человечества, но сохранить строй единой колонии. Ей противостояло объединение, повинующееся и распространяющее волю Натош. Третьим лагерем выступили крысы, придерживающиеся глубоко природных, животных соображений и настаивающие на том, что крысы должны вернуться к привычному укладу, то есть покинуть людей, поселиться в лесах и болотах, самостоятельно добывать себе еду и так далее. Крысы поумнее проводили параллель между своим и человеческим обществом – когда собрание человек достигает определённой величины, внутри него образуется раскол по мнениям, с крысиной колонией произошло то же самое. Раньше крысы не сплочались в настолько крупных масштабах, это их первый опыт разногласий. Но сколько бы крысы не расходились во взглядах они всё ещё оставались единой колонией, и им нужно было поставить императрицу, хотя бы для того чтобы действительное построение нормально существовало и позволяло крысам жить. Вот так взять и вмиг разрушить общий уклад крысы не собирались. Они привыкли, что территория всего города в распоряжении каждой отдельной крысы, что разные районы делятся добычей и сведениями.

         Спектру выбрали, потому что она не примкнула ни к одной из партий. Она держалась нейтрально. У неё ни в коем случае не было хитроумного плана показать себя идеально подходящей для должности императрицы, чтобы крысы предпочли её. Ещё с ранних лет она собиралась прожить тихую жизнь крысы среднего звена, а может быть и вообще стать отщепенцем. Спектра имела скромный и неуверенный характер, при этом она тонко ощущала движения мира: смену времён года, периоды жизни её близких, она любовалась цветением и грустила над увяданием. Даже во снах Спектра не видела себя королевой, а уж тем более императрицей. Можно сказать, на высочайший пьедестал её занесла случайность, встречный ветер подул, откуда не ожидала молодая крыса, и посадил на место общего руководителя крысиной колонии.

         Советники и наместники шустро объяснили, что от неё требуется, новая императрица утвердительно кивнула, а сама пришла в смятение. Бедная Спектра задержалась в звании императрицы недолго – через год после коронации её сместили, то есть убили. Она слишком не подходила для этой роли, но не потому что была тихой и застенчивой, не умела отдавать распоряжения, на то при ней служила орда наместников, кротость совершенно не была преградой для владения колонией. Крысы подчинялись императрице независимо от её привычек, внутреннего склада, она могла быть хоть кровожадным тираном, хоть мягкой пушинкой. Беда Спектры была в том, что она захотела сделать то, чего делать было нельзя.

         Когда Ромусу пошёл шестнадцатый год, звания крысиной императрицы удостоилась Калиостра, сочетавшая в себе черты предыдущих правительниц. От Натош ей досталось хладнокровие и стойкость в трудных обстоятельствах, от Цитрии – придирчивость и желание всё проверять лично, от Юлии – умение расслабляться, от Марцеллы – любовь к власти и умение командовать, от Спектры разносторонний взгляд, возможность посмотреть на вещь под разными углами. Именно при Калиостре Ромус вошёл в человеческое общество и план по подчинению человечества осуществился на две трети.  За столь внушительное продвижение Калиостру вознаградили титулом «Великая», а Натош, следовательно, титулом «Неоценимая» за то, что она предложила эту затею и объединила более чем шестьдесят крысиных кланов. В общем говоря, личность Натош нависала над крысиным обществом ещё пуще грозовых облаков над полями, о ней, действительно, никогда не забывали, а её вклад в эволюцию крысиного рода не могли оценить, потому как по-прежнему находились под её влиянием.

         Так что же такого пожелала сделать Спектра, что её сместили с должности и устранили, как опасную смутьянку? А дело состояло в том, что Спектра пожалела Ромуса. Став императрицей, она начала с ним общаться и прониклась его историей. Ей показалось, что то, что случилось с этим мальчиком очень жестоко, ей захотелось помочь ему, рассказать один ма-а-аленький секрет. Но верхушка крысиной колонии вовсе не определяла эту тайну как маленькую. Наоборот, для правящих крыс это стало самой важной тайной для порабощения человечества.

         Ромус вырос среди крыс и был абсолютно уверен в том, что – он крыса. Конечно, он видел различия между собой и окружающей его живностью: его руки не походили на их лапы, он был гораздо крупнее своих приятелей, и поэтому считал себя уродом. Большой уродливой крысой, с которой все нянчатся, потому что он сам мало на что годен – вот как видел себя Ромус. Каждый свой день несознательного и сознательного возраста Ромус смотрел на людей через щель в пещере, но не обнаруживал между ними и собой сходств. Всех крыс, которых он знал, Ромус считал своей семьей. Императрицы были его мамами, советники – папами, воспитатели и учителя – дядюшками и тётушками. Молодые крысы, которые с ним общались, – братьями и сёстрами. В 15 лет Ромус и молодой крыс Тао дали клятву названных братьев, много времени проводили вместе, стали лучшими друзьями. Ромус даже влюбился в одну хорошенькую крыску по имени Анабэль. Она, кстати, ответила ему взаимностью.

         Изначально крысы не планировали внушать человеческому детёнышу, что он крыса. Натош с первым поколением только хотела, чтобы детёныш признавал превосходство крыс над ним и ощущал долг им подчиняться. Это произошло само собой, мальчик сам стал считать себя крысой. И Спектра, зная подлинную сущность, парня пожелала открыть ему правду.

           Надо сказать, что не только Ромус считал себя крысой, но и почти все крысы видели в нём собрата. Первое поколение единой колонии, которое занималось похищением человеческого детёныша, прекрасно осознавало, что перед ними человек. Однако крысы живут 3-5 лет, и первое поколение естественным образом вскоре отошло в мир иной. Все последующие крысы рождались в едином клане уже при Ромусе. Здесь сыграл эффект старшего родственника – когда ребёнок рождается, а в его семье есть человек, который живёт с ним под одной крышей, ест вместе с ним, спит вместе с ним, естественно, малец воспринимает старшего за близкого, родню, своего. Так случилось и с крысами. Они рождались и постоянно слышали о некоем Ромусе, живущем в опорной норе, даже если детёныши его не видели и не слышали, они о нём знали. Вырастая, они с ним знакомились – кто-то становился его добытчиком, кто-то наставником, соседом.

          Начиная с Юлии дела с изоляцией приёмыша расстроились. Все, кто хотел, мог посмотреть или даже поговорить с мальчиком. Дозорные или стражники следили за тем, чтобы Ромус не покидал пещеру, защищали его от возможных опасностей. Приказ не подпускать к нему рядовых крыс стёрся, и, если крыса, желающая встретиться с Ромусом, была здорова, её пропускали. С пяти лет Ромус активно общался с разными персонами и принимал их за членов своей семьи, а себя за члена их семьи. Для крыс средней и низшей ступени Ромус был особенной крысой: слишком большой и неуклюжий, чтобы добывать себе пищу самостоятельно, поэтому его обеспечивали едой другие, больной, поэтому ему доставляли человеческие тряпки, которые были нужны для жизни, иначе он подхватит простуду или ещё чего и погибнет. Крысам было свойственно заботиться о родне и близких товарищах, поэтому попечения о Ромусе вполне укладывались в их мировоззрение и представление о жизни в крысином обществе.

          Только верхушка крысиной колонии внутри себя передавала знание о том, что Ромус не крыса, а человеческий детёныш, похищенный у родителей, а смысл его существования в том, чтобы помочь крысам поработить человечество. Когда Спектра стала императрицей, ей открыли отталкивающую правду. До коронации она, как и все в среднем звене, слышала имя «Ромус» и считала эту крысу частью своей большой колонии. Сначала Спектра пыталась принять и смириться, но её натура была слишком тонка и чувствительна, чтобы перенести подобную ложь и несправедливость. У Спектры была кремово-бежевая шкурка и белые брови. Она не скрывала своей склонности поведать юному человеку горькую истину, но наместники, советники решили, что этого допустить нельзя. Узнав, что крысы погубили настоящую семью, Ромус мог отреагировать, покинув крысиное племя. В худшем случае его бы пришлось убить, потому что он решил отправиться к людям и доложить, что крысы устроили заговор против людей. Он мог выдать тайные и нужные места крыс людям, стать смертоносным оружием против бывших воспитателей. И все труды по защите и вскармливанию пошли бы прахом.

          Поэтому верхушка не разубеждала крыс среднего и низшего звена в их небольшом заблуждении – это положительно влияло на выполнение плана. 

         После объединения всех крыс приморского города в одну колонию, появление Ромуса стало вторым великим событием в жизни крыс. Человеческий детёныш воздействовал на крысиное общество одним своим существованием: на его взращивание уходила куча ресурсов, целые стаи крыс были определены исключительно, чтобы заботиться о нём. Ромус стал органичной частью единой крысиной колонии. Если бы он внезапно исчез, во всём племени бы ощутился переполох. Отчасти и поэтому верхушка не могла допустить, чтобы воспитанник их вдруг покинул.

           Спектра стала единственной крысиной императрицей, проявившей сострадание к похищенному отпрыску человеческого рода. Когда появилась новая императрица, Ромусу исполнилось шестнадцать, поэтому он имел развитое сознание и заключил, что Спектра умерла. Ему было её жалко. Марцелла редко показывалась, и подросток не сумел к ней привязаться, из трёх первых императриц Ромус запомнил только то, как Юлия просила покатать её на себе. Спектра же приходила часто и беседовала с юношей.

          В детстве Ромус не понимал, что, когда крысы исчезают, перестают его навещать, они умирают. И что такое смерть он тоже не ведал.  Но как-то раз он проснулся рано утром, когда дозорные и воспитатели ещё спали, ему было лет двенадцать. Ромус пополз к миске с водой, чтобы напиться, и застал в стороне от сосуда крысу, лежащую на спине. Ромус спросонья не сразу узнал его – Мовия, стражника, что обычно стоял у входа в нору. Ромус повертел головой, чтобы рассмотреть знакомого. Мальчик подумал, что Мовий спит. Спустя полминуты стоящий на четвереньках подполз ближе, потому что в его сердце зародилось сомненье и испуг. Ромус легонько толкнул тело в бок костяшкой указательного пальца правой руки. Мовий остался неподвижным и бездыханным. Мальчик решил, что нужно позвать на помощь взрослых, то есть крыс, так как он сам не знал, что делать. А пока эта мысль составлялась в голове, душа уже дала ответы на все вопросы – Мовий мёртв, ему ничем не помочь, это называется смерть.

         Ромус не стал тревожить спящих воспитателей, а прибился к земляной стене и обнял колени руками. Позже крысы опорной норы поднялись и обнаружили мёртвого дозорного. Воспитатели принялись утешать мальчика и объяснять, что такое смерть. Жаль, что они немного опоздали. Тело Мовия унесли, воду на всякий случай заменили. А весь оставшийся день и все последующие дни протекли как обычно.

          Ромус оплакивал погибших знакомых искренне печалясь по ним. Он вообще был сострадательным, бережливым и добрым мальчиком. А ещё невероятно умным.

          В шестнадцать лет, когда его вывели в людское общество, черты лица у него окончательно сложились. Его волосы были жёсткие, чёрные, немного вьющиеся и крепкие. Его брови – густыми и резкими, широкими у переносицы и стремительно сужающимися у висков. Его нос был острым и прямым, как у крыс. И выраженные острые скулы перенялись от крыс. Губы выпуклые и среднепухные, приятные розовые губы юноши. Кожа на лице бледная, как старая настенная извёстка. А глаза голубые и глубокие, очень умные глаза.

          Но Ромуса не срезу по достижении нужных лет выпустили к людям. С двенадцати его выводили по ночам гулять за городом, чтобы отрабатывал технику передвижения на задних лапах вдалеке от людских глаз. С четырнадцати стали водить по улицам города, чтобы привыкал к близости человеков. К яркому солнечному свету пареньку пришлось привыкнуть. Тепло приятно грело кожу, Ромус быстро загорел. Окружающие взрослые и другие недоросли принимали его за оборванца, попрошайку, бездомного сироту. Паренька в рваных, потрёпанных, выцветших тряпках и нельзя было посчитать кем-то помимо попрошайки. Крысы заботились о том, чтобы у Ромуса зачались человеческие привычки, поэтому всегда таскали ему одежду, чтобы он привыкал носить полотна на себе. Но, разумеется, утянуть качественную тряпку знатных граждан было намного сложнее, чем покрывало бедняка. Вот Ромус и вырос в тускло-кремовых обносках. Между тем, это его нисколько не беспокоило. Ему было не с чем сравнивать, да и вообще он осознавал себя крысой, и, глядя на сородичей, считал, что может спокойно прожить и без тряпок. Даже прогулки среди городских улиц, набитых разным народом, не заставили парнишку передумать.

         Ромус проводил чёткую черту – с одной стороны он и крысы, с другой люди. Эта граница напоминала щель, сквозь которую мальчик наблюдал за торговым кварталом. Эта щель и стала границей. Так уж его воспитывали.

         Обычный день Ромуса начинался с оживления торгового квартала. Продавцы здоровались со своими соседями, спрашивали: «Как дела? Что нового?», им отвечали, лавочники желали друг другу хорошей торговли и расставляли товар. Потом улица наполнялась гамом. Прохожие говорили о чём-то между собой и с продавцами. Здесь смешивались разные языки. Вельможи, государственные деятели, знатные женщины, купцы, воины, ремесленники, рабы, попрошайки, посыльные дети – торговый квартал был уменьшенной версией человеческого общества. Люди прохаживались в поисках требуемой вещи, гуляли, перекусывали на ходу, ругались, дружились, терялись, находились – и за всем этим наблюдала голова, высовывающаяся между тротуарной и дорожной плитой.

         Ромус усваивал, как надо двигать ногами в накидках, платьях, штанах, чтобы ходить плавно, быстро, равномерно, переступать через препятствия, плясать. Как надо ставить на ступне обувь, чтобы выглядеть, как человек. Как надо водить руками, щуриться глазами, тянуть губы и шевелить языком, чтобы общаться по-человечески. Какие слова, когда произносятся: что шепчут влюблённые, что выкрикивают на детей родители, как господин оскорбляет раба, как рабыни подшучивают над своей госпожой, дети побуждают друг друга стащить товар, приятель убеждает приятеля, родственники ругают родственника… Ромус старался усвоить всё, что видел и слышал. Поймать, прижать к груди и не отпускать, даже если непонятно и чуждо. Ромус наблюдал за прохожими сквозь щель под городом и повторял инородные жесты, слова. День за днём, год за годом. Подсматривал, как за созданиями из иного мира.

         Так человек учился быть человеком.


Глава 4. Вход


Ветер тихонько раскачивал тростник. Из речной осоки показалась малая белая цапля. Прекрасная птица неспешно ходила между пучками растительности и выискивала озёрных лягушек. Она держалась прямо, высоко подняв голову с изящным клювом. Цапля сделала пару шагов, и за соседней дерновиной послышалось шуршание. Птица остановилась. Звук не повторился. Цапля подумала, что это ветер прошелестел, и стала высматривать дичь дальше. Стремительно внезапно с той же стороны не неё набросился подросток лет двенадцати, стукнул птицу длинной палкой по голове. Она отлетела в направлении удара, подросток замахнулся ещё раз, орудие опустилось на туловище.

- Не бей по рёбрам! Вид испортишь! – Закричал мальчишка лет шести, выбежавший из скопления осоки. Подросток, его старший брат, сел на птицу, схватил руками её вытянутую шею, опустил её голову под мутную взбаламученную воду и держал. Желтоватые тонкие ноги слабо подрагивали. Оба охотника тупо глядели на то место, где под серо-коричневой жижей пряталась голова птицы. Спустя пять минут подросток счёл цаплю мёртвой, поднялся, вытащил из воды голову, теперь она свисала на шее, как узел на длинной тряпке.
- Красивая! – Восхитился шестилетний мальчуган, смотря на лёгкое тело, покрытое белоснежными перьями.
- Пошли, – побудил подросток, ему надоело ощущать на нижней части тела ил и речную влагу.

Старший брат тащил птицу, держа её за шею, голова обвисла и клюв доставал до поверхности воды, ноги по колено волочились в реке. Младший шёл сзади и поглядывал то вокруг, как будто сейчас могло появиться ещё что-то интересное, то на цаплю и брата. Достигнув берега, подросток потряс добычу, стряхивая прощальные остатки речной влаги.
- Что будем делать? – Спросил шестилетний, по той причине, что перед тем как напасть на цаплю они не условились, зачем она им вообще нужна.

         Они прогуливались по речке и увидели птицу, играючи притаились, желая осмотреть её поближе. Постепенно расстояние между ними уменьшалось, цапля их не примечала, братья становились всё смелее. В какой-то момент подросток решил, что птица должна сегодня пасть от его руки.

- Не знаю. Отнесём домой, – предложил старший. Случившееся напоминало игру в охоту. Подросток был охотником, а цапля жертвой. Может быть, в глубине души подростку хотелось похвастаться своим трофеем, получить одобрение, показать родным, что он чего-то добился.

Шестилетний безоговорочно согласился, и братья отправились домой, в приморский город. Они были сыновьями обувщика, жили в достатке, на столе всегда стояла вкусная и сытная еда, хозяйственную работу выполнял раб. Дойдя до своего дома, братья остановились. Подросток и мальчишка поглядели на неживую птицу. Отцу она была не нужна, мать не терпела грязи и мусора, даже если раб разделает и приготовит птицу, от неё станется много перьев, да и сейчас у неё грязные ноги и клюв. Подумав, подросток бросил птицу в переулке.

- Ты чего? – Не понял младший.
- Выбросим её, домой с ней возвращаться нельзя, мама будет ругаться. Просто скажем, что поймали на реке цаплю и оставили её там.
- Но мы принесли её сюда? – Всё ещё не понял шестилетний.
- А мы скажем, что оставили там, – настаивал двенадцатилетний. 
- То есть соврём? – Удостоверился мальчишка.
- Нет, не соврём, а не совсем изложим правду.

Так братья вошли в свой дом с ничем, цапля осталась лежать на камнях тротуара бездыханная.

 


На вилле претора рабы готовили хозяевам обед. В летней беседке на мраморный стол девушка в белом платье поставила бронзовую узорчатую вазу с виноградом. Вскоре к угощению подошёл немолодой богато одетый мужчина. Это был Валерий, старший сын от первого брака хозяина поместья. Ему шёл сорок второй год, его жена находилась в своих покоях и прихорашивалась. Валерий внимательно изучил содержимое вазы. С важностью господина он оторвал одну ягоду от кисти и положил себе в рот. Затем он заметил испорченную виноградину, скрывавшуюся за съеденной. Полугость-полухозяин открепил несвежую ягоду и взмахом кисти бросил на пол со брезгливостью, будто нашёл в еде червяка, и наступил на неё передней частью ступни в сандалии. 

Отец Валерия, Петроний Сависимус, явился в лёгкой тунике и домашних сандалиях.

- Отец, скоро подадут обед, – уведомил мужчина.
- Я сам знаю, что в моём доме происходит, – проворчал старый верховный судья. Валерий уступательно опустил подбородок. Он не спорил с родителем по многим причинам.

Рабы принесли столы и посуду. Жена Валерия, Камилла, устроилась подле мужа, так как была единственной женщиной в компании. Ели неспешно, пожилой Петроний Сависимус жевал долго и бедно. Сын, выказывая уважение, подстраивался под темп отца. Жена, ублажая мужа, тоже тщательно молотила зубами полбу на сливках. После того как тарелки опустошились, Камилла принялась поедать виноград, а Валерий завёл разговор о делах в Риме.

- В последнее время чиновники будто с ума посходили, – он намекал на то, что отцу пора оставить должность, он уже не справляется с объёмом работы.
- Ничего не знаю. Во все времена лентяи и лодыри жалуются и пускают нюни о том, как жить тяжело и какие жестокие боги. Но добропорядочный человек трудится во благо своей республики и получает по заслугам. – Старый претор намекал, что не собирается оставлять место, пусть Валерий об этом даже не мечтает. Камилла неспешно откалывала виноград по одной или по несколько штучек и с грацией патрицианки клала их в рот.
- Отец, позволь порекомендовать тебе парочку многообещающих особ. К примеру, Крикус, сейчас он отлично подойдёт для должности квестора, а там, покажет время, может, и на другую должность справится.
- Ты мне так мою замену предлагаешь? – Осерчал Петроний.
- Что ты, отец, я лишь забочусь о нашей республике. Молодые кадры всегда нужны, кто-то же должен встать нам на замену. – Утвердил государственный чиновник-секретарь или просто писец. Камилле показалось, что в данной точке разговора необходима женская ласковая рука, чтобы смягчить общий тон.
- Господину Петронию пока не нужно заботиться о приемниках. Он ещё полон сил, хоть ещё раз женись.

Валерий толкнул жену под столом. Верховного судью задело за больное место. Он слегка покачал головой, рассеяно, глядя по сторонам, встал и направился во внутренний сад. Старший сын и его супруга остались сидеть за столом.

- Я же тебе говорил не упоминать о ней, – рассердился Валерий, испугавшийся, что одна или несколько ошибок приведут к тому, что отец отпишет большую часть наследства его брату.
- Я не упоминала, – оправдывалась Камилла. – Ты сказал не называть её имя.
- И о женитьбе тоже нельзя вспоминать, – уточнил Валерий.
- Ну прости, – совсем не искренне извинилась Камилла.

Валерий принялся наведываться к отцу после побега его второй молодой супруги. К слову, Валерий обрадовался, что Берия пропала, не оставив пожилому мужу ещё одного наследника и конкурента для Валерия. Он приезжал погостить и в римские апартаменты, и на виллу в приморском городе. И жену с собой брал, чтобы показать, что у него всё с обустройством своей жизни отлично, что он достойный сын своего отца, хотя у него с Камиллой не родилось ни одного ребёнка за двадцать лет брака. Валерий надеялся близостью выкупить манящее родительское состояние. Младший сын Тит виделся с родителем раз в десять лет, но имел троих детей, правда только девочек, но даже это давало преимущество в глазах держателя наследства. Валерий оказывал отцу внимание, дарил подарки, делал комплименты, выполнял поручения. Однако Петроний не выдавал своих расположений и тайна деления имущества оставалась закрытой.

Всё шло как обычно, но через несколько дней после неудачной попытки Камиллы сгладить острые углы разговора, Петроний Сависимус заявил, что продолжит служить республике в качестве верховного судьи и более того возьмёт обязательства курировать судей приморского города низшей инстанции. Валерий с женой отговаривали старика как могли, но он был непреклонен.

- Юности свойственна опрометчивость, а старости рассудительность, так что не тебе решать, чего я могу, а чего не могу, – ответил Петроний выражениями Цицерона, когда сын уговаривал его отказаться от второй должности.

Пост куратора провинциальных судей низшей инстанции требовал от гражданина физических посещений проводимых судебных процессов и чтения письменных отчётов судей. Само собой, Петроний не собирался постоянно слоняться между городами и сидеть на разбирательствах уровня «он разбил мою амфору, столкнувшись со мной посреди тротуара», «он украл лепёшку свежеиспечённого хлеба», «она продала вино, на пять шестых разбавленное водой». Он планировал только получать письменные отчёты с местных судей и самому отправлять отчёты в Рим, другими словами, небрежничать. Для этого ему были нужны несколько гонцов, привозящих и отвозящих записи. Поэтому Петроний объявил, что устроит пробы и выберет себе двоих или троих юношей, которые станут его ногами. Петроний Сависимус сам не знал зачем делает это – восходит на должность, которая ему не нужна, да ещё и работать на ней собирается абы как. Наверное, ему хотелось доказать близким, что он ещё боец, а заодно занять себя чем-то. Но наимощнейшей причиной стала инерция – Петроний всю свою жизнь стремился залезть выше, получить место всё почётнее и почётнее, так что теперь он просто не мог остановится. Самой развитой стороной его личности было – тщеславие.

          Родственники встретили данное известие с неприятием. Собственно, почему Валерий был против бурной деятельности своего отца? Потому что в прошлый раз из-за должностных амбиций Петроний женился на молодой детородной женщине. Кто знал, к чему приведут новые претензии старика. Валерий желал, чтобы Петроний угомонился, лёг на мягкий клиний и лежал там, не вставая и не барахтаясь, до самой смерти. Тогда Валерий бы был относительно спокоен, по крайней мере часть забот спала с его плеч.




К вечеру цапля начала разлагаться, от неё пошёл душок, слабый, так что люди его не чуяли, а вот крысы вполне. С наступлением тёмной половины суток крысы вышли к трупу птицы. Он не помещался ни в одну из дыр, проделанных длиннохвостыми, поэтому всеядные обитатели городских закоулков были вынуждены поедать его посреди тротуара. К счастью, никому из людей сей проход не понадобился и крысы обглодали начавшую гнить цаплю до костей. Утром братья заглянули в переулок, чтобы посмотреть, что сталось с их добычей, и ужаснулись, обнаружив только скелет, возлегающий в окружении окрашенных кровью перьев.




В приморском доме претора находилось достаточно еды, чтобы содержать небольшую стаю крыс. Действующей королевой там была Фотика. С виду обычная крыса, но в её грудной клетке горели страсти. Она рьяно бралась за любые, даже мелкие, дела. Императрица приказала выделить от стаи сильных крупных рабочих – Фотика и в своём клане нашла отъевшихся великанов и залезла в два соседних, так что тамошние королевы на неё подали жалобу. Императрица повелела королевам поддерживать друг с другом связь – Фотика достала своими визитами соседок, прибегала и сама и два раза в сутки (утром и вечером) гонцов отправляла узнать, что в прочих стаях новенького. Императрица поручила вынюхать путь для Ромуса, чтобы он попал в человеческое общество – Фотика взяла за шкирку своих рабочих крыс, раскидала их по району и крепко заставила следить за людьми, подмечать каждую мелочь. Конечно, лучше для данной задачи подходили крысы, владеющие человеческой речью (и устной и письменной), понимающие культуру, в связи с этим Фотика принудила всю свою стаю пройти обучение у выпрошенных у императрицы учёных крыс. Спецы втолковывали рабочим, низшим и даже высшим крысам, как понимать людей. Фотика сама образовывалась, мало что усвоила, но положительный пример показала. Об усердии Фотики подчинённые ей крысы так плакались, что крысы соседних кланов сложили об нём легенды. Поэтому ни одна длиннохвостая представительница единой колонии не удивилась, узнав, что именно члены стаи Фотики выявили возможность для крысы Ромуса влиться в человеческое общество.

На сей раз ключ оказался у Фотики прямо под носом. 

На вилле претора в основном крысы кормились ночью, но сторожа были выставлены по всей площади, чтобы подслушивать разговоры людей и примечать для себя важное. Так, одним вечером пара крыс сидела на балке в гостиной. Молодой Тог и его тётя Ирида полудремали от скуки, пока в помещение не вошли семидесятидевятилетний Петроний Сависимус, его сын Валерий и жена последнего, Камилла. Старый хозяин поместья объявил о своём намерении вступить во вторую должность. Более юный мужчина возразил, и Петроний заявил, что предполагает прибегнуть к услугам гонцов для работы, соответственно, сыну не о чем беспокоиться, и вообще, это не его дело чем старик занимается или не занимается.

Парочка, сидящая на крыше, сперва только зевнула и не придала веса сказанному. Однако спустя пару минут, когда старый претор заикнулся о соревнованиях и выборах гонцов, Ирида насторожилась. Тётушка толкнула племянничка со слипшимися глазами, тот поглядел на неё, спрашивая: «Чего?», она кивнула на говорящих внизу господ. Тог тоже прислушался – состязание – шанс для странной крысы проявить себя.

        Подождав конца беседы, чтобы не упустить ничего хоть сколько-нибудь важного, родственники направились к Фотике и передали новость. Королева обрадовалась, заликовала от того, что именно она принесёт заветные сведения императрице. Фотика не забыла похвалить рабочих за труды и повелела наградить их топлёными сливками, которые специально для этого были украдены из подвала.

Фотика предстала перед действующей крысиной императрицей Калиострой воодушевлённая и гордая за себя и своих подчинённых. Верховная владычица оценила принесённые известия по достоинству. К следующему закату вся единая колония была в курсе доброй выходки Фотики.

Испытания назначили на пятое августа, то есть спустя неделю после извещения Петрония Сависимуса. Крысы начали усердную подготовку. По системе оповещений они определили всех живущих в приморском городе молодых людей мужского пола, пригодных для работы гонцом. Насчиталось двести два предположительных участника. На деле в названный день явились только трое, не считая Ромуса. Остальным крысы подбросили в еду и напитки болиголов пятнистый, белладонну, как иронично, мышьяк, чтобы облегчить своему бегуну дорогу. При этом крысы даже не были уверенны кто из тех отравленных молодых мужчин примет участие в гонке, они просто травили всех подряд, кто хоть теоретически мог стать конкурентом.

       Крысы изучили городские улицы, на каждом человеческом шагу расставили часовых, чьей обязанностью было помогать Ромусу и мешать его конкурентам. Пока соревнования не начались, крысы просто обживались, располагались, осматривались и судачили о грядущем подвиге или поражении своего собрата. Некоторые рядовые крысы даже делали на Ромусе ставки – придёт первым или нет, учитывая то, что их задачей было сделать так, чтобы парень занял ведущее место. В общем, единая колония, все сорок тысяч крыс, бросила свои силы на состязания гонцов. И никто не дивился тому, что крыса пойдёт соперничать с людьми.

Ромуса принимали за нездоровую крысу, которая из-за особенностей своего тела не могла вести типичную крысиную жизнь. Вся единая колония кормила и содержала этого индивидуума, а Ромус, в свою очередь был способен сделать для колонии нечто очень странное, на что больше не была способна ни одна крыса. Он мог притвориться человеком, стать частью их системы и подавать блага крысам колонии, до которых они бы не дотянулись или потратили на них очень много сил. Ромус мог стать своим членов в чужой человеческой стае. И рядовые крысы радовались объявлению, что необычная крыса наконец может исполнить необычную задачу и стать полезной клану.

Ромус тоже преисполнился чувствами, услышав о скором начале операции. Ему, конечно, не говорили на прямую, что он должен занять место лидера всего человечества, во избежание нежелательных реакций. Сам юноша и не подозревал, что на него возложили такую роль. Пока что он лишь желал перестать быть обузой для своих сородичей. И в то же время ему было страшно. Он ощущал свою беспомощность там, в поверхностном мире. Подземный лабиринт раскапывался и расширялся по мере роста Ромуса. По туннелям он свободно перемещался по всей площади города. Крысы выкопали непосредственно ради него коридоры и комнаты, небольшие отверстия-выходы к внешнему миру, чтобы в лабиринт поступал воздух, и Ромус мог наблюдать из разных мест за жизнью двуногих. По достижении пятнадцатилетнего возраста его стали опекать гораздо меньше, то есть он сам решал куда ему идти и что делать. К тому времени он уже выучил язык граждан Римской Империи, овладел человеческими привычками, посему воспитатели не затягивали уздцы и больше отпускали юношу в свободное плавание, предоставляя развивать себя самому. Так парень ползал по беспросветным ходам под городом по памяти в одиночку или в сопровождении знающих крыс, если ему куда-нибудь было нужно. Кислорода в подземных ходах держалось достаточно, так что привычный к путешествиям в земляных толщах юнец мог без труда ползти километры. Разумеется, о страхе замкнутых пространств, панических атаках крысы даже не подозревали. Передвижения в тёмных, узких расщелинах стали частью природы этих существ, и Ромус перенял от них эту черту. Юноша преспокойно обходился совершенно без света часами, он ему вообще не был нужен ни для перемещений, ни для чего бы то ни было. Выросший в слоях почвы, Ромус не боялся оставаться в земляных пещерах один, не опасался заблудиться, ведь он ещё в детстве усвоил, если ползти долго прямо, наткнёшься на ответвление или дыру-выход. А, впрочем, выходы ему тоже были не нужны, он умел в подземных ходах вслепую копать червей, поэтому был способен на постоянной основе обитать, как крот, в подземном мире.

        По поверхности, то есть по тротуарам под солнцем, среди людей юноша ходил исключительно в рамках образования очеловечения. Свежий воздух и близость неизвестных прохожих сделались привычными, но всё ещё отчуждали молодое существо. Помимо неуверенности нахождения в ином пространстве, Ромус переживал, что не справится, подведёт своё племя.

Калиостра тоже волновалась. Умная крысиная императрица предполагала, что хронологически расцвет судьбоносного плана выпадет на её правление, но она не то что бы этого сильно желала. Калиостра поддерживала идею порабощения человечества, только хорошо осознавала все риски и сложности осуществления затеи. Из-под всякого камня могло выскочить непредвиденное обстоятельство, что-то разрушительное, и труды многих поколений крыс бы развеялись прахом. Калиостра желала избежать провала для себя и для своей колонии, потому убедилась, что сведения верные, условия для входа в игру подходящие, увиделась с Ромусом, чтобы добиться от него правильного настроя.

Крысиная императрица приказала юноше явиться в её апартаменты. Заодно немного о местах обитания крысиных императриц. Традиционно так же как Ромусу отвели опорную нору, высшей владычице создали верховный зал и императорские хоромы. В зале собиралась верхушка единой колонии и обсуждала организационные вопросы. В хоромах верхушка, в том числе императрица, питалась, спала, отдыхала. По размерам помещения правительницы были сопоставимы с опорной норой, то есть там без затруднений мог встать в полный рост взрослый высокий мужчина и так же удобно разлечься на полу. Поэтому условия позволяли Калиостре вызывать юношу-человека-крысу на приём в собственное логово.

          Крысы не держали секретов от Ромуса, то есть за исключением тайны его подлинного происхождения и крови, они не прятали от него какой-либо информации. Ромус всегда знал, где его соплеменники хранят запасы пищи, рожают потомство, обитает императрица, какие нынче крысиные королевы. Его считали за своего во всех отношениях. Многие знакомые Ромуса часто навещали его просто поболтать, поделиться впечатлениями дня, так что парень знал всё, что известно рядовым крысам.

          Среди королев, однако, отмечалась меньшая тяга общаться с необыкновенным собратом. Почти все крысиные королевы полагали, что Ромус – представитель их вида, верхушка единой колонии не раскрывала им изнанки великого плана. Одним было некогда, другим не интересно, третьим брезгливо – вот ещё, тратить время на уродца, императрица повелела его кормить и выращивать, вот пусть она им и занимается. Королевы прежде всего обременялись хлопотами об устройстве жизни своей стаи, а уже потом, в свободное время, вращали головой и высматривали, чего в округе есть примечательного и достойного их внимания.

Вызванного Ромуса не понадобилось долго ждать, он находился неподалёку и приполз по прямому туннелю в двести метров. Входы и выходы в комнаты соответствовали человеческим габаритам, и юноша проник в верховный зал: сначала вошла макушка, затем шея с туловищем, наконец Ромус залез полностью. На четвереньках он подполз к подиуму, на котором его ожидала крысиная императрица с парочкой советников.

- Дитя нашего племени, – начала Калиостра, – уведомили ли тебя о том, что нынче будет переломное событие?
- Да, моя императрица, – промолвил юноша, сидящий на пятках и склонивший голову и спину, проявляя уважение.
- Через неделю ты столкнёшься с испытанием и пройдёшь его ради всех нас.
- Да, моя императрица, – согласился Ромус.
- Ошибки не допустимы. Мы возлагаем на тебя большие надежды. Помни о том, что ты нужен своей стае.
- Да, моя императрица.
- Как твое самочувствие? Ты здоров?
- Вполне. – Уже с щепоткой неуверенности ответил юноша, поскольку в связи с сообщением о предстоящих состязаниях у него начались неприятные ощущения в животе, повысилась потливость и обнаружилась рассеянность мыслей.
- Я прикажу дозорным тщательно следить, чтобы ты хорошо питался и как следует спал. – В её словах слышалось не столько предупреждение, сколько повеление: «Держи себя в хорошей форме».
- Клан многое для меня делает. Я ценю вашу заботу и постараюсь сделать всё, чтобы от меня сталось благо клану.
- Хорошо, а теперь ступай и выполняй распоряжения старших крыс.
- Как прикажете, – юноша развернулся и нырнул в проход, из которого пришёл.

Между прочим, в верховном зале сделали небольшую щель, чтобы в него поступал солнечный свет, но Калиостра вызвала Ромуса ночью, так что эта щель никак не поспособствовала проведению собрания. Крысы и юноша находились в кромешной темноте и замечательно общались и понимали, что происходит.

Семь дней до озвученного состязания пронеслись в суете и подготовке. Наставники и друзья отметили, что за это время Ромус осунулся, они заметили это несмотря на то, что парень почти всё время находился в пещерах в отсутствии света. Конечно, Ромусу давали физически упражняться: он быстро бегал, отлично плавал по-крысиному, перепрыгивал препятствия, карабкался, подтягивался. Учителя заставляли его делать всё, что делают обычные человеческие парни. Вдобавок, Ромус много ползал в подземных туннелях, его руки работали почти столько же, сколько ноги, вследствие чего набрали в себя силу. В форме юноши знакомые были уверены. Однако сам Ромус себя сильным и физически развитым не считал.

 


Ночью, перед испытаниями для кандидатов в гонцы верховного судьи, на развалинах здания с колоннами сидел юноша в потрёпанных старых тряпках. Заброшенный дом был общественным учреждением, вроде бы, библиотекой. Пару лет назад здание сгорело, и до сих пор люди его не восстановили. Строение находилось на окраине приморского города, из него виделось море с кораблями и уходящее вверх небо. Покосившиеся стены и мраморные слегка обветшалые колонны служили приютом юному Ромусу, когда он желал побыть наедине или посидеть на свежем воздухе в безопасности, подальше от людских глаз. Он добирался до полуразвалившегося здания по подземным туннелям. В пределах подземных ходов нему уже давно не приставляли дозорных, так что юноша действительно остался наедине, хотя и предупредил наставников о том, куда собирается уйти. Он хотел укротить свои переживания, касательно завтрашнего дня. Тень грядущей беды, возможной ошибки, провала висела перед его глазами.

Ромус глядел на звёзды, прижав руками колени к подбородку. Небо ничего ему не говорило словами, но вещало мерцаниями звёзд. Оно было такое холодное и равнодушное, что передавало толику спокойствия и молодому взволнованному сердцу. Время суток тоже делилось приятной прохладой. По ночам внешний мир нравился Ромусу больше, чем во время палящего солнца. Вокруг царила тишина и спокойствие, в противовес будничной толкотне и разговорам в торговом квартале.

Поскольку юноша волновался, в его голове роились самые разнообразные мысли: обрывки мыслей, клочки воспоминаний, мотки предчувствий и предположений, обрывки чьих-то фраз. Неожиданно Ромус вспомнил последний раз, когда он виделся со Спектрой. Это было осенью. Листва пожелтела и опала. Пятнадцатилетний Ромус вылез из подземных ходов, чтобы насобирать кучу жёлтых и коричневатых листьев и сделать из них подстилку себе и другим крысам, которые попросят. Он вышел из той же норы, у сгоревшей библиотеки, и как человек, то есть на двух ногах, направился к лесу. За пределами города его сопровождали дозорные, более, чтобы проследить, чтоб он не потерялся или убежал специально, чем для его защиты.

Дубы, платаны, клёны потихоньку отпускали частички себя, и жёлто-коричневые листья накапливались у корней великанов. Ромус садился на корточки, на пятки или просто садился на землю и перебирал бесплатные сокровища леса. Ему были нужны сухие и здоровые листья, чтобы избежать разрастания плесени в норе. Он брал каждый лист, проверял на свет, крутил со всех сторон, тщательно разглядывая. За таким занятием его застала Спектра. Молодая крысиная императрица пришла поговорить с подопечным. Подчинённые доложили ей, где именно находится юноша. Когда Спектра явилась, то не стала прерывать Ромуса. Он так аккуратно кончиками пальцев брался за черешки и сосредоточенно осматривал части растения, что Спектре захотелось, чтобы он продолжал.

Юноша остановился к закату, потому что приблизилась пора идти домой. Он повертелся на месте, чтобы размять мышцы. Они часто у него затекали из-за скованных поз, но Ромус думал, что это у всех так. Наконец парень выпрямился, и с высоты своего роста ему стала зрима Спектра. Юноша тут же припал на колени:

- Простите! Моя императрица, я вас не заметил!
- Ничего, это я не стала предупреждать тебя о своём присутствии. Мне понравилось, как ты собираешь листья. Надо будет тебе как-нибудь и мне в нору принести.
- Обязательно! – Ромус всё ещё тревожился из-за своего недогляда и желал загладить вину. Он беспокоился не потому, что не заметил верховную владычицу, которой обязан подчиняться, а потому, что упустил из виду персону, личность. Действительно, когда живое существо игнорируют – это неприятно, а Ромус не хотел, чтобы из-за него кто-то чувствовал себя плохо.

Юноша подал крысиной императрице прижатые друг к другу ладони почти так, словно он хотел зачерпнуть ими воду. Спектра забралась в приготовленную «лодочку» и устроилась поудобнее. Примерно с шести лет Ромус завёл привычку брать крыс, с которыми разговаривает на руки и подносить ближе к лицу, чтобы лучше видеть и слышать собеседника. Разумеется, подобная фамильярность допускалась исключительно в сторону близких крыс. Марцелла, например, и её приближённые никогда не давали повода полагать, что Ромус может взять их на руки. Зато Спектра предпочитала общаться именно так, чем ближе к лицу парня, тем милее.

Они немного поболтали. Ромус поделился с крысиной императрицей, как малыш объясняет маме что-нибудь, чему он научился за день, как он различает и оценивает листья. Спектра слушала с чуткостью, одобрительно кивала. Настал черёд говорить Спектре, и она на какое-то время отвела взгляд. Оба умолкли.

- Ромус, – кажется, собралась с духом крысиная императрица, – я… я должна кое-что тебе рассказать… нет, ничего. – На этом их разговор был окончен.

Спектра жестом попросила, чтобы парень опустил её на землю. Ромус тут же повиновался.

- До свиданья, Ромус. Завтра ещё увидимся. – Грустно улыбнулась крыса, обернувшись к сидящему на пятках.
- Обязательно! – Подтвердил Ромус.

Это был последний раз, когда он видел Спектру. Никакого завтра для крысиной императрицы не наступило. Ромус не справлялся о том, где Спектра и чем занята – кто он такой, чтобы интересоваться делами высшей повелительницы, а про себя всё время ждал, когда одна из его матерей освободиться и уделит ему толику своего времени. Он её так и не дождался.

Вспомнив Спектру, Ромус взгрустнул. Вот, ещё одно родное существо его покинуло.

Пока парень сидел и наблюдал за звёздами, к нему незаметно пробрались две крысы. То есть Ромус их не заметил, а не то чтобы об их посещении никто не знал и им не дозволялось этого делать. Эти двое были Анабэль – возлюбленная Ромуса и Тао – названный брат Ромуса. 

        Они родились полгода назад и до достижения зрелости причислялись, как и все крысы, к молодняку. Сперва в материнской норе, затем в яслях, где их объединяли с выводками других самок и за ними присматривали взрослые. В подростковой группе им дали больше свободы, то есть им дозволялось ходить по определённым местам в одиночку, но в целом старшие их ещё наставляли. Только по достижении полугода крыса признавалась взрослой и самостоятельной, и только тогда снимались все ограничения в передвижении и выборе занятий. Тогда же молодые крысы впервые вышли за пределы безопасной территории, изведали подземный лабиринт, сооружённый для большой странной крысы и встретили самого Ромуса.

Когда Анабэль первый раз проходила по гигантским туннелям, то не могла ими надивиться, как и почти все из нового поколения. У Анабэль была белая шёрстка с коричневыми линиями, выходящими из-за лопаток и останавливающимися у грудной клетки. Тао же имел вперемежку коричнево-бежевый цвет. С детства им описывали какого-то Ромуса, необычную крысу, которая выросла непомерно огромной, так что всей единой колонии приходится добывать ему еду, иначе он погибнет от голода. Разные взрослые излагали про Ромуса самые несходящиеся вещи: первые говорили, что Ромус очень добрый; вторые, что у него ужасный, крикливый, эгоистичный характер; третьи, что он бессмертен; четвёртые, что он втихушку ест не угодивших ему крыс; пятые, что на самом деле никакого Ромуса нет, и это легенда, придуманная верхушкой колонии, чтобы сплотить крысиное общество и заставить его делать, что ей нужно. Обычно, молодые крысы просто сгорали от нетерпения, жаждая улицезреть, кого называют «Ромус».

Анабэль столкнулась с ним в опорной норе, куда она специально пришла в надежде застать образ из легенд. Дозорные проверили её на наличие заболеваний, опасных предметов и пропустили. Ромуса дома не оказалось, он упражнялся в подражании человеческому поведению с учителями на поверхности. Настало около часа дня. Сверху, их щели разливался солнечный свет и доносились человеческие голоса. Молодая крыса поднялась по неровностям, своеобразной лестнице, в земляной стене, чтобы обстоятельнее разглядеть, что происходит снаружи, в другом мире. Эту лестницу вывели, чтобы наставники могли тоже следить за торговым кварталом и подсказывать воспитаннику.

         Спустя час вернулся обитатель опорной норы. Сразу, как вошёл, взгляд юноши остановился на белой, молодой, неповторимой крысе. Она находилась под крышей земляной комнаты на вершине лестницы. Ромус тут же влюбился. Анабэль предстала перед ним, как нечто неземное в земном обличье, прекрасное созданье. Анабэль, в свою очередь, незамедлительно отдала своё сердце Ромусу. При дневном свете она хорошо увидела его необычайно глубокие, вдумчивые голубые глаза, как он на неё смотрит. Ни на что похожее Анабэль раньше не наталкивалась. Амур метко вонзил стрелу в молодую белую крысу, попутно захватив сердце человекоподобного юноши.

С Тао Ромус познакомился случайно, их, в некотором смысле, свела судьба. Тао, конечно, имел любопытство узнать, что такое «Ромус», но первым делом, получив свободу, он хотел обследовать город и новые территории, для чего спустился в подземный лабиринт. Он шёл по всем ходам, сворачивал во все стороны, изучал каждое ответвление, наведывался во все залы и комнаты. Во многих местах стражники-крысы его разворачивали по причине важности объекта и отсутствия допуска у молодого крыса. С утра до вечера Тао потратил, обходя лабиринт. Наконец, в каком-то туннеле он услышал шуршанье – звук, что кто-то движется. В подземном ходе стоял полный мрак, так что Тао совершенно ничего не видел. К нему приближался Ромус, который чуть не наступил на собрата.

- Осторожней! – С удивления крикнул на крысином языке Тао.
- Простите, я вас не заметил! – Ответил Ромус тоже на крысином языке. Юноша замер и прислушался. Он в правду никого не приметил.

          Тао, потрясённый нахождением живого существа по размерам гораздо превосходящего его, и кошку, и собаку, окаменел. Молодой крыс принюхался: существо пахло, как крыса, и говорило, как крыса, только ростом было совсем не в крысу.

- Вы здесь? – Вопросил Ромус, боясь снова наступить на незнакомца.
- Да, я здесь, – всё ещё в растерянности отозвался Тао.
- Давайте, вы пройдёте, а я, не двигаясь, постою. А то я совсем не могу определить где вы.

От вежливого тона собеседника замешательство отпустило Тао. Он был юным крысем и возгордился, что к нему обратились, как к старшему.

- Позвольте, я, наверно, покажусь полным дураком, но не могу не спросить. Вы крыса?
- Да, я крыса, – засмущался парень, – Меня зовут Ромус.
- Ромус! – Насквозь несдержанно воскликнул Тао.

Бедному Ромусу было известно, что его именем пугали маленьких крысят, мол, если будете плохо себя вести, будете помехой или балластом клана, вас скормят Ромусу. И возглас Тао юноша воспринял за крик ужаса. Некоторые крысы и впрямь его боялись и не скрывали этого. Однако Тао не пустился на утёк, а остался где-то между руками и ногами юноши.

- Как я не догадался! Я действительно дурак! Так, значит, ты Ромус? Великий и ужасный?

При слове «ужасный» бедный Ромус чуть не расплакался. Меньше всего на свете ему хотелось, чтобы собратья его боялись и избегали. К несчастью для учителей, крысы не совсем понимали природу человеческих слёз. Они видели, что люди плачут, когда им грустно, да не могли установить взаимосвязь между причиной и последствиями. Поэтому как контролировать свои слёзы Ромус не знал, и Тао, всё-таки не будучи полным дураком, услышал характерные для данного проявления эмоций звуки.

- Так, я ляпнул чего-то не того. – Заключил Тао. Ромусу стало стыдно, что он взрослый, вроде не при смерти, вне опасности, и близкие его не отходят, а зачем-то заплакал.
- Давайте разойдёмся. – Предложил, всхлипывая юноша на четвереньках. Но теперь Тао не хотел расходиться, поэтому схитрил.
- Да, давайте разойдёмся.

Молодой крыс потопал и поковырял землю, прикидываясь, что уходит, а сам затаился возле конечностей парнишки. Когда Ромус решил, что встреченный покинул коридор, побрёл на четвереньках дальше. Тао тихонько отправился за ним. Часть туннелей была широкой, чтобы Ромус передвигался на руках и коленях, но часть узкой, так что парень полз на животе. И разницы между этими двумя способами передвижения не отличал.

Юноша добрался до одной из комнат в торговом квартале. Вылезши из хода, он приник к земляной стене и уселся поудобнее, подтянув колени к подбородку и дав волю чувствам. Тао прошмыгнул следом. Он ещё не осознал, что Ромус не обладает чутким крысиным нюхом и слухом, поэтому-то и не приметил его в туннеле. А коли Тао это знал, то притворился, что это не его недавно встретили в коридоре.

- Кхе-кхем. – Начал беседу юный крыс. – Как-то не задалось у нас знакомство. Давайте знакомиться! Меня зовут Тао! – Ромус вытер тыльной стороной ладони нос и переносицу.
- Меня зовут Ромус.
- Приятно познакомиться! Я родился в тринадцатом южном клане под предводительством королевы Виконтии.
- Я родился в опорной норе много лет назад, при императрице Натош.

Тут Тао чуть было не воскликнул: «Той самой Натош!», но помня недавнюю ошибку, попридержал язык. Ромус же отвечал на вопросы из вежливости и по привычке. Он знакомился и прощался с тысячами крыс каждый год. Грусть не отпускала его, но фразы вежливости вбились в разум так крепко, что парень отчеканивал их, не раздумывая.

- Эм, скажите, как я могу к вам обращаться? – Уточнил Тао, не желая снова обидеть гигантскую крысу.
- Ромус, просто Ромус. – Ответ вышел на выдохе.
- Ну, что просто Ромус! Ещё скажи, ты самка или самец?
- Самец.
- Я тоже самец! – Радостно утвердил Тао. – А ты чего в коридоре расстроился?
- Не люблю, когда меня бояться и сторонятся.
- Сообщаю, что я тебя не боюсь! И вообще для крысы ты довольно симпатичный! – Тут Тао соврал, но Ромус всё равно улыбнулся.
- Спасибо, Тао из южного клана.

Они разговорились. Тао просидел с новоиспечённым приятелем шесть часов, а Ромус забыл, что ему куда-то зачем-то было нужно. О том, что друзьям пора расстаться напомнили стражники, пришедшие увести Ромуса в его покои. Тао стало ужасно не по себе от прощания, и он попросился навестить гигантскую крысу снова. Ромус, естественно, дал позволение. Так молодой крыс стал заходить в гости, а иногда искать по окрестностям своего товарища. Они болтали обо всём, делились мнениями, пересказывали истории, показывали интересные места, учили находить и распознавать еду, как две молодые общительные крысы.

Обычно, Ромуса желали узнать многие, но лишь единицы продолжали видеться после знакомства. Всем лишь нужно было разобраться, удостовериться в местной легенде о небывалой страшной или странной крысе Ромусе. Включать его в список друзей никто не собирался. Тао стал одним из немногих, кто не забыл про удивительного Ромуса, и первым, кто стал ему настоящим другом.

Надо ли упоминать, что Ромус испытывал тогда счастье? Он был близок со своими учителями и воспитателями, но невольно ставил их выше себя по разуму и опыту, и их отношения нельзя было считать дружескими. С Тао всё было иначе – два юных крыса на равных беседовали и путешествовали по подземному и наземному городу. Спустя месяц после знакомства Тао предложил стать Ромусу названными братьями. Надо ли отмечать, что Ромус расплакался от счастья?

        Он вообще был чувствительным, просто попридерживал эмоции, так как крысы были социальными, но малоэмоциональными животными и плакали единственно от великого горя, вроде гибели потомства или всей своей семьи. Бездеятельное недовольство, неосуществимые желания, бесплодные страдания – были им чужды. Поэтому часто они смотрели на людей в их домах и просто не понимали, почему они плачут или смеются.

Ромус и Тао сделались названными братьями. Вскоре Ромус нашёл Анабэль в опорной норе, и приятелей стало трое. Вместе они проводили много времени, когда Ромус заканчивал упражнения по овладеванию человеческими привычками, а Тао и Анабэль не надо было искать еду и выполнять работу по клану. Кстати, Тао и Анабэль родились в разных кланах и познакомились через Ромуса. Когда названные братья оказались наедине, Тао сразу заявил, что Анабэль не в его вкусе, и что Ромус может не беспокоиться на этот счёт. А Ромус и не собирался беспокоиться, он был слишком прост, чтобы подумать о том, что кроме чистой любви в его истории с белой крысой будет ещё что-то или кто-то.

         Вместе троица открывала мир, проживала свои жизни. Когда позволяли обстоятельства, Ромус брал брата и возлюбленную на уроки хождения по тротуарам приморского города. Он прятал их в складках одежды – на плечах (Анабэль справа, Тао слева), в самодельных карманах на животе и бёдрах – и показывал им улицы человеческими глазами. Крысам в карманах такие прогулки чрезвычайно нравились, но они стеснялись просить о них Ромуса и ждали, когда высокий сородич сам предложит развлечение. Ромус звал их почти всегда. Учителя относились настороженно к сей затее, боясь, что люди обнаружат у засланного крыс и начнут относиться к нему с подозрением. Но Ромус хорошо упрятывал друзей, аж наставники внешне не находили подвоха, поэтому позволяли молодым веселиться. Ещё Ромус водил друзей в лес, на причал, на реку, на равнину, всюду, где бывал сам. 

Но они не только веселились. Друзья оказывались рядом, когда кому-то была нужна помощь. И в ночь перед соревнованиями Анабэль и Тао пришли подбодрить Ромуса. Он был довольно низкого о себе мнения ввиду того, что вырос в клане, как никуда не годный дармоед. Ромус переживал, потому что себе не доверял, не думал, что без труда достигнет цели. О том, что крысы попортили здоровье другим (предполагаемым) участникам, ему, конечно, не сказали.

- Сидишь тут в одиночестве, – начала Анабэль. – Как настроение?
- Привет, Анабэль, Тао. – Ромус кивнул пришедшим, Тао ответил тем же. – Мне страшно и беспокойно. Я не знаю, что будет завтра и боюсь всех подвести. – Крысы друг другу не врали, им просто незачем было это делать. Наблюдая за прохожими нельзя было определить говорят они правду или сочиняют, поэтому Ромус не умел лгать, скрывать, приукрашивать свои мысли и чувства и выдавал, что на душе кипело.
- По-моему, все слишком распереживались из-за каких-то соревнований. – Поделилась Анабэль. – Подумаешь должность. Не эту так другую тебе сыщем. И вообще, зачем тебе притворяться человеком, ты ведь крыса? Живи всегда с нами. Нам же вместе хорошо. – Анабэль говорила от чистого сердца. Она желала Ромусу добра, а себе всегда быть рядом с ним. Только Ромус вздохнул, а Тао покачал головой – ну не хочет взрослая личность постоянно быть на попечении. Ромусу нужно приносить пользу, он этого жаждет.
- Не волнуйся, что бы завтра ни случилось, мы всегда будем с тобой. И ты всегда нам будешь дорог. – Анабэль мягко улыбнулась.
- Нечего попусту трястись. – отрезал Тао. – Лучше ложись спать и хорошенько приготовься к завтру.
- Да, вы оба правы, – согласился Ромус, встал и пополз по туннелю в опорную нору.

Его друзья подождали, пока громоздкая фигура уйдёт подальше. Тао помнил, как его названный брат едва не раздавил его в коридоре, и теперь сородичи либо садились Ромусу на плечо, либо выжидали, когда он скроется.




Утро выдалось свежим и солнечным. Ромус заранее вылез из норы на окраине города, отряхнул одежду, умылся водой из луж и кувшинов, приготовленных со вчерашнего дня.

Ромус и крысы не тревожились о том, что люди в городе узнают о подземных ходах. Людям было не свойственно исследовать своё обиталище. Крысы селились в их домах, прогрызали дыры в стенах, сплетали гнёзда за мебелью, чего человеки не замечали очень долго. Они были невнимательны и нечутки к предметам и их изменениям.

Приведя себя в порядок под пристальным оком наставников, Ромус с бешенным сердцебиением направился к вилле претора. Пока парень-крыса шёл, у каменного ограждения дома собрался народ. Зевакам было интересно, кто участвует и кто выиграет. Слуги верховного судьи сидели на скамье за столом, вынесенными из помещений, чтобы записывать бегунов. Ромус огляделся – наученным взглядом он определил кто здесь «прохожий», а кто «торговец», и приблизился к столу. Слуга претора презрительно сверху вниз и снизу вверх прошерстил глазами юношу. Видимо, он не любил бедняков и попрошаек, в духе которых выглядел Ромус. Посланный крысами уловил презрительный настрой слуги, но не обиделся. Ромус не ждал, что люди будут выказывать к нему расположение, они для него чужие. К тому же он беспокоился за результаты гонки, и различные мелочи надолго в его сознании не задерживались.

Слуга отчеканил официальную и привычную фразу:
 
- Имя?
- Ро-мус-с, – ссилился вымолвить парень. Он тренировался говорить на человечьем языке, но всё равно это было для него непривычно, ещё пуще перед публикой и с реальным человеком, а не с воображаемым или крысой-учителем.

Рядом со слугой, который записывал имена участников, сидел второй слуга. Он был нужен, чтобы помогать, следить за пришедшей толпой. Когда Ромус отошёл от стола, слуги начали переговариваться, да не очень тихо, так что Ромус их слышал. Не все слова юноша разобрал, но в общем понял, что они его считают ничтожным и не довольны тем, что подобные нищеброды пытаются за счёт гонки и претора подняться в обществе.

         До начала соревнований бегуны предоставлялись самим себе, могли делать что хотели. Ромус решил задержаться у ворот и стола с записями на всякий случай. Здесь же толпились граждане и прочие жители приморского города. Непроизвольно Ромус вслушивался в окружающие толки и запоминал, о чём идёт разговор. Зеваки обсуждали поднявшиеся и опустившиеся цены, хлопоты с детьми, похождения соседского мужа, какую-то привередливую до женихов девицу. Они говорили о чём угодно только не о гонке. И с гонкой они не были связаны. Ромуса это удивило. В крысином обществе крыса занята либо прокормлением себя, своего потомства, либо работой, полезной для клана. Если крыса не имела связи с каким-то предприятием, например, кражей яйца, то её во время кражи рядом с яйцом и не было.

Вдруг из всесторонних разговоров Ромуса привлёк один. Юноша незаметно подошёл поближе, чтобы расслышать покачественнее. Женщина втолковывала соседке, что один из участников – её сын. Его имя Тикус. Ромус запомнил, что отец Тикуса, гончар, на днях захворал, лекарь нашёл симптомы отравления и прописал лекарства, но мужчина может не поправиться (должно быть, отец случайно употребил порцию пищи Тикуса, которую отравили крысы). Мать расплакалась, а соседка принялась её безусердно утешать.

Ромус редко видел, как люди плачут – в торговом квартале это дело исключительное. Поэтому он забылся и засмотрелся на женщину. Он глядел на неё столь пристально, что женщины его приметили. Ромус счёл нужным отвернуться и уйти от них в толпе.

К десяти утра слуги позвали участников ко входу. Ромус встал перед слугами, не совсем понимая, где именно ему должно находиться, однако верно. Тогда же к воротам подошли три римских юноши.  У одного был орлиный нос и тонкие губы, у второго узкий короткий нос и толстые губы, а третий был очень кудрявый и с веснушками. Как-то Ромус определил, что кудряш – это Тикус, сын плачущей женщины. Возможно, невероятная привычка примечать детали и выбивать их себе на разуме проделала штуку с распознаванием лиц, и Ромус просто угадал черты матери в её ребёнке. Хотя если поставить родственников близко, они не показались бы похожими.

Практически с рождения Ромус видел бесчисленные крысиные фигуры. Для обычного человека все крысы одинаковы, особенно, коли они тождественных цветов. Но для Ромуса каждая крыса – неповторима. Его глаза за годы взросления с длиннохвостыми опекунами научились отличать малейшие черты лица, боков, хвостов, лап. Для юноши у крыс тоже имелись форма носа, наклон глаз, изгиб боков, ширина грудной клетки, форма черепа, тонкость губ. Ромус отлично узнавал своих знакомых. Ежели крыса представала перед юношей спустя несколько лет, он замечал, как она постарела, потускнела, как опали или ввисли щёки, потрепался хвост, опустились брови, огрубели лапы.

        Также Ромус изумительно распознавал эмоции и настроения крыс: когда его любят, когда им довольны, когда он не интересен, с ним не хотят общаться, когда бояться, злятся, хотят спать, голодны, чего-то ждут и ещё кучу самых многих намерений. У людей Ромус определял настроения и эмоции почти так же хорошо, как у крыс. Практики и палитры чувств не хватало.

Бегунов завели внутрь поместья, зевак попросили разойтись, чего они не сделали. Проходя по дорожке из небольших плоских приблизительно округлых камней, Ромус подумал, что люди очень любят камни. В природе есть скопления булыжников, но там камень в глыбах и скалах, а люди уменьшают глыбы, расставляют их в определённою форму и ходят по ним или делают их частью своего жилища. Мир людей – это мир камней в неестественной, непривычной форме. Наверное, Ромус никогда не привыкнет к обилию минералов в обыденном окружении.

Слуги проводили бегунов до противоположного входа в поместье. Там их ожидали Петроний Сависимус и Валерий. Камилла не пожелала насладиться представлением, заключающимся в виде готовящихся к бегу, а затем потных и запыхавшихся юношей из бедного слоя. Претору подали пергамент с именами. Один слуга указал, что кандидаты должны пройти дальше, на линию, выложенную из камешков.

Четверо парней встали у черты. Некий хорошо одетый гражданин огласил правила. Соревнования представлены в виде забега. Кто придёт первый – победит и точно получит место гонца. Над вторым и третьим номером верховный судья подумает, а четвёртый покинет поместье ни с чем. Забег пройдёт в черте города, бегуны должны будут преодолевать препятствия: обходить прохожих, не попадать под колёса повозок, выбирать наикротчайшие маршруты. Пункт назначения – торговая лавка с письменами, расположенная в начале торгового квартала. Участники должны от виллы добежать до лавки, взять у хозяина пергамент и вернуться на виллу.

Ромус слегка обрадовался, что двигаться нужно по знакомой территории. Его соперники принялись разминаться, Ромус рефлекторно за ними повторил. Он не понимал, зачем это нужно, но всё равно копировал.

В это время Валерий, стоящий на террасе нагнулся к отцу.

- Отец, посмотри, какой уродец, – имея ввиду Ромуса. 
- Который? – Уточнил Петроний Сависимус, так как глаза его уже давно подводили.
- Тот, что с краю, в потрёпанных тряпках. У него такое неприятное, крысиное лицо. И нос, как у крысы. Да к тому же и бледный, как творог. Не понимаю, отец, зачем вам такой сдался. Наверняка ещё хворает чем-то. Вот такие на объявление и прибежали. Несносный оборванец. Худой, и волосы все в грязи и с комками. Я такого неопрятного юношу впервые вижу.
- Погоди, - отозвался Петроний, – вот увидишь, этот, как ты выразился, уродец, ещё прибежит первым. Такие всегда что-нибудь выкидывают. Глазом моргнуть не успеешь, а этот непривлекательный парнишка уже на два чина выше тебя.

Некий господин в стороне закричал:
 
- На старт! – Соперники прижались к земле и подняли корпус. Ромус повторил за ними. – Внимание! Марш!

Парни пустились бежать по дороге. Зеваки, наблюдающие за началом гонки, заголосили им вслед. Наверняка среди тех голов и туловищ была мама Тикуса, но Ромус не всматривался. С момента старта он думал лишь о том, чтобы прийти первым. Ему это было нужно больше, чем кому бы то ни было не зависимо от причин.

Крысы держались неподалёку от Ромуса всё время после выхода из норы. Они пришли к поместью претора и ждали начала соревнований вместе со своим засланным. Отличительным превосходством от прочих крыс обладали Фотика и её стая. Именно Фотика дала наводку на дом верховного судьи, и теперь местные крысы наблюдали за воспитанником единой колонии с лучших насестов – с крыши виллы. Когда Ромус побежал, крысы-помощники подали сигнал, передающийся по длинной цепочке крыс. С открытием маршрута скрытые обитатели города подстроились и наводнили путь до лавки с письменами. Крысы, разумеется, знали кротчайший маршрут и направляли своего бегуна. Римские граждане не замечали длиннохвостых серых существ, но для Ромуса вопли: «Ныряй!», «Прыгай!». «Карабкайся вверх!» звучали крайне отчётливо и громко.  Пока Ромус бежал, крысы подсказывали ему, что ему следует сделать: обойти дом, нырнуть под землю и проползти там, перелезть через крышу, пробраться внутри сарая.  Ромусу и крысам очень повезло, что Петроний решил ограничиться чертами города, в коих грызунам легко скучковаться и спрятаться. Здесь им было известно всё.

Парня с тоники губами звали Рентор. Он избрал улочку уходящую от дома претора и обрывающуюся у частного дома. Другие участники эту улочку отвергли из-за её прекращения, но Рентор побежал по ней, потому что она быстрее всего приводила к торговому кварталу, а дом, на котором она оканчивалась – это дом семьи Рентора. Юноша был уверен в своей победе.

Второго парня с узким коротким носом звали Нотимитус. Он пустился со всех ног по общественной центральной дороге в надежде, что физическая форма приведёт его к успеху. А ещё он смутно представлял, где находится нужная лавочка.

Тикус проявил сообразительность, изворачиваясь и плутая, как Ромус. Никто ему не подсказывал, он в детстве хорошо узнал свой город и теперь пользовался опытом. Не стесняясь, он прыгал на крыши, извинялся и всё равно нарушал правила, сбивал пешеходов, наскакивал на небольшие повозки и нагруженных ослов. Он очень торопился. Если бы отец умер, ему бы пришлось содержать себя и мать, а у него не было для этого способностей. Он не мог стать гончаром, как его отец. Тикуса на слушались руки, они могли схватить палку, бросить камень, но не вылепить горшок. Парнишка бежал, едва не задыхаясь, чтоб успеть, прийти первым, чтобы его несомненно взяли.

Повернув в бесконечный раз за очередным домом, Тикус чуть не налетел на Ромуса. Несущиеся на высокой скорости человеческие тела разошлись в миллиметрах друг от друга и продолжили движение по одной дороге. Ромус поразился такому совпадению – два соперника мчались бок о бок, надо же было Тикусу выбирать много раз то же, что и Ромус. Тикус больше забеспокоился, чем удивился. Перед ними вырастали повозки, пешеходы, амфоры, лошади, дорожные камни, юноши их перескакивали, оббегали, краем глаза следя за соседом. На бешеной скорости любая ошибка могла стать решающей. Если один сумеет оторваться, то второй его вряд ли настигнет.

Они гнались вперёд, пока Ромус не услышал приказ: «Сбей его!» Сначала Ромус подумал, что неправильно понял слова, но они повторились далее: «Сбей его!» Затем ещё раз: «Сбей его!» Ромус, охваченный гонкой, мыслил хуже, чем обычно, потому переспросил на крысином языке: «Как? Зачем?» Тикусу почудилось, что несущийся рядом с ним юноша пропищал, как мышка. Он тут же решил отбросить это воспоминание, полагая, что от напряжения, ему уже начало мерещиться. Ромус же внимательнее прислушался к обочинам дороги, вгляделся в фасады зданий. Впереди одна из крыс-помощников ответила на его вопрос: «Убрать», далее следующая крыса: «Толкни его». Ромус, не задумываясь, приблизился к Тикусу и пусть худым, но мощным корпусом, врезался в парнишку. У Тикуса сбилось равновесие, и он полетел.

         Ромус обернулся, чтобы понять, что происходит. К упавшему Тикусу быстро сбежались крысы. Чёрно-серой массой они налезли на него. Парень кричал, звал на помощь, но на дороге никого из людей не было, только крысы. Они облепили Тикуса, он махал руками, дрыгал ногами, срывал их с себя, но тщетно. Убегая, Ромус видел серое пятно, уменьшающееся с каждым шагом – «Убрать».

К лавке с письменами Ромус добрался первый. Первый он же вернулся к Петронию Сависимусу.  Рентор и Нотимитус прибыли вторыми и третьими.

Валерий сделал вид, что диалога с отцом перед забегом не было, а следовательно, он не опростоволосился, недооценив и оскорбив неопрятного паренька.

- Как твоё имя, малец? – Выказал любопытство верховный судья.
- Ро-мус, – прозвучал ответ.
- Ты из бедного квартала?
- Д-а, – подтвердил Ромус, осознавая, что лжёт, как человек.
- Что ж, Ромус, поздравляю, теперь ты в моей свите. Будешь жить в моём доме, исполнять поручения. Начнёшь с должности гонца, а дальше – увидим. Эй, отведите его и умойте парня. – Последнюю фразу Петроний адресовал слугам, молниеносно вставшим за плечами у Ромуса и толкнувшим его в спину, чтобы плёлся в поместье.

События, картинки, звуки проносились в разуме Ромуса ещё стремительнее, чем недавно он мчался по городским переулкам. Он даже не ощущал, что его толкали. Единственно его уши улавливали с рождения знакомые звуки – крысиную речь. Незаметные существа попрятались в кустах и декоре и поздравляли своего сородича с успехом. У каменной стены ревела толпа двуногих – они хотели посмотреть на победителя, однако Петроний решил не показывать народу своего подчинённого в растрёпанных лохмотьях и с грязной головой. Пусть сначала оденется достойно и умоется до чиста, тогда хоть в Рим.

Дойдя до ворот во внутреннюю часть поместья, Ромус замер. Слуги нетерпеливо толкнули его в лопатки, но на юношу это никак не повлияло. Ромус глядел вперёд себя глазами, но душой был где-то в ином месте. Наконец тишина вновь обернулась гамом, переплетением человеческих слов и крысиных звуков. Ромус занёс правую ногу над порогом и вошёл.


Глава 5. Юноша с необыкновенными глазами


После соревнования на должность гонца, которое в народе стало именоваться «Забегом Петрония», полили дожди. Вода со стуком врезалась в каменные плиты тротуаров и дорог, нещадно била по макушкам граждан, не успевших добраться до укрытия. Но крысам что дождь есть, что его нет – всё равно. Большую часть времени они проводили в людских строениях и своём подземном лабиринте.

Как только претор признал Ромуса своим подчинённым, рядовые крысы донесли об этом императрице и верхушке единой колонии. Различные длиннохвостые отреагировали на исход состязания по-разному. Некоторые не скрывали радости, прыгали, визжали и целовали соседей. Другие очень обрадовались, но лишь тихим выдохом или коротким незаметным жестом выдали чувство. Третьи не нашли в событии ничего для себя превосходного и беззастенчиво отодвигались от веселящихся, не скрывая равнодушия. Калиостра, как приверженица золотой середины по жизни, относилась к сдержанно ликующим.

         Позже она призвала верхушку крысиного общества ко вниманию и обсуждению дальнейших планов. Советники, кандидаты незамедлительно сосредоточились на повелительнице.

         По форме императрица считалась верховной владычицей крыс, но на деле она была безоговорочной властительницей лишь операции по порабощению человечества. Жизнью единой колонии в основном руководила верхушка. Как в случае со Спектрой, верхушка даже могла принять решение об устранении действующей императрицы. Однако верхушка не могла самопроизвольно избрать новую – высшая крыса назначалась всей единой колонией на негласном голосовании. Нет, 40 000 крыс не собирались в каком-нибудь подвале или на центральной площади, как при Натош. Здесь работал принцип пирамиды и социальной лестницы. Рядовые крысы в каждом клане ставили королев, королевы могли выдвинуть свою кандидатуру или быть выдвинутыми соплеменниками. Став кандидатом в императрицы, бывшая королева обзаводилась связями, работала на продвижение своей персоны. Выбор зависел от многих причин. Например, Спектра получила благосклонность массы по принципу «Не вам, не нам» в период раскола единой колонии на идеологической почве. Марцелла очень трудилась, заработала репутацию надёжной трудолюбивой правительницы, и крысы к ней потянулись. Юлия (вот в чём было дело!) имела отца и брата в верхушке единой колонии и дядю советника в малой родной стае, а её мать – предшествующая императрица Цитрия. Цитрия села на высшую должность, следуя самому простому и эффективному политическому принципу – убивай противников и недоброжелателей. Она не испытывала ни малейшей жалости к тем, кто вставал на неё пути, мешал, нарушал правила, негативно влиял на колонию. Её жестокость вырастала из её строгости и принципиальности. Себе Цитрия тоже спуску не давала, всегда держалась чисто, аккуратно. Исполнительная, мудрая, она вызывала доверие, а конкурентки как-то исчезали. Вот и получалось, что Цитрия оставалась единственной фигурой на доске. В общем, становление императрицы – это дело самой императрицы, верхушке оставалось лишь принять факт той или иной личности и считаться с ней.

На повестке дня, конечно, была победа Ромуса и его последующие действия. Собрание закончилось быстро, все думали примерно одинаково – сейчас Ромус будет гонцом, потом продвинется ещё на какую-нибудь должность, затем ещё на одну и так далее. Знать заранее на какую, они не могли, и спорить было не о чем. В конце Калиостра пригласила командира по операции «Помощь Ромусу во время забега» – Мирону, многообещающую крысу, кандидата в императрицы и поблагодарила за проделанную работу. Калиостра никогда не забывала отдать должное, сие касалось и наград, и наказаний. В том числе за это она и импонировала другим крысам.

Отпустив верхушку, Калиостра ещё задержалась в верховном зале. Ей было нужно обдумать случившееся. Её смущало всё. Сам план, его исполнение, огромный человек, кланяющийся ей и говорящий на её языке. Но отрицать или менять что-то она не планировала. Она решила, что будет принимать ситуацию, как данность.

В городе пошли слухи о состязании гонцов. Тикус по окончании забега так и не объявился. Мать ждала его сначала у стены поместья, потом прошлась по улицам. И не нашла никого и ничего. После того как крысы обглодали тело, они растащили кости по закоулкам, норам, подземным укрытиям. На дороге осталось лишь грязно-бурое пятно. Прохожие его замечали, думали всякое, но сопоставить видимое с пропажей юноши не догадались. Мать поплакалась, сходила в храм богини Венеры, попросила о возвращении сына или о любой другой помощи. Продала вещи из мастерской: горшки, заготовки, куски глины, инструменты, мебель. Продала саму мастерскую, второй раз вышла замуж.




В поместье Ромусу отвели койку в опочивальне прислуги. На вилле имелись комнаты для рабов и комнаты для слуг. У Ромуса не было вещей, заселился налегке. Там же спали мужчины-рабочие и ровесник Ромуса – Биши. Вообще-то, Биши был рабом, сыном рабыни-египтянки, прислуживающей первой жене Петрония Сависимуса. Но для него не хватило места в соответствующем помещении, так что его разместили в покоях со слугами. Держал себя Биши так, будто он и в самом деле не раб, а рабочий, за что его многие не любили.

Петроний обзаводился слугами вперемешку с рабами по нескольким причинам. Его не устраивало разом отдавать крупные суммы, кои требуются для приобретения раба. Пока лицо не показало своей ценности, верховный судья не желал платить, брать неизвестно кого. Рабочие нанимались, им приходилось давать деньги частями, но их всегда можно было прогнать или засудить, а с рабом что сделаешь, если он никудышный? Перепродать – кому такой сдастся? Поэтому в доме претора трудились и рабы, и слуги.

Поместье состояло из более 50 помещений, но прислуге для жилья отводилось несколько по принципам человеческого общества. Ромус пытался в это вникнуть, рассудить, почему люди используют жилое пространство не для жилья, а жить заставляют самих себя в тесноте. Он прикладывал на человеческое строение изгибы крысиного социума, ломал голову и ничего не понимал.

Биши невзлюбили за напыщенность и хвастовство, а Ромуса за то, что выражалось его внешностью. Биши подхватил новенького и сделался его приятелем. Ромус не ожидал подобного, но возражать не стал. Возможно, юный раб проникся симпатией к бледному заострённому лицу из-за схожести положений, но это не точно. Помимо Биши из всей челяди к Ромусу была добра Гита – молодая рабыня, но парой лет старше Ромуса. Сам сородич крыс с ними первый не заговаривал, не настаивал на общении, не рассчитывал на дружбу, они как-то сами появлялись перед ним и заводили разговор, о чём-то спрашивали, что-то рассказывали. Иногда Ромус не улавливал смысла сказанного кем-то из двоих и скрывал это. Прочие слуги и рабы шмыгали, переговаривались друг с другом о Ромусе, поминали недобрым словом Биши и Гиту, на что троица не реагировала.

Петроний Сависимус не пожалел, что выбрал неопрятного парнишку. Работал Ромус хорошо. Раз в две недели юноша шёл пешком в соседний город справа и соседний город слева, чтобы забрать отчёты местных судей. Поначалу Ромусу было боязно, так как он никогда не бывал в иных городах. Крысы-помощники отправлялись вместе с подопечным и больше болтали с ним, чем помогали. Соседних городов всё равно крысы единой колонии не знали и подсобить в нахождении зала суда или в переговорах с местными судьями не могли. Ромус на них не обижался, наоборот, он был счастлив крысиной компании.

         В доме претора юноша постоянно был вынужден находиться вблизи людей, следить за ними и за собой, притворяться человеком. Раньше он никогда в жизни не ходил так много на задних ногах, первые три дня на вилле у него кружилась голова и его тошнило от скрытого внутреннего волнения и вертикальных физических нагрузок. Мало учителя его по тротуарам гоняли, надо было ходить в два раза больше.

        От помощников парень слышал новости единой колонии, в поместье он не мог спокойно беседовать с грызуном, если бы их застали, то Ромуса бы приняли за сумасшедшего и прогнали. А на пути в соседний город и обратно соплеменники ни о чём не тревожились и наговаривались вдоволь.

Однако крысы сопровождали Ромуса не только для того, чтобы ему помогать и утешать его. Действующая императрица Калиостра приказала им следить, чтобы Ромус не общался с крысами других городов. Единая колония ограничивалась лишь обитателями приморского города, в других человеческих населённых пунктах крысы жили, не ведая о плане порабощения человечества, и не подчинялись императрице. Они могли брякнуть Ромусу, что он не крыса, а человек. И чтобы сего не случилось, помощники отстраняли юношу от местных обитателей, а их от него.

В задачи гонца верховного судьи входило прийти к залу заседаний, предъявить документ с подписью и печатью Петрония Сависимуса и забрать отчёт. Так в двух городах и возвращение на виллу. На всё юноша тратил сутки, поэтому прибывал уставшим и сразу ложился спать. В ночи после хождения по судам Биши позволял себе шалости вроде разукрашивания лица спящего сажей. Ромус на это не злился. Он относился спокойно к самому Биши и к тому, что на его лице что-то появилось, он же вырос под землёй. Кстати, в доме претора Ромуса заставляли мыться два раза в неделю. Воспитанный чистоплотными животными, юноша привык к умыванию себя, только не так, как это делали люди. И мыло ему не нравилось.

Когда Петронию Ромус не был нужен, юноша пользовался свободой, мог передвигаться по всей вилле, уходить из неё, только к ночи обязательно возвращаться. Ещё претор запретил новому слуге чинить беспорядки в надежде, что хозяин его покроет. Но Ромус и не собирался пьянствовать, буянить, воровать, он вообще смутно представлял, что это такое и как здоровый член системы может добровольно сделать что-то разрушительное для себя и системы. Крысы же не пьянствовали и не дебошили. 

Длиннохвостым надо отдать должное, они сделали то, чего не сумели волки. Ромус влился в человеческое общество как один из людей, правда со странностями. Немного неловко он управлялся с посудой и предметами повседневного обихода, но он мог. Он успешно прикидывался двуногим, имитировал их поведение. До виллы он многое делал по-своему: расчёсывался, умывался, держал ложку, но наблюдая за рабами, он переменил движения, стал, как они. Непроизвольно он копировал даже интонации и слова-паразиты конкретных людей, их особенности речи, их походку, привычную мимику, жесты. Например, у Биши имелась привычка, когда он говорил нечто, по его мнению, умное вытягивать указательный палец вверх и держать его у левого глаза. Ромус тоже начал так делать. Биши решил, что приятель над ним так подшучивает, но Ромус просто ничего не мог поделать со своей привычкой.

Одним словом, Ромус был превосходный адаптатор. Он быстро менял себя. Только эта способность к подстраиванию к окружению в купе с наблюдательностью вылилась в негативное восприятие другими людьми.

          Рабы и слуги шарахались от Ромуса, как от заражённого. У Петрония Сависимуса, Валерия, Камиллы и их знакомых мужчин, женщин всех возрастов и размеров платьев по спине пробегал холодок, когда Ромус входил к ним в комнату. У семидесятидевятилетнего претора выскакивали мурашки, узнавай он, что находится неподалёку от этого юноши, собственного работника. Разговоры, интриги, чтение стихов – замирали, стоило Ромусу пройти мимо или неслышно встать где-нибудь у стенки. Господа, даже не видя его, позвоночником и селезёнкой ощущали его присутствие.

         Ромус тщательно нёс службу, не подводил, не опаздывал, не давал повода усомниться в себе. Листы отчётов всегда были чистые и свежие, даже если парень доставлял их во время грозы. Он не забывал удостоверение, выданное верховным судьёй, и не оправдывался за упущенное время. Мало ел, не беспокоил, хозяина не донимал. Со стороны работы и проживания – Ромус был идеален. Но Петроний, как и все жильцы и гости поместья старались избегать юношу, даже не в силах объяснить, почему он вызывает у них неприязнь.

Разумеется, претор, умудрённый жизнью и повидавший море личностей, пытался проследить за своими реакциями относительно данного парнишки. Петроний задавался вопросом, что и почему его пугает в Ромусе. Да, именно пугает. То чувство, которое Ромус вызывал в людях, называлось не презрением, не брезгливостью, смущением, раздражением, а страхом. Дело заключалось не во внешности, статусе, поведении юноши. Он делал абсолютно то же, что все рабы и граждане. Его расписание совпадало с распорядком соседей и господ поместья. Он ничем не выделялся, он растворялся среди людей, как капля воды в спокойном озере. Он мылся, причёсывался, ел, спал, как все. Что же этих людей так пугало?

Пугал не Ромус, а то, что сидело внутри него. Или то, во что превратился человек, воспитанный крысами.

        Наблюдательность, с помощью которой ребёнок учился, перенимал чужое поведение, переросла в мощную цепкую способность. Она стала такой могучей, что ощущалась окружающими людьми как несокрушимый поток, направленный прямо на них. Когда Ромус смотрел на Петрония, он глядел не на претора, а внутрь претора, на его душу, мысли, чувства, на его прошлое. Ромус по клеточкам разбирал и передвигал существо Петрония, ничего не ища, а лишь исследуя и запоминая. Верховный судья чувствовал себя крайне неуютно под потоком неумолимого внимания.  Находится под пристальным взглядом Ромуса было хуже, чем перед толпой, жаждущей правосудия. Толпе-то было плевать кто такой Петроний Сависимус, ей было нужно, чтобы старик выполнил свою работу, но Ромуса интересовал исключительно Петроний Сависимус, его нутро.

Каждый, кто попадал в поле зрения Ромуса, ощущал на себе его стремление познать. Ромусу правда было немного интересно, но по большей части он наблюдал уже из окостеневшей привычки. Его голубые глубокие глаза поглощали, утягивали в себя всё, как водоворот.

Люди могли ещё догадаться, определить, что им не нравится, когда их дотошно изучают. Но ещё одну черту существа по имени Ромус они понять не могли, потому что не подозревали о существовании подобного. В Ромусе было нечто животное – животная простота. У него всё было просто, как у крыс – жизнь-смерть, близкий-чужой, верх-низ, правда-неправда. Как могли бы выразиться лицедеи, Ромус не носил масок. Забавно, он притворялся представителем другого вида круглые сутки несколько месяцев с момента вхождения в дом претора, но тех масок, которыми привыкли жонглировать люди, у него ни одной не было. Он не считал себя рабом, не считал себя достойным или не достойным чего-то, он ел, спал, разговаривал механически по мере необходимости, действовал из потребностей, держал откровенность перед собой, то есть не обманывал себя. У него всё было просто, так, что человек и представить не способен. Эта естественность и природность была настолько мощна, что неестественна для людей. И эта, ни в коем случае не философия, черта нутра сквозила из Ромуса, как ветер задувает в чуть-чуть приоткрытое окно. Это чуждое начало Петроний тоже ощущал в Ромусе, да не мог определить.

Гита и Биши тоже чувствовали в Ромусе нечто чуждое и неестественное. Гита вообще вскрикнула и разбила кувшин, когда впервые увидела юношу. Она несла вазу из покоев Камиллы, чтобы наполнить её водой, поставить цветы и вернуть расписной сосуд на место. Девушка приблизилась к внутреннему дворовому фонтану и хотела опустить вазу в воду, как тут её взгляд ушёл к стене в тени, а у стены стояла фигура. Ростом с человека созданье находилось в затенении. Гита не поняла, почему, но она испугалась, закричала и выпустила сосуд, так что он разбился. Фигура у стены не шелохнулась. На женский голос явился слуга, приставленный умыть и сопроводить Ромуса. Он объяснил Гите, что это новый гонец хозяина. Гита постаралась взять себя в руки, прогнать страх, но не вышло. Ромус стоял недружелюбный, чем-то озабоченный, серьёзный.

  На следующий день Гита решила изменить о себе мнение молодого гонца, не без умысла, конечно. Гиту можно было назвать болтливой, хитрой женщиной, хватающей всё, что способна получить. Внешне была симпатичной полуримлянкой, полугречанкой с кудрявыми светлыми волосами. Она пришла к комнате слуг в надежде увидеть гонца. Мужчины встретили её известными речами, а рабыня проскользнула мимо них к сидящей на ступеньках цели. Ромус стремился не занимать много места и быть как можно незаметнее. Гита подошла к нему, извинилась за испуг, соврала, что Ромус на самом деле душка (по меркам римлян юноша скорее напоминал ходячего мертвеца с иссохшими щеками). Ромус её выслушал, потому что с детства усвоил правило: коли один человек говорит, другой должен его слушать – это называется общение. Юноша полагал, что поступает верно, то есть так, как люди, но в глазах Гиты он был невежлив и нетактичен: не влюбился в неё с первого взгляда и даже не проявил интереса, что было совсем уж бессовестно. Но Гита не сдалась. Пока Ромус работал на верховного судью, она подходила снова и снова. Болтала обо всём на свете, показывала то коленку, то ключицу, гонец оставался холодным. Рабыня грезила, что парень выкупит её, сделает своей женой, поднимется в должности, она станет госпожой, у неё появятся свои рабыни…

Биши общался с Ромусом без планов на будущее. Ему нужна была компания, причём пугающая сторона соседа его отталкивала слабее, чем прочих. Отчасти эгоизм и заносчивость Биши покрывали, замазывали, как масло хлеб, и холод и невидимый поток познания Ромуса.

Ромусу не были интересны люди в качестве товарищей, близких, друзей, он принимал их за представителей другого вида, скажем, как кошки смотрят на собак. Человеки же видели в нём себе подобного и использовали его, включали в свои планы, делали частью своей системы быта. Кстати, крысы так и не поведали Ромусу даже после вступления в мир людей о коварном замысле, то есть о роли юноши, что он обязан стать лидером всех двуногих. Сам Ромус об этом и не подозревал. Он думал, что поступил на службу человеку, чтобы добывать блага для сородичей, приносить пользу колонии, выполнять работу, как любая трудоспособная крыса.

К жизни в поместье Ромус привыкал долго. Внешне он копировал поведение других и сливался с окружением, но внутренне он переживал, боялся, что его раскроют, тосковал по знакомым лицам (для Ромуса все крысиные морды были лицами со своей историей). Особенно он скучал по Анабэль и Тао, которых со дня забега не встречал месяц. В голове юноши роились разные мысли: может быть, они больше никогда не увидятся, может быть, они умерли или нашли нового друга? Покидать поместье не по работе и без дозволения крысиной императрицы Ромус не решался. Он никогда не был «мальчиком небольших шалостей», не сбегал, не ослушивался. Стены из глины и камня, покрытые цветной извёсткой иногда давили на юношу. В противовес им подземные пещеры всегда казались домом, лёгким, уютным и родным.

Вилла была наполнена множеством предметов искусства, само здание представляло собой архитектурное произведение. Колонны, подпирающие выступающую крышу, на самом деле больше украшали террасу, чем служили опорой. Они состояли из изгибов мрамора, переплетающихся, как растительный узор на сосуде. Вазы стояли на каждом шагу: китайские, египетские, римские с изображением людей, зверей, цветов. Мозаики из сотни тысяч камушков разливались по стенам и напоминали хозяевам мифологические сюжеты. В комнатах, где собирались гости расстилали вавилонские ковры, в спальнях – александрийские ковры, в проходных помещениях и залах, где иногда сидели – шкуры леопардов, львов, тигров. Приморский город был портовым центром водной торговли, поэтому здесь торговый квартал особенно развился, а горожанам были доступны и предложены дорогие и превосходные товары.

Ромус, выросший под торговым кварталом, привык к пёстрым вещам разной формы и назначения. Коли сравнить, крысы были практиками по сравнению с людьми. У длиннохвостых ничего не висело, лежало, стояло «для украшения, чтобы радовать глаз». Гнёзда плели, чтобы вырастить потомство, еду прятали, чтобы прокормиться. Когда Ромус расхаживал по коридорам и комнатам поместья, то изумлялся изобретательности и нелепости людей. Создавать, держать и тратить силы на предметы, которые не приносят пользы – этого он не понимал. Однако, крысы не учили различать предметы искусства, то есть если крыса посмотрит на стену с мозаикой, то не обнаружит мозаики, для неё вся стена будет только стеной, пускай местами разного цвета. Ромус же разделял стену и мозаику, он видел, что есть стены без орнаментов, а есть с орнаментом, что мозаика наслаивается на стену, прилипает к ней. Зачем и как это сделано, юноша не понимал, но сюжеты картинок осознавал. Петроний Сависимус, будучи верховным судьёй, насытился судебной деятельностью за сорок лет разбирательств и собраний, так что в его вилле присутствовали лёгкие романтические сюжеты: как бог Аполлон догоняет нимфу Дафну, как богиня Венера расчёсывает волосы и так далее. Ромуса выстроенные фигуры оставляли равнодушным до поры до времени.

Как-то Ромус и Биши прохлаждались в комнате с мозаикой, навеки запечатлевшей Нарцисса, сидящего у кромки воды и любующегося своим отражением. Ромус мало говорил, во-первых, потому что ему было не о чем говорить с людьми. Во-вторых, потому что он делал это хуже, чем хотелось, чем окружающие. Жильцы поместья принимали небольшие недочёты речи Ромуса за обычные неполадки человеческого тела: Ромус был далеко не единственным на земле, кто растягивал или комкал слова, обрывал фразы, путал синонимы, проглатывал окончания и начала слов. Однако сам юноша находил в своей неуспешности угрозу разоблачения: вдруг кто-нибудь догадается по тому, как нескладно Ромус говорит, что он не человек, а крыса. Из осторожности засланный молвил по минимуму.

         И в тот раз Ромус молча сидел рядом с Биши, который позвал его подсобить с разделением корки от сердцевины съедобных стеблей – с кухни дали и велели очистить. Ромус согласился вследствие того, что окружающие люди выручали друг друга, делали одолжения, разделяли обязанности, и Ромус должен был вести себя, как они. Биши болтал без умолку. Ромус погрузился в отделение сердцевины от корки и не слушал его. Наконец порция Ромуса закончилась, и он поднял взгляд, чтобы удостовериться, что далее ему следует делать. Юноша собирался посмотреть на соседа, а увидел Нарцисса. Его лицо выражало непонятно сладостно-влюблённое и вместе с тем печальное чувство.

Ромус хорошо определял эмоции и настроения людей, но на навык восприятия человеческой мимики накладывалось более родное и привычное восприятие крысиной морды. У крыс были немного другие мышцы и другие выражения, так что и лицо Ромуса, подточенное под общение с длиннохвостами, порой казалось людям странным, и выражения людей Ромус иногда неверно истолковывал.

Так Ромус не мог разобраться, что именно испытывает Нарцисс. Крысы либо радовались, либо страдали, в их языке в принципе не могло составиться словосочетание «сладкая мука». Но у людей такое чувство есть, и художник его поймал и воссоздал. «Что он делает? – Подумал про себя Ромус о Нарциссе. – Ему больно? Брови сдвинуты так, что он хочет заплакать, но губы улыбаются, глаза слегка прищурены, словно сдерживает смех. Неотрывно смотрит на воду, на своё изображение… Умалишённый, что ли?» Работа была выполнена, стебли аккуратно лежали на полотенце, но юноша не спешил уходить. Биши ничего не замечал, трещал о том, как столкнулся на улице с каким-то легионером, который чуть его не зарубил, но Биши, как слушатели могут заметить, уцелел. Ромус внутренне разрывался – ему очень захотелось выяснить, кто такой Нарцисс, выступающий из мозаики, вернее кто он есть такое. Это можно было спросить у раба, сидящего рядом, но опасно. Ромус не видел, чтобы люди поместья и гости спрашивали друг у друга, что означают фрески. Этим засланный мог себя выдать.

Секунды ускользали одна за другой. Ромус сидел и не шевелился. Наконец любопытство пересилило осторожность и Ромус спросил:

- Мо-за-ика что зна-чит?
- А? – Биши не расслышал в связи с тем, что сам чесал языком.
- Кто это и что де-лает? – До Биши не сразу дошло, что приятель говорит об изображении на стене.
- Это? Это Нарцисс.
- По-ч-ему ему бо-льно?
- Так, он сам в себя влюбился, в своё отражение, вот и мается, на сердце кошки скребут, понимаешь?
- Нет. – Честно признался Ромус.
- Ты не слышал о Нарциссе? – Удивился Биши.
- Нет. – Пояснил юноша.
- Да где ты вырос, слушай!? – От сего изречения по спине Ромуса прокатились мурашки. – Это полубог, которого заставили влюбиться в собственное отражение за то, что он был горд и бессердечен.
- Он с-т-ра-да-ет? – Уточнил Ромус и ещё задал несколько вопросов, но Биши не понимал их смысла, как, впрочем, и смысла мозаики.

Как воспринимал произведения искусства Ромус, постигал их только он. Ни крысы, ни люди не смотрели под тем углом, что располагается между двумя точками зрения. Но специально парень искусством не увлекался, оно его не привлекало. Лишь, когда вырисовывалась загадка или мотив врезался в сердце, Ромус над ним задумывался.

Однажды, когда Ромус находился в поместье, к Петронию в очередной раз пришли гости. Среди приезжих оказался поэт, и хозяева поместья вместе с прибывшими собрались в зале, чтобы слушать одно его произведение. Петроний не запрещал своим людям, если они исполнили все свои обязанности, присутствовать на домашних спектаклях, философских вечерах, однако большинство слуг пренебрегало этим правом и занималось другими делами, пока господа развлекались. Так получилось, что Ромусу было нечем заняться, даже Биши и Гита к нему не приставали, и он решил полюбоваться на исполнение поэмы.

Он незаметно подкрался сзади слушателей и прислонился к стене, в то время как поэт ударил первые струны лиры. В поместье претора Ромус знатно увесистил свой словарный запас, но всё равно в поэтической речи попадались незнакомые выражения. Поэт не замечал юношу, как и остальных присутствующих, он ушёл туда, к кипучему морю, несущему корабль с отправившимися в опасный путь воинами. Ромус слушал выступающего и представлял, как бушуют волны, как рвётся парус, один из мужчин падает за борт, другой прыгает, чтобы вытащить его на судно и оба погибают в беспощадной пучине.

         Чтец не умолкал два часа, его история была похожа на сотни других, что слышали Петроний и его гости, но это была первая история для Ромуса. Он представлял себе так живо и красочно, ещё лучше, чем видел реальных людей перед собой. Ромусу стало жалко тех, кто скончался, не достигнув цели, и тех, кто продолжил бороться, оплакивая утерянное. К концу поэмы Ромус сам расплакался. Это случилось неожиданно и, казалось, беспричинно. Из левого глаза затем из правого выпорхнула слеза и скоро побежала вниз. Ромус быстренько утёрся, чтобы не заметили. Никто кроме него не заплакал.

Остаток вечера прополз, как обычно. Ромус лёг спать на своём месте, и ему приснился странный сон. Посреди кромешной тьмы сверху к нему спустились красные лианы с кровавыми плодами. Это были то ли груши, то ли яблоки, но точно кровавые, сотканные из чужой крови. Впереди окружённый этими лианами сидел Тикус. Он прижал колени к подбородку и обхватил ноги руками. Юноша вперил взор вниз и о чём-то задумался. Тут Ромус проснулся.

Несомненно, Ромус помнил о Тикусе, о том, кем он был и что оставил. Но Ромус не думал, что парень погиб из-за него. Пока что крысиный засланник не винил себя в чьей-либо смерти и вообще не размышлял над гибелью Тикуса. Произошедшее казалось ему нормальным: Тикус оказался не в том месте не в то время, сам виноват, от него нужно было избавиться, и крысы это сделали. Крысы? Выходит, и Ромус тоже? А он этого желал? Конечно, нет. Но что было поделать. Философствовать крысы не умели и Ромуса не научили.




Примерно спустя полтора месяца после принятия Ромуса в дом Петрония Сависимуса к претору погостить приехал племянник со своей семьёй. Двадцатисемилетнего племянника звали тоже Петроний, только Загтикос, его двадцатичетырёхлетнюю супругу – Рунита, их семилетнего сына – Прим. Семья разместилась рядом с покоями Валерия, который покинул виллу, чтобы приступить к работе, и жену Камиллу с собой увёз. Ни для кого не было секретом, что Петроний Загтикос явился к старому дяде в поисках его материального благословления. У верховного судьи имелось два сына, но оба чем-то не вышли: у Валерия не рождались дети, даже внебрачные, а у Тита заводились лишь девочки. Младший Петроний привёз покрасоваться сыном, чтобы умилостивить старика и выиграть борьбу за наследство.

Как хорошо в этом отношении жилось крысам – у них не существовало понятия «наследство».

Ромус решил, что лишний раз не станет показываться приезжим. Они скоро покинут дом, чужие люди, новая опасность. Юноша избегал семью как мог. К счастью, пока они гостили, ему несколько раз понадобилось посетить суды в других городах, и у Ромуса появился повод не быть на вилле. Не то чтобы юношу беспокоили конкретно эти люди. Он настороженно относился ко всем незнакомцам, тем более, что в общении с посторонними не было необходимости.

В целом Загтикосы держались поближе к хозяину дома. Младший Петроний постоянно о чём-то говорил с дядей. Рунита водила сына по поместью перед глазами старика, разговаривала с мальчиком, учила его манерам, задавала вопросы, чтобы Прим демонстрировал свои знания и умения. Чтобы не натыкаться на них, Ромусу было достаточно обходить часть поместья, в которой повседневно располагался претор.

Одним вечером Ромус вышел в сад подышать прохладным воздухом и полюбоваться на звёзды, как услышал неподалёку голоса. Загтикосы тоже вышли прогуляться перед сном. Ромус шмыгнул в кусты у фонтана. Увы, мальчишку потянуло поиграть со струящейся водой, и семейство тоже подошло к фонтану. Ромус замер, как в детстве учителя-крысы показывали, как нужно таиться от кошки. Юноша невольно ощутил себя добычей, а семейство охотниками. Им не было до него дела, они не знали о его существовании, но они находились рядом, и это заставляло жилы Ромуса дрожать.

Прим принялся плескать кистью правой руки в фонтане, муж с женой устроились на скамье поблизости. Взрослые разговаривали о семейных делах, письмах от родственников, советах насчёт наставников для Прима. Вдруг младший Петроний притянул супругу за руку, женщина засмеялась, заулыбалась игриво толкнула мужчину в грудь, он тоже заулыбался. Мальчик, заслышав смех, решил, что родители в настроении подурачиться, набрал в пригоршни воды и брызнул ей на папу с мамой. Отец вскочил, схватил Прима, посадил себе на плечи, так что голова мальчика оказалась у правого плеча, а ноги свисали через левое. Глава семейства что-то сказал, жена поддержала, и троица направилась в покои. Прим смеялся и просил, чтобы его отпустили, но отец отказывал, говоря, что колесница донесёт игривого мальчика прямо до спальни.

Ромус ещё немного посидел в кустах и вышел. Неведомо почему, но юношу больше не стесняла семья приезжих. Если бы они сейчас воротились к фонтану и о чём-то с ним заговорили, он бы не убежал и ответил. Однако они не воротились. И Ромус пошёл ложиться спать.




В очередной раз Ромус отправлялся собирать отчёты. Ему выдали кожаную сумку, локулус, и сандалии, калиги, – поскольку на службу юноша поступил ни с чем, Петроний предоставлял слуге необходимые вещи для работы, но только для работы. Ромус возвращал сумку и сандалии по прибытии в поместье и снова их ему вручали перед каждым выходом.

Пока юноша проверял локулус – нет ли дыр, сухо ли там, поместятся ли крысы-помощники – к нему подошли Биши и Гита.

- Уже отправляешься? Вернёшься завтра утром? Как раз успеешь к празднику. – Ромус недоверчиво глянул на неё. Гита в свою очередь задалась вопросом про него. – Ты вообще знаешь про Вулканалии? – После разговора о Нарциссе, Биши всем растрезвонил, что юный гонец не знает общеизвестных мифов и сказаний.
- Нет. – Сдержанно, но с тревогой ответил Ромус.
- Завтра вечером начнётся торжество, каждый год празднуем, ты что неместный?
- Нет, – отрезал Ромус.
- В честь бога Вулкана, чтобы мы жили в мире и на нас не обрушился гнев богов. Будут песни и танцы, представления всякие, наряжаться можно. Я вот оденусь, как богиня Венера, – заявила Гита.
- Или вернее разденусь. – Вставил Биши. – Ты же рабыня, откуда у тебя деньги на платье. Опять полуголая по площади топтаться будешь, чтобы подцепить кое-кого.
- Не твоей головы задача, – возмутилась Гита, которая и вправду каждый год представала Венерой за неимением средств на костюмные компоненты. – Ты обязательно должен прийти. – Обратилась она к Ромусу. – Ха! Я услышала, что повар тоже пойдёт на праздник, и вы не поверите какой костюм он себе приготовил! Ни за что не догадаетесь! – Повар в поместье претора сорокадвухлетний холостой невзрачный раб. – Купидона! Этот хромой старикан собрался прикинуться Купидоном! Ха! С его хромотой! У него же правая нога длиннее, чем левая, он круги по площади нарезать будет! Ха-Ха-Ха!

Ромус видел повара и не считал его изъян чем-то смешным или притягивающим внимание. В человеческом обществе для него нашлась ниша и работа. И для Ромуса этот человек не выделялся среди прочих. Поэтому Гита с Биши потешались над поваром и его образом вдвоём.

Ромус закончил осматривать сумку. Гита с Биши всё ещё о чём говорили. По своей природе Гита любила размахивать руками во время разговора, и вообще она разговаривала громко и заметно. Биши дёргался в такт её речам, подражая знакомым людям или животным. Ромус стоял к ним близко, так что их руки и ноги периодически в движении оказывались на одном уровне с его конечностями. Несколько секунд рука Гиты повисела от плеча спокойно и сравнилась с рукой Ромуса. Её часть тела приблизилась к части тела голубоглазого юноши, и Ромус увидел, что – они одинаковые. Парень ничего для этого не сделал. Осознание пришло само.

        Ромус тихонько и искренне улыбнулся. В тот день он кое-что понял, но ничего никому не сказал. 


Глава 6. Закат


Маститые торговцы и мелкие лавочники суетились, доставая разнообразный товар из погребов или привозя из других мест. во всём приморском городе царила атмосфера воодушевления и ожидания празднества. Патрицианки не уставали наставлять швей, какой именно покрой достоин их фигуры в этот особенный день. Знатные господа старались об домашнем убранстве, ужине для гостей, подарках, нарядах, чтецах. Редко какого почётного гражданина можно было застать за беседой с приятелем, и тогда разговор был коротким и спешным. Рабы и рабыни хлопотали по приказаниям, не забывая про себя и своё времяпрепровождение. Производство увеличивалось: булочники выпекали в два раза больше хлеба, молочники подавали в два раза больше сыра, и, конечно, вино лилось не стаканами, а бочками.

         Вулканалии были замечательным временем, когда люди всех сословий наряжались, бросали социальный статус на пол своего жилища и выходили на улицу совершенно свободные. Часто ряженные рабы (если их нельзя было узнать) подходили к дому господина и шутили, обзывали, обругивали его. А господа тоже разукрашенные, в шкурах, перьях, костюмах делали то, о чём потом не сообщали супругам и вообще не вспоминали. На центральной площади разжигался большой костёр, вокруг которого ходили, плясали, пили вино и пели песни. С помостов богатые бросали в толпу деньги и яства.

         Но главным участником и событием праздника был огонь. Факелы ставили по всей центральной улице и опоясывали ими Форум. В конце мероприятия, уже ночью в главный костёр сдавали всю еду и вино, находившееся на площади. Сгораемые продукты уходили как подношение богу огня Вулкану, охранителю приморского города.

Торжества ждали с нетерпением, актёры и странствующие поэты и музыканты специально стекались в приморский город, чтобы уложить кошель потяжелее. Здесь граждане были немного богаче, чем в соседних городах. 

Ромус на празднества идти не собирался, несмотря на приглашение Гиты и Биши, которые определённо туда стремились. Огонь, громкие звуки, пьяные веселящиеся разряженные люди его стесняли и пугали. Ромусу просто было нечего там делать. В его понимании веселье заключалось не в праздниках, еде и алкоголе, а в совместном времяпрепровождении с друзьями, по которым он давно скучал.

Вернувшись с отчётами от судий, Ромус оставил бумаги в покоях Петрония Сависимуса и лёг отдыхать в комнате для слуг. Верховный судья решил, что отчёты могут подождать до завершения празднества, и посвятил день подготовлению себя и посещению Вулканалиев. Гонец погрузился в мир грёз в десять утра и очнулся в три часа дня. По приобретённой среди людей манере, он спросонья перевернулся на бок и потёр глаза.

В поместье никого не осталось: хозяин, слуги, рабы ушли на улицы забываться и воздавать почести богу огня. В коридорах и помещениях, в саду и на террасах стояла лёгкая позднелетняя тишина. Ромус понаблюдал за обстановкой и догадался, что, возможно, он был единственным человеком в поместье. Это предположение его утешило. Побыть одному в здании, обычно наполненном людьми, перед которыми нужно держать себя настороже – облегчение. Ни одно торжество не сравнится с чувством, когда можно выдохнуть и ни о чём не заботиться, просто быть.

Ромус ещё пошевелился на лежанке, занёс руки назад, за голову. Ему нравилось лежать и ни о чём не заботиться. Просто так Ромус повернул лицо с одной стороны на другую и увидел Анабэль, сидящую на краю каменной ступени у его матраса. Ромус в изумлении моргнул, чтобы сбросить с себя иллюзию, но белая крыса была настоящей.

- Анабэль! – Потерявшись, произнёс Ромус на крысином языке. Имена крыс он не смог бы перевести на человеческий, даже если бы часы на это потратил.
- Здравствуй, Ромус! Мы не хотели тебя тревожить, ты так сладко спал! – Отозвалась подруга.
- Мы? – Переспросил лежащий юноша. Тут на его ногу взобрался Тао о просвистел:
- Здорово, дружище!
- Тао! – Ромус расплакался от радости. Он не видел своих близких около двух месяцев. За это время Анабэль расцвела ещё прекрасней, а Тао чуть-чуть набрался мышц и казался более взрослым и крепким.
- Мы так по тебе соскучились! – Открылась возлюбленная. – Мы бы каждый день к тебе приходили, но был запрет от императрицы. Нам и другим твоим близким запретили с тобой общаться.
- Я так и подумал, потому что не встречал даже членов клана Фотики. Наверно, всем запретили со мной разговаривать, чтобы я не отвлекался. Играть роль человека так тяжело. Я так устал.
- Мы понимаем тебя. – Анабэль приложилась лапками к запястью Ромуса. – Мы две недели упрашивали императрицу, чтобы она дозволила нам свидеться. Каждый день в верховный зал приходили, стражу донимали: «Пустите нас, пустите!» Вот владычица Калиостра над нами сжалилась.
- Или, скорее, дала, что хотели. Сегодня люди устраивают шумиху, любят они это делать. – Вспомнил Тао. – Если бы мы каждый год так шумели, от нашего клана давно б никого не осталось. Люди такие смелые, потому что нет кошек и собак их размера, вот тогда я бы посмотрел, как они бы пели и плясали и едой разбрасывались.
- Тао хотел спросить, – вставила Анабэль, – хочешь ли ты пойти туда?
- Уже не знаю. Вы ведь никогда раньше не видели человеческих праздников? – Поинтересовался Ромус.
- Нет, мы были слишком молоды, – ответила белая крыса. – А ты видел?
- Да, пару лет назад выходил с учителями. Мы пойдём, вам же любопытно, что там будет.
- Если не хочешь, не надо. Ты устал и… устал от двуногих. Мы можем остаться тут, одни, это тоже будет здорово, правда Тао?
- Верно, – согласился названный брат.

Ромус прикинул, взвесил, поглядел на друзей и вынес:

- Мы пойдём на Вулканалии, только позже, ближе к ночи, когда все люди будут плохосоображающие. Так мы сможем общаться и не придётся бояться, что меня или вас раскроют.
- Как ты скажешь, – заключила Анабэль.

Ромус встал подсадил друзей на плечи и вышел из поместья. Каменные своды отдавали приятной прохладой и защищали от зноя. Внутри виллы Ромус никого не встретил, однако у ворот он спрятал друзей в складки одежды, так как на тротуарах сновали ряженные и повседневные граждане. Скрытно троица покинула город. Их место назначением стал холм вблизи причала, с которого открывался потрясающий вид на залив.

Друзья расположились наверху, посередине возвышенности. Ромус сел, как человек, выставив перед собой сжатые ноги, и обхватил нижние конечности руками. Анабэль угнездилась в подобных морским волнам, немного вьющихся волосах милого. Ей нравилось пребывать там, она чувствовала себя в безопасности и уюте, не говоря о том, что волосы были мягкие и служили великолепной лежанкой и подушкой. Тао сел на правое плечо Ромуса, это было его любимым местом.

Втроём друзья наблюдали зачинавшийся закат. Золотое солнце размеренно опускалось, полосы ярко пурпурного и нежно розового цвета нарастали, тянулись вверх, сливались и перемешивались с нежно голубым цветом и наконец обрывались на тёмно-синем куполе небосвода. Приятели ничего не говорили. Анабэль улеглась поудобнее и наслаждалась минутами с избранником. Тао запечатлевал, возможно, самый лучший миг в своей жизни, чтобы сохранить навсегда и вызывать в тяжёлые минуты.

Следя за уходящим светилом, Ромус кое-что вспомнил.

- В детстве я сидел у щели под торговым кварталом и слышал, как один человек рассказывает историю другому. Эта история о боге, который каждую ночь сражается с чудовищем, стремящегося погубить наш мир. Этот бог – Солнце, днём оно ходит по небу, а после заката опускается в мир ночи. Там бог-Солнце находит гигантского ужасного змея, желающего проглотить всё и вся. Каждую ночь этот бог сражается со змеем, чтобы защитить нас. Каждую ночь. Если это правда, то я ему благодарен. Благодаря ему мы живы, и у меня есть вы и все остальные.

Ромус снова заплакал. Анабэль и Тао засуетились его успокаивать, но счастливые слёзы высохли быстро сами. Тут белая красавица спохватилась:

- Ромус, я принесла тебе подарок! В честь твоей победы в том забеге. Я хотела что-то подарить сразу же, но императрица не разрешала тебе что-либо передавать. А недавно я увидела серёжку, подумала, что она тебе пойдёт.

И белая крыса открепила из потайного кармана под своей шёрсткой круглую короткую серёжку с бордовым камнем – гранатом. Анабэль дала украшение Ромусу в руку.

- Подумала, что раз ты теперь притворяешься человеком, то тебе это может пригодиться. Люди же используют такие вещи.
- Спасибо, она мне нравится.

Юноша расстегнул мелкую застёжку, протёр слюной левое ухо, так как у правого сидел Тао, и Ромус не желал его беспокоить. Из округлости выглянуло острие. Парень нащупал кончиками пальцев середину мочки и вонзил в плоть жало. Из-под серёжки выкатилась капля крови. Ромусу было больно, но он не подал вида. Юноша с кровоточащим ухом на ощупь застегнул золотую застёжку, скользящую в красной жидкости и терзающую живое мясо. У крыс уши менее чувствительны, чем человеческие, поэтому Анабэль не знала, что подарок причинит её возлюбленному боль. А Ромус не стал портить друзьям настроение и смолчал об этом.

- Теперь я чувствую себя предателем, раз ничего не приволок, – огорчился Тао.
- Я знаю, что ты мне подаришь – пергамент. Хочу порисовать буквы, как в детстве. – Ободрил Ромус названного брата.
- Замётано, – скрепил обещание Тао.

Они ещё посидели, наблюдая за закатом. Когда солнце скрылось, оставив за собой малиновый след, троица направилась в приморский город улицезреть Вулканалии. К ночи люди особенно расшумелись и раскипелись. Ромус буквально уворачивался от мужчин и женщин в огромных масках и со шкурами и цветными тряпками на плечах. Анабэль и Тао периодически выглядывали из ткани, но никто не сумел их разглядеть. Отовсюду доносились барабаны, людские крики, по краям проходов стояли музыканты и поэты, на середине площади танцевали по кругу, пустые бочки из-под вина валялись по всему Форуму. Столы с яствами стали похожи на обед для свиней: тарелки наполнялись крошками, забытыми и недоеденными кусками, стаканы лежали опрокинутые. На дорожных камнях разваливались черепки от разбитых кувшинов и амфор.

Ромус с друзьями походили, полюбовались торжеством и пошли на виллу претора. Юноша даже не заметил Гиту и Биши, которые тоже плясали, всецело отдавшись Вулканалиям.




Людские домашние маленькие праздники оборачивались для крыс пиром, а массовые городские гуляния – утопией. Пока двуногие плясали, пели, кричали, трясли масками, еда лежала без присмотра и в грандиозных масштабах. С наступлением ночи во время Вулканалий крысы спокойно могли брать со столов, из кладовых, погребов всё, что смогут утащить и даже больше. Люди опрометчиво покидали дома, забывали про оставленные припасы, даже не следили за хлебом, что лежал в трёх метрах от них на площади. Конечно, пока шла основная часть торжества горожане стремились съесть и выпить как можно больше, потому что то, что останется отдадут центральному костру и богу Вулкану. Но сколько бы жадность и голод не тянули каждого из пиршествующих, съесть всё не получалось. Крысы добывали столько, что чуть не лопались от сытости и умудрялись в таком состоянии заполнять припасами половину норы.

В отличие от людей, крысы всегда сохраняли осторожность и предусмотрительность, как выразился Тао, у длиннохвостых имелись угрозы, которыми нельзя было пренебрегать. Крысы рылись на столах бесцеремонно, но с оглядкой. Они утаскивали добычу в гнезда, убедившись, что поблизости нет кошки или собаки. В общем, крысы пировали одновременно с людьми, но по-своему и на своём уровне пищевой цепочки.

Крысы привыкли опасаться людей, хищников, ядов, ловушек, но не зданий. Не стен, мебели, камней, статуй. Неживые предметы длиннохвостые не считали угрозой, потому что обычно они угрозой и не были. Поэтому поздней ночью два крыса-приятеля – Чезон и Гай – убедившись, что являются единственными живыми существами в округе, ощутили себя в безопасности в храме бога Юпитера.

Под открытым небом стояла тишина – город накричался и натанцевался, пьяные и уставшие граждане расползлись по своим домашним углам. Чезон и Гай остановились внутри у входа в храм, у самой первой ступени, со стороны левого угла. Они умыли морды после пробежки по тротуарам и закоулкам.

- Я последний раз ел вяленую оленину два года назад. Сейчас она, вроде бы стала ещё лучше. – Поделился впечатлениями Чезон, отведавший на Вулканалиях.
- А я упился мёдом, обожаю его. – Поддержал сытную беседу Гай.
- Да, хорошо, когда можно есть всё что хочется.
- И не бояться, что тебя растопчут или словят.
- Вот, представляешь, как наше племя заживёт, когда мы людей подчиним. Это же люди только и будут делать, что нам еду готовить, а мы эту еду есть! – Помечтал Чезон.
- Да, жаль, что мы с тобой этого не увидим, но надо быть реалистами и довольствоваться, что имеешь.
- А я думаю, может, нам как-нибудь подогнать Ромуса, чтобы он быстрее главарём всех людей стал. – Поразмыслил Чезон.
- И как ты это сделаешь? У них своя система, мы над ней не властны. – Отверг мысль Гай.
- Мы-то нет, но Ромус, – Чезон, перестраховываясь, помотал головой во все стороны, – человек, он-то понимает.  На него надавить нужно, он и поусердствует.
- Мне до сих пор трудно в это поверить. Когда я стал советником в верхушке единой колонии, мне поведали правду о том, что мы украли человеческого ребёнка и вырастили, воспитали, и теперь он нам прислуживает, делает всё, что мы прикажем, вскоре станет повелителем человечества, и заставит всех людей выполнять наши команды! – Восхитился Гай.
- Я тоже был поражён изобретательностью наших предшественников! – Поддержал Чезон.

Приятели ещё долго вели славный разговор о крысиной утопии и превосходстве крыс над людьми. Только болтали они в храме. Храме бога Юпитера. Который их услышал.


Глава 7. Произошедшее


Чем обычно занимаются боги? Божественными делами, разумеется. Они видели и слышали всё, что происходит средь людей, только у них не всегда есть время это воспринять. Порой молитва или событие доходили до бога с опозданием, потому что ему было некогда или не к месту обратить взор вниз. Некоторые просьбы достигали цели назначения лишь спустя месяцы или годы. Всё это время небожитель отодвигал её, потому что выслушивал другие, исполнял свой долг, развлекался, странствовал, делал что-то полезное для себя и людей или просто бездельничал.

Так же происходило и с Юпитером. Люди просили его о стольком, работы, требующей его участия, рождалось так много, что бог был постоянно занят. По заведённому порядку обращения, дары, приношения, клятвы, обеты, летели к нему бесчисленными потоками, в том числе и из его храмов. Юпитер стоял верховным созданием над всеми богами и, соответственно, получал больше всех молитв и просьб. В связи с этим Юпитер завёл для себя одно правило: сперва выслушивать и принимать то, что доносится из его храмов, а уже потом из прочих мест. Этот поток, естественно, тянулся бесконечно, но что ж поделать, таково назначение и место богов.

Сидел, как повелось, Юпитер на своём роскошном троне, скованном из тысячи тысяч золотых монет и украшенных самими звёздами, и выслушивал, что приходило из храмов. Чего люди только не просили: счастья, удачи, благополучия, здоровья, чтобы корова разродилась, сосед поскорее умер, чтобы дочь вышла замуж, новый правитель был принят народом, легион одержал победу в сражении, легион вернулся домой со славой, легион пережил одну ночь… Слушал верховный Юпитер просьбы своих подопечных, слушал, слушал и вдруг услышал крысиный писк. Две отъевшиеся крысы бесцеремонно переговаривались прямо в его храме. Сначала Юпитер не внял их словам и уже было собрался метнуть молнию при храме, чтоб не повадно было всякой мелочи в его земных домах тереться, как разговор зашёл о юноше, воспитанном крысами. Юпитер прислушался – забавные истории во все времена развлекали небожителей, верховный увлёкся, направил на крыс своё внимание. И тут Чезон и Гай проболтались о плане порабощения человечества.

Сложно описать, что сделалось с высшим божеством, когда он узнал о необыкновенной задумке длиннохвостых проныр. Юпитер покраснел от ярости и бросил-таки молнию вблизи храма, да не одну, как замышлял, а сотню, со злости, и сверкнуло над площадью белое пятно, растянувшееся над всем городом. Чезон и Гай чуть от страха не померли, сердца с испугу так и замерли. Однако горожане о данной вспышке не узнали, так как отдыхали после безудержного веселья. В том числе и крысы. Некоторые, как Ромус, не бывавшие на Вулканалиях и не праздновавшие, подскочили на постелях и с ужасом уставились в окна. Импульс гнева вылился в мимолётный всплеск света, небо приняло прежний вид так же скоро, как загорелось, и Ромус с прочими бдительными гражданами вернулся ко сну, впрочем, не без плохого предчувствия в груди.

Юпитер рвал и метал у себя, в заоблачных палатах. Он с грохотом шагал взад-вперёд по комнате, громко ругался, метал внутри покоев молнии. Выходка крыс его не просто рассердила, а ошеломительно возмутила. Верховный бог заливался негодованием от наглости и безрассудности мелких тварей, которые посмели пойти против расположения вещей, определённого богами. Юпитер так расшумелся, что на земле, под его палатами, небо зарокотало.

- Нет, я этого так не оставлю! Я им спуску не дам! Я покажу этим крысам, как на земле всё устроено! Ишь чего захотели! Людей подчинить! Против моей воли пошли! Я их истреблю! Уничтожу! Так, что от них ничего не останется! Пустое место от них останется! Даже скелета не будет! Мерзавцы! Наглецы!




В приморском городе наступило тихое свежее утро. Жители потихоньку принялись просыпаться и отходить от недавних гуляний. На месте центрального костра остались угли и сажа. К полудню граждане привели улицы в порядок: собрали черепки, унесли столы, подмели Форум.

Ромус пробудился на восходе и первым делом вышел из комнаты слуг, чтобы встретиться с друзьями-крысами. Мужчины, в том числе Биши, ещё спали, отрезвлялись, и юноша никем не замеченный выскользнул в заднее помещение. Всё поместье ещё отдыхало – Петроний сам долго отходил от празднества и слугам позволял полежать подольше. Тао и Анабэль укрылись под крышей примерно под комнатами слуг. Они хорошо выспались, хотя и пришлось поболтать с крысами клана Фотики. Ромус ликовал от воссоединения с близкими, как будто вчера они не встречались. Юноша посадил товарищей на плечи и тайком покинул виллу.

В черте города крысы перебрались с плеч в карманы, и друзья направились завтракать. Из опыта предыдущего праздника Ромус помнил, что утром следующего дня лавочки не открываются вовсе или торговцы выставляют товар после полудня. Рано утром можно было смело прогуливаться по тротуарам с крысами в одежде и не переживать, что приметят.  Там, где по будням раскрывался стол с хлебом и выпечкой, Ромус нашёл корки с завалявшейся целой булкой. Троица с аппетитом позавтракала и напилась из городского фонтана. Затем они походили по застывшим, бесшумным улочкам, наслаждаясь тишиной и спокойствием.

Так они гуляли, негромко разговаривая, пока в домах не начали просыпаться люди и выходить по делам на дорогу. Ромусу не хотелось возвращаться в поместье. С ним хорошо обращались, и в целом он считал пребывание там терпимым, однако его душа просилась в подземелье, в родные земляные пещеры и к близким существам. Парень тосковал по тому, что он считал своим домом, по беззаботным денькам, когда он только учился, забавлялся, слушал истории. Ему не хотелось отпускать друзей, которых так давно не видел, не известно, позволит ли Калиостра встретиться им вновь. Поэтому Ромус повернул на развилке так, чтобы поплутать вокруг поместья и подольше растянуть миг встречи.

Сколько бы юноша не вилял вокруг и около, явиться в виллу он был обязан по должности. А люди протрезвели и теперь легко обнаружат крыс. Ромусу пришлось принять факт расставания. С болью на душе он завернул в подворотню рядом с поместьем, чтобы скрыться от чужих глаз, опустился на колени и перенёс Анабэль с Тао на каменные плиты.

- Прощайте. – Сдерживая скорбь, промолвил Ромус.
- Прощай. – Ответил Тао. Ему тоже не хотелось расставаться, но остаться с названным братом он не мог.  Чтобы не доставлять Ромусу неприятностей и не ухудшать расставание, Тао решил его не затягивать и уйти поскорее.
- Это не конец, мы ещё свидимся. – От души проговорила Анабэль. – Я чувствую, я абсолютно уверена, мы ещё свидимся. – Ей очень хотелось, чтобы это оказалось правдой.

Ромус печально улыбнулся, ещё немного поглядел на двух самых дорогих ему существ и поднялся на ноги. Не оборачиваясь, он пошёл к поместью. Анабэль провожала его взглядом, пока юноша не скрылся за стенами и крышами. Тогда Тао заботливо толкнул её в плечо, чтобы позвать уйти. Белая крыса медленно подвинулась и поплелась к ближайшей норе.

Ромус не торопился возвращаться, шёл не спеша и задумчиво. Прохожие, повозки, лошади мелькали и уплывали мимо. Когда Ромус переступил порог поместья, стоящие поблизости рабы на него покосились: видимо, решили, что парень не ночевал дома, но Ромуса их мнение не волновало. Он зашёл в комнатку перед кухней, где слугам выдавали каждодневный обед. Не то что бы он был голоден, просто его разум и сердце требовали сию же секундной причины, почему он покинул своих друзей, почему вынужден страдать. Миска похлёбки не оправдание и не утешение, но хоть что-то, что машинально можно было проглотить и отвлечься. В тот день ответственной за посуду сделали Гиту. Она маялась вокруг амфор, а её ноги периодически заплетались в платье. Ромус сделал вид, что ничего не видит.

Юноша позавтракал без удовольствия, но с усердием проголодавшегося. После он поставил чашу на скамью для посуды и направился через внутренний сад в свои покои. Сегодня ему вряд ли бы дали работу гонца, значит можно будет пролежать до следующего приёма пищи. Он свернул к проходу между двумя крыльями поместья, и тогда его окликнули:

- Ромус! – Гита подбежала с обеденной комнаты. – Ты вчера так и не пришёл на площадь? Или я тебя не узнала?
- Ме-ня там не бы-ло. – Совершенно не колеблясь и без мук совести солгал Ромус.
- Ну ты простофиля! Там же было так весело, и еды навалом! А сколько вина, даже рабам пить можно было! – Ромус утвердительно кивнул в знак того, что верит её описанию. Тут же откуда-то появился Биши.
- Вот вы где! Уже уединяетесь! Что я пропустил?
- Только то, как боги мозги раздавали, вот тебе их и не досталось! – Уколола девушка приятеля за то, что он встрял в начавшийся разговор с гонцом претора.
- А сама-то! Э, да ты погляди! – Уставился Биши на Ромуса. – Что это за прелесть в твоём ухе? – Подойдя, и уже тише. – Что, стащил, пока никто не смотрел?

Ромус догадался, что Биши имеет ввиду серёжку, вручённую Анабэль. Вещь действительно сковали из золота, а гранат отдавал цветом рубина, так что украшение легко можно было принять за дорогостоящее.

-  Что у вас там? – Не поняла гита, потому что сама ещё не разглядела камень в чужой мочке.
- Да наш тихоня, оказывается, того, ловких дел мастер, ха-ха!
- Да что такое? – Всё ещё не увидела Гита.
- Да серёжку он стырил, вот чего! – Открыл истину Биши.

Гита уставилась на уши и, наконец, обнаружила украшение. А также то, что серёжка одна, без пары.

- Только одна? А вторая предназначена для кого-то другого? – Рабыня уже размечталась, что парное украшение Ромус собрался разделить с ней, и это станет началом их совместного жизненного пути и её поднятия по социальной лестнице.
- Од-на. По-да-ри-ли в че-с-ть п-ра-з-д-ни-ка. – Уже лишь на половину соврал Ромус. Но Гита не желала уступать и завела разговор о посторонних предметах. Ромус уже пожалел, что вообще вернулся в поместье.

Улучив момент, когда Гита переключилась на Биши, и они заспорили, Ромус ушмыгнул от них. Они всё ещё находились во внутреннем саде виллы. Ромус сделал пару шагов, как внезапно небо потемнело. Из голубого перелилось в мрачно-синий. Скоро скопились тучи, хотя утро обещало ясную погоду на ближайшие сутки. Ромус застыл, устремив взор наверх. Гита и Биши тоже замолкли и посмотрели на небо.

Вслед за тучами появились раскаты грома и молнии. Тогда уже все жители приморского города бросили насущные заботы и взглянули на страшные тучи. Ветер закружился, ударяя по крышам построек и опускаясь к ступням прохожих. Наконец, над всем городом высветилась проекция, силуэт, затем чёткая фигура – это был Юпитер. Он явил свой образ народу, чтобы говорить. Жители испуганно принялись припадать на колени, отдавать поклоны, воздавать мольбы. Образ Юпитера представлял собой мужчину в отличной физической форме, его лицо имело выражение озлобленности, что особенно воздействовало свидетелей зрелища.

Воплощение Юпитера раскинуло руки и принялось говорить:

- Жители города! Я обращаюсь к вам! Вы знаете, что провинились! – При сих словах люди подумали на себя и свои грехи, а осведомлённые крысы на себя и свой коварный план. – От моего взора ничего не утаить! Мне известны ваши злодеяния, и вы понесёте за них наказание! Я истреблю всех живых существ в вашем городе! Можете бежать или прятаться, в живых никто не останется!

На этом фигура верховного бога Юпитера растворилась в дыме так же быстро, как и сформировалась. Люди, стоящие на ногах, попадали вниз, отовсюду раздались горькие вопли и безнадёжные рыдания. Родители прижали к себе детей, супруги взяли друг друга за руки и обнялись, братья клали руку на плечо братьям.

         Тучи стали прозрачнее, но не исчезли. Небо осталось тёмным и пугающим. Вдруг земля задрожала. В домах с полок попадали мелкие предметы, со столов покатилась посуда. Лошади в стойлах посходили с ума, они брыкались и пытались выбить двери и куда-то умчаться. Конюхи сперва их усмиряли, а потом бросили это дело. Собаки встревоженно залаяли, кошки зафырчали и замяукали. Крысы по всему городу почувствовали, что грядёт волна.

Ромус развернулся, чтобы помчаться на поиски Анабэль и Тао, но тут же раздался грохот – вулкан изверг гигантский столб пепла и камня. Ромус лишь на секунду оглянулся, как на его голову и на головы и крыши по всему городу упала пемза. Юноша инстинктивно прикрыл голову руками и побежал, не разбирая куда. Слуга поместья поймал его за локоть и крикнул, что все должны укрыться в комнатах или спуститься в подвал, но Ромус не послушался. Он вырвал руку и подскочил к выходу из внутреннего сада. Гита и Биши побежали за ним, полагая, что он направляется к укрытию, но Ромус вскоре оказался у главных ворот виллы.

- Стой! – Заорал Биши. – Куда ты?

С неба сыпались чёрные пепел и пемза. Стук по черепице отдавал стуканьем в ушах Ромуса, он не расслышал Биши, но ему было уже не важно, что сказал этот смуглый парень, некоторое время называющий себя его приятелем. Ромус дёрнул замок ворот, и тот отворился.

Разразилось ещё одно землетрясение. Ромус ухватился за калитку, Биши припал к мраморной статуе Венеры. Из дома выскочила Гита и остановилась, глядя на знакомцев. Она решала – нужно ли ей прибиться к ним или заниматься исключительно собой. От подземного грохота крыша поместья повредилась, кусок настила откололся и полетел вниз. Участок крыши размерами с большой чугунный котёл обрушился прямо на макушку Гиты. Девушка рухнула. Две секунды её тело сотрясалось в конвульсиях, поглощаемых общим дрожанием земли, затем застыли и тело Гиты и земля.

        Биши рванулся к подруге. Ромус тоже отошёл от ворот и направился к девушке, чтобы помочь, но по реакции Биши заключил, что помогать уже некому. Смуглый раб сначала окликнул, потом потряс тело. Гита не дышала, из её проломленного черепа сочилась кровь и кое-что ещё. Напуганный Биши поднялся и убежал внутрь поместья, оставив мёртвую подругу у рухнувшего куска настила. У спасающихся не имелось времени на скорбь. Ромус вернулся к воротам и пустился искать по улицам своих друзей.

Лёгкий пористый камень продолжал сыпаться в огромных количествах. Вскоре слой пемзы вырос до уровня бёдер Ромуса. Ему, как и всем другим обитателям города, приходилось ступать поверх этого слоя. У домов бедняков и небогатых рабочих обрушились крыши. Повозки стояли набитые камнем и пеплом. Ромус уже не стеснялся и на крысином языке во всё горло звал своих близких. У крыс не составлялось плана на случай извержения вулкана, наводнения или ещё какого-нибудь катаклизма, поэтому Ромус не был уверен где именно искать, но имел представление. Вблизи того места, где они в последний раз расстались, находилась нора, ведущая в обширные подземные ходы. Была вероятность, что Ромус застанет Анабэль и Тао там или спустится вниз и проползёт по лабиринту до опорной норы, где, скорее всего, встретит хоть кого-нибудь.

Передвижения по поверхности затрудняли потоки сыплющихся с неба камней и их накопления на дорогах. Юноша добрался до нужного места только спустя несколько часов. Прокатилось очередное землетрясение, когда Ромус наклонился над норой, чтобы в неё спуститься. Он упал в переулке, потеряв равновесие, и решил переждать несколько мгновений. По наступлению затишья юноша попробовал ещё раз, протянул руки в зовущую родную пустоту подземного мира, но тут он уловил тонкий голос:

- Ромус! Нет! – Это кричала Анабэль. Белая крыса его остановила. Сзади Анабэль показался Тао:
- Ромус!
- Ребята! – Воскликнул юноша на четвереньках.

Крысы укрывались под настилом от падающих камешков. Пусть они и лёгкие, пребывать продолжительное время под их шквалом нельзя. Ромус сам полуподбежал, полуподполз к сородичам. Он взял их на руки и прижал.

- В подземные ходы нельзя! Угроза обрушения! – Выпалила Анабэль.
- Идём, надо идти к восточному колодцу, там сейчас императрица и там безопаснее, чем здесь! – Побудил Тао.

Ромус укрыл покрепче друзей и ссутулившись, защищая крыс от града, а не закрывая руками свою голову, побежал к восточному колодцу. Рядом с ним располагался крупный вход в подземелье, а ещё большой зал в здании, куда люди редко заглядывают. Это не заброшенное здание, наподобие излюбленной библиотеки Ромуса на краю города, но там обычно было безопасно для крыс. Ромус домчался до пункта и зашёл в здание со скрытого от людского зрения прохода.

Внутри было сухо и даже уютно. Крыша хорошо держалась, хотя непрекращающиеся удары волновали и пугали укрывшихся. У стены на скамье сидела крысиная императрица Калиостра. Её окружали личная свита и некоторые из верхушки единой колонии. Дело в том, что это убежище располагалось вблизи верховного зала и покоев императрицы, поэтому с наступлением землетрясений Калиостра с находившимися при ней соратниками поднялась в это строение. Ромус встревоженно осмотрелся. «Сколько мы сможем здесь прятаться?» – невольно выдавал взгляд побуждения сердца.

- Моя императрица, вы слышали, что сказал бог? – Ромус начал с такого вопроса. Ему было страшно, он хотел услышать, что всё будет хорошо, что эта непогода закончится, и всё будет по-прежнему. Юноша искал поддержки у взрослых, мудрых и опытных сородичей. Но растерянность, опустошение и страх окружающих вопил, что всё будет не так радостно, как хотелось.
- Да, как ни странно, и под землёй, в верховном зале, слышала. Вот что значит, человеческий бог говорит. – Заключила Калиостра и умолкла. Тогда Ромус задал вопрос напрямую.
- Скажите, мы же не умрём? – Калиостра промолчала, и прочие крысы тоже.
- Мы не знаем, парень, – добродушно отозвался Добен, один из советников верхушки. – Мы этого не знаем. Я могу тебе сказать, что обойдётся, но правда в том, что мы провинились. – На этих словах Калиостра резко глянула на Добена, но не нарушила безмолвия.

Анабэль и Тао завозились за пазухой у Ромуса. Он про них забыл.

- Тепло у тебя под сердцем, Ромус. – Улыбнулась Анабэль. 
- Так, ну, дальше мы сами. – Тао поторопился спрыгнуть на землю и не обременять названного брата своей ношей.
- Значит, мы будем сидеть здесь и ждать? – Обратился юноша к своим друзьям.
- А что нам ещё остаётся? Или тебе понравилось гулять под дождём из камня? – Попытался пошутить Тао.
- Я, пожалуй, дерзну высказать, что это не последний наш день, я так чувствую. Кстати, давно не виделись, Ромус. – Она снова улыбнулась, правда, это была печальная улыбка. – Чем ты занимался?
- Успел поесть, – поделился парень.
- Мы тоже сыра отхватили! – Тао нашёл ниточку, за которую можно зацепиться, чтобы не сидеть с кислыми рожами и принялся рассказывать, как они с Анабэль подобрали крошки сыра, где прошлой ночью стоял стол с праздничными яствами.

Прошло несколько часов. Вдруг стены здания затрещали, а черепицы заскрипели, крыша начала обваливаться. Калиостра приказала покинуть здание. Ромус в окружении крыс оказался на улице, и никому не было до этого дела. Люди торопились, спешили уйти с сумками, запирали дома, убегали. Юноша посмотрел на крысиную императрицу: «Почему бы нам не попробовать уйти из города?» Вопрос остался висеть в душе, не получив озвучивания во внешнем мире.

         Пемза продолжала сыпаться. С начала извержения вулкана прошло шесть часов. Периодически прокатывались подземные толчки. На них уже не обращали внимания, лишь следили, чтобы чем-нибудь из-за них не придавило. На улице Ромус и крысы скучились и прижались к старинной стене виллы какого-то знатного и богатого деятеля. Время текло. Ромус, Анабэль и Тао болтали о всяких мелочах, будто ничего не происходило. Будто верховный бог не выступал с предупреждением об убийстве всех, живущих в городе, и камни половину дня не сыпались с неба.

Если бы смок не покрывал собой всё надземье, из города можно было бы увидеть красивый закат. Калиостра приняла решение. В её разуме боролись и спорили множество идей, доводов, и наконец, проведя с юношей под шквалом вулканического камня больше времени, чем за спокойный год знакомства, она определилась. Калиостра не стала уведомлять кого бы то ни было о своём решении. В этом больше не существовало надобности. Она неспешно и по-королевски сдержанно приблизилась к сидящему Ромусу. Он сразу же её заметил и замолк. Анабэль с Тао тоже уставились на свою повелительницу в ожидании приказа или известий.

- Ромус, мы должны тебе кое в чём признаться. – Начала Калиостра, крысиная императрица единой колонии приморского города. – Мы, крысы, всегда учили тебя, что ты один из нас, что ты принадлежишь клану, но это не так. На самом деле – ты человек. – Пока Калиостра говорила это, члены верхушки тоже уставились на неё, но прерывать речь не собирались. – Шестнадцать лет назад мы убили твоих родителей и похитили тебя. Мы притащили младенца в крысиную нору и растили, как крысёныша, но при этом, обучая быть человеком. У всего этого должен был быть итог. Мы похитили тебя, чтобы ты вырос, влился в человеческое общество, стал лидером всех людей и подчинил их нам. Ты должен был стать нашей пешкой, инструментом, оружием против людей. Ты… имеешь полное право злиться и ненавидеть нас. Мы отобрали у тебя достойную жизнь, уничтожили твою семью. Когда человеческий бог говорил о возмездии, он имел ввиду нашу игру. Очень дрянную игру. Умереть здесь по воле богов было бы слишком мягким для нас наказанием, поэтому от лица всех крыс, Ромус, дитя рода людского, я приношу извинения и дозволяю убить себя. Это ничего не исправит, но будет хотя бы отчасти справедливо. Прошу, покончи со мной, и это станет символом отмщения, ты спокойно уйдёшь в иной мир, а я буду знать, что не зря заняла пост императрицы. Давай же.

Тележку, которая была забита камнями пару часов назад засыпало пемзой полностью. Оставшиеся в городе люди ходили по слою чёрного вулканического вещества, как по родной дороге. Ромус слушал Калиостру со вниманием и всё понимал. После небольшой тишины он ответил:

- Я знал, что я человек. Недавно, среди людей догадался. Это вышло случайно. Теперь даже забавно, что столько времени я правда думал, что я кровная крыса. Но я всё ещё остаюсь крысой в душе. Я не сержусь за то, что вы убили моих родителей, в конце концов, я их не помню. И я не желаю зла крысиному клану, потому что вы все моя семья. Так было и продолжает быть теперь.

Анабэль, устроившаяся на коленях у груди Ромуса, заплакала и уткнулась в него своей мордочкой. Тао повёл себя более сдержанно, отвернулся, чтобы никто не познал, как выглядят его слёзы.

Дождь из вулканического камня продолжал сыпаться. Ромус с друзьями приютились в небольшом отдалении от крысиной императрицы и верхушки единого клана. Странно, прошло уже довольно много времени, но у живых не возникало чувства голода, жажды, желания поспать, время для них словно испарилось. К шуму падающей пемзы все давно привыкли, она более не вызывала никаких впечатлений и эмоциональных откликов.

Внезапно вулкан издал зловещий гул. Ромус и крысы невольно к нему обернулись. Высокий широкий чёрный столб, являвшийся источником пемзы и пепла, стал опускаться. Дождь из камней прекратился. Казалось бы, это должно было являться хорошим предзнаменованием, но Ромус встревожился из-за происходящего. Столб плавно превратился в тёмное озеро, растекавшееся по жерлу и уходящее вниз, к городу. Чёрная масса медленно продвигалась от вулкана к заливу, поглощая всё на своём пути.

        «Это конец» – решил про себя Ромус и посмотрел на друзей.

- Анабэль, Тао, я люблю вас, как самых близких и дорогих мне собратьев.
- Мы тоже тебя любим, Ромус! – Ответила Анабэль, крепясь и сдерживая слёзы. Тао тихо положил свою лапку на запястье названного брата.

Ромус ещё раз поглядел на неумолимо надвигающуюся чёрную смерть. Крысиная императрица Калиостра и другие представители крысиного мира тоже уставились на плавно идущую к ним погибель. В том, что именно эта тёмная масса принесёт божественное наказание, никто не сомневался. Ромус снова обратился к своим друзьям:

- Я никогда ни о чём вас не просил. Пусть же все мои несбывшиеся просьбы выльются сейчас в одну единственную, самую большую и самую важную для меня просьбу. Я очень вас прошу, я вас умоляю, сделаете кое-что для меня?
- Да, конечно, всё что угодно, Ромус! – Всё ещё сдерживая рыдания ответила Анабэль.
- Я прошу вас, Анабэль, Тао, чтобы вы прогрызли вход в моей груди и укрылись в моём теле от этой страшной бури.

Лицо Анабэль заморозилось на мгновение, а после разразилось плачем.

- Как, как ты можешь просить о таком? – Анабэль беззвучно расплакалась.
Впрочем, беззвучием как-то наполнилось всё: город, небо, земля перестала шуметь и двигаться. Безусловно, в зданиях ещё остались люди, но сборище крыс и крысоподобного юноши не ощущало их присутствия.

Тао стиснул зубы. Внезапно его накрыла волна отчаяния и беспомощности. Будто часов ожидания смерти не было, и им только сейчас стало известно, что погибнут в этот вечер. К компании друзей подошла Калиостра. Она почтительно встала пред Ромусом и его друзьями на человеческих коленях.

- Парень правильно вас просит. Выполните его волю. Тогда его искалеченная, ничтожная, жалкая жизнь обретёт хоть какой-то смысл.

Сказав это Калиостра вернулась к группе своих подчинённых.

Тао тяжело и судорожно выдохнул. Молодой крыс закрыл глаза и вспомнил, как они с Ромусом познакомились, как Тао не признал в нём сородича, потом была дружба и самые необычайные и счастливые дни в его жизни. Тао вспомнил закат на холме перед заливом. Как Анабэль подарила Ромусу серёжку. Как они втроём наслаждались закатом. Как небо окрасилось в пурпурно-малиновый, а серёжка в ухе отливала кроваво-красным.

Тао открыл глаза. Анабэль рыдала, упёршись лбом в грудную клетку своего любимого:

- Ни за что, я лучше умру вместе с тобой!
- Но это не то, чего желает Ромус. – Произнёс подошедший к ней Тао. – Эй, братец, – крыс поглядел юноши в глаза, – только не расстраивайся, но я, кажется не сумею раздобыть тебе пергамент. Ты не подумай, я помню об уговоре, просто тут нагрянул конец света и засыпал все местные лавки. Давай-ка мы вот как поступим. – По щекам Тао полились маленькие солёные ручейки. – Мы с Анабэль выживем и расскажем всем крысам на свете, какой у нас замечательный и добрый товарищ!

Ромус в знак одобрения улыбнулся и прикрыл глаза, из которых выкатились одновременно печальные и радостные капли. Анабэль с ужасом уставилась на Тао, но он посмотрел на неё твёрдым, заботливым взглядом, и белая крыса приняла тяжёлое решение. Ромус лёг на левый бок и приготовил руки и ноги, чтобы, когда друзья укроются, спрятать их понадёжнее.

Первый прогрызать вышел Тао, подле него принялась Анабэль. Неизвестно о чём эти двое думали в недолгий и наимучительнейший период в их жизнях, но они оба посидели. Оказавшись внутри Тао пристроился у лёгких, а Анабэль – у сердца и принялась всепоглощённо вслушиваться, как оно бьётся. Надо ли говорить, что Ромусу было очень больно? Надо ли говорить, что Ромус не издал ни звука, пока его грудную клетку прогрызали два маленьких рта? Когда друзья укрылись, а у Ромуса всё поплыло и посветлело, он прижал колени к подбородку и обхватил ноги руками, свернувшись в клубок.

Калиостра, наблюдая за юношей и его друзьями, незаметно для себя испытала облегчение. Крысиная императрица ещё раз взглянула на волну пепла, уже переступившую порог города, и вздохнула: «Вот и всё». Советники и кандидаты в императрицы попрощались между собой. Спокойнее крыс гибель принимали только камни. Если высвечивалась возможность сбежать, они ею пользовались, но теперь такой возможности не было. Члены верхушки единой колонии относились спокойно и к признанию Калиостры перед Ромусом –  к чему барахтаться, при любом раскладе сейчас или через час утонули бы. Крысиная компания тихонько и без тревоги ожидала смерти, сбившись у большой холодной стены.

В поместье Петрония Сависимуса все погибли. Хозяин со слугами и рабами, в том числе Биши, заперся в винном погребе, но всеохватывающий горячий поток чрез щели просочился внутрь и люди потихоньку мучительно умерли.

Оставшись один, Ромус собрал остатки сил и прошептал так, что услышать его могли исключительно те, которым слова были посланы.

- Милостивые боги, я прошу, умоляю вас, спасите, сохраните моих близких, они ни в чём не виноваты, я прощаю их. Прошу, прошу…

Глаза Ромуса закрылись, сердце остановилось, лёгкие застыли. Ромус умер прямо перед тем, как его тело накрыла волна чёрного раскалённого пепла.




Где-то на небосклоне богиня Фемида расчёсывала волосы. Её безукоризненно ровные и гладкие смольные пряди свисали до земного мира и окутывали все уголки и закоулки людских поселений и сердец. Разум у богини всегда пребывал в невозмутимости. Её лик имел черты строгие, суровые, но прекрасные. Верхнюю половину лица закрывала холодно-фиолетовая повязка, а поблизости от небожительницы неотлучно находились весы справедливости – её главный инструмент. Фемида расчёсывала волосы и собирала все справедливости и несправедливости, что таятся в земном мире. Подцепляя их расчёской, выкованной из людских горестей и счастья, она стрясывала их на весы и измеряла. Весы принимали деяния, сравнивали и меняли положение. Тогда богиня выносила решение.

Фемида неспешно занималась делами, как вдруг до неё донёсся странный шёпот. Шёпот умирающего юноши, с отголоском гнева Юпитера. Богиня захватила лёгкую прозрачную просьбу, положила на весы. Две чаши заколебались и выровнялись абсолютно ровно. Фемида наклонилась над ними, чтобы убедиться, что дело верно понимает. После богиня справедливости озвучила вердикт: «Жизнь-за-жизнь».

         Тут же к земному миру полетела невидимая накидка. Она опустилась над приморским городом и накрыла тело умершего Ромуса, так что поток раскалённого вулканического пепла, кара верховного бога Юпитера, не причинил покоящимся в друге никакого вреда.


……………………………………………………………………………………………………


Когда извержение закончилось и небо очистилось, Тао и Анабэль, почуяв свежий воздух и воцарившуюся безмятежность, покинули тело Ромуса. Анабэль больше не плакала, но сама помертвела от тоски. Тао был не лучше. Из всех живых существ приморского города уцелели лишь эти двое. Люди и животные, которые убежали за городские стены, погибли на открытой местности от той же смертоносной волны. Люди и животные, которые попытались уплыть на кораблях, потонули от падающей пемзы и пепла. Их тела остались неупокоенными, подобно людям в городе.

Выйдя к лесу через тот самый холм, с которого открывался хороший вид на залив, Анабэль и Тао последний раз обернулись, чтобы попрощаться с другом. Люди называли тот приморский город – Помпеи, а вулкан, расположенный рядом с ним – Везувий. Но крысы не знали об этом, как и много о чём ещё.

        Оставшись вдвоём Анабэль и Тао не стали сходиться. Названный брат же пообещал кое-кому, да и белую крысу данная возможность не прельщала.

        Покинув город, Анабэль отправилась на Запад, а Тао на Восток. Они странствовали и рассказывали всем крысам историю, как крысиный клан попытался поработить человечество и был за то наказан богами. Ещё они рассказывали про доброго юношу, который ценой своей жизни спас своих друзей.

С тех пор крысы больше никогда не поднимали восстания против людей, история с Помпеями их этому научила.

















Написано с оглядкой на "Парфюмера" Патрика Зюскинда и "О муравьях и динозаврах" Лю Цысиня.

Песни, подходящие под настроение произведения: "Река" pavluchenko, Alexey Krivdin,  "Светлая полоса" Noize MC.