Ботинки

 Иван да Степан. Давно это было, а в деревне их до сих пор помнят. Добрым словом вспоминают. Уважали их в деревне.

 Жили они на одной улице. Аккурат, друг напротив дружки дома стояли. Родились они в один год, с разницей в пару месяцев. И с самого детства друзьяки были - "не разлей вода". И всё-то у них всегда было поровну, по-честному, по-дружески. Бывало, в ночное соберутся и обоим матери по краюхе хлеба дадут одинаковые, а они, всё равно, у костра каждый свою краюху пополам ломает и половину - другу. И в драке тоже. Одного только тронь, второй уж бежит! И не разбирается - кто правый, кто виноватый! Наших бьют, как говорится, так что, только успевай принимать. Друг за дружку крепко стояли.

 Степан-то, правда, побойчее был. Первый парень на деревне. Заводила. Иван - тот больше умишком вышел. Всё книжки читал. Да на гармони уж больно ловко умел! А Степан был самый первый плясовой в деревне и по всей округе! Эх, какие коленца выделывал под Ванькину гармошку - загляденье просто! Все девки по ним сохли! А у них и любовь была одна на двоих. Оба ухлёстывали за Катериной. Но уговор у них был, опять же, по-дружески, по-мужски - как она решит, так пусть и будет, второй - отойди. А Катерина всё никак решить не могла. И Степан - "косая сажень", статный да весёлый ей нравился, и Ивана ростом и лицом Бог не обнёс, и язык подвешенный - начнёт рассказывать, будто фильму смотришь.
 Как в серьёзный-то возраст вошли, Иван задумал к Катерине свататься. И с родителями уж обговорил. Да пришла война-падлюка. Не до свадеб стало.

 Призвали Степана и Ивана в один день. А служить выпало в разных местах. Иван связистом солдатскую лямку тянул, а Степан в артиллерии. И вернулись в родную деревню они порознь.

 Степан пришел домой в самом начале 44-го года. Ну, как пришел… Приковылял. Отчекрыжило ему правую ногу на ладонь ниже колена, да попятнало всего осколками - вся грудь в шрамах, места живого нет.

 На третий день по приезду заявился Степан к Катерине. Мол, вот он я, Катенька. Орден Красной Звезды, орден Славы, медаль За Отвагу, костыль, да культя. Принимай, мол, меня каким есть. Пойдёшь за меня? И сростили они, закрутили. Расписались, свадебку какую-никакую справили.
 Бабы-то деревенские на Катерину с завистью смотрели. Хоть и калечный, а всё ж, живой мужчина в доме. У других-то - который воюет, а которого и отплакали уже. Почти в каждый дом, откуда мужики на фронт уходили, почтальонка похоронки принесла, а в которые и не по одной. Окромя старого деда Силантия да мальчишек сопливых, из мужеского полу в деревне и не было, считай, никого.

 Иван вернулся в 45-м, в марте. Орденами и медалями тоже отмеченный. Да тоже с костылем. Левую ногу ему отхватило сильно выше колена, "по самое не балуйся". "Аккурат по обрез трусов" - как горько шутил сам Иван.

 Встретились, значится, они - два старинных друга. Стоят одноногие, обнялись, глаза на мокром месте. Прошли в избу. Катерина им четверть самогона выставила, да закуски нехитрой. За Катерину-то, кстати, Иван на друга не осерчал - уговор есть уговор, раз так оно сложилось, то "совет вам да любовь", как говорится. Сидят. Выпили. По второй выпили. Да ещё по одной. Иван полез в "сидор" свой.
- Сапоги у меня имеются хорошие. Офицерские, хромовые. Добротные! Левый-то мне, сам понимаешь, вовсе ни к чему, а тебе, мало ли, враз придется. Примерь? У тебя какой размер-то?
Степан левый сапог примерил. Как влитой! Иван натянул второй сапог на свою правую, то бишь, единственную ногу. Снова выпили.
- Вишь ты, какая нам теперь экономия вышла!
Сидят, дурни хмельные, на сапоги смотрят и гогочут. И смех и грех.

 С тех пор у них так и повелось - одну пару обуви на двоих покупать. Чего ж за четыре ботинка деньги платить, когда всего два нужно. Экономия! Времена-то послевоенные были небогатые, с обновками в деревне шибко не разгуляешься. За хромовые ботиночки, почитай, почти две тыщи рублёв, как с куста, вынь да положь! А ты их ещё заработай сумей тыщи-то эти!
А работали, кстати, все. И хромые, и косые, как говорится. Трудились "и за себя, и за того парня". Хозяйство народное поднимали, страну из руин. Иван сторожем на ферме подрядился, да плотничал помаленьку, а Степан - скотником.

 Иван вскорости женился тоже. Из соседней деревни жену себе привёз. Хорошую, справную девушку. Зажили семьями. Хозяйством окрепли. Детишек нарожали. Тоже поровну. У обоих по сыну и дочке народилось.

 Жизнь мал-помалу наладилась. Колхоз вышел в передовые. И в районе, и в области на хорошем счету числился. В деревне и сельпо, и школу новую, и клуб построили. И даже почта своя имеется. В сельсовете телефон - хочешь, звони хоть в Москву, хоть на Камчатку. В каждом доме телевизор. До города дорога асфальтом крытая, автобус пять раз на день в район ходит.
  Ивану и Степану пенсию положили по инвалидности, а потом и по возрасту. Катерине тоже пенсия, да с надбавкой как труженнику тыла. Всю войну она в лесхозе на лесозаготовках топориком отмахала - работа тяжёлая, совсем не бабская. И, вроде, езжай, вон, в район, хоть пяток пар обуви себе купи. Хочешь лаковые, хочешь замшу. Да и в сельпо есть что выбрать. А только, всё равно, Иван со Степаном всегда одну пару на двоих покупали. Навроде как, традиция у них такая укоренилась.
 
 Дети-то их сразу после школы подались в города учиться, образование получили, в люди выбились, да только потом их в такие даля жизнь забросила, что приезжают в родную деревню внуков показать, дай Бог, раз в пятилетку, а так всё только письма да открытки шлют.
 Иван овдовел, жил один и частенько по вечерам захаживал в гости к Степану. Бывало, приговорят старички бутылку самогона, огурчиками солёными похрустят, задымят крепкими, пахучими папиросами и сидят - вспоминают молодость свою, да лихие фронтовые годы.
"Нализались уже, черти одноногие! Всю избу прокурили! Спасу от вас нету!" - ворчала на них Катерина. Но ворчала, скорее, для проформы, "для порядку", беззлобно.

 В один год Степан сильно захворал. Сердце. Да ещё осколок у него в грудине с войны. Тогда, в госпитале, хирурги поостереглись его трогать, опасно было, мол, организм со временем его сам выдавит. Вот он и зашевелился, осколок-то. Да только, паскудник, не наружу полез, а дальше в глубь, к сердцу.
 Отвезли Степана в районную. И Катерина, само собой, с ним поехала. Там, значит, анализы всякие, рентгены, да кардиограммы. Врач Катерину к себе в кабинет тихонько позвал и говорит ей.
- Вы, Екатерина Сергеевна, домой езжайте. Чего вам тут на стульчике-то ютиться. Только сначала... Понимаете, Екатерина Сергеевна, случай непростой. Сложный случай. Операцию делать надо, инородное тело необходимо удалить. Но, с другой стороны... Сердце. Может не выдержать операцию. Слабенькое оно у него уже, потрёпанное, да и возраст опять же. Патовая ситуация получается. Пятьдесят на пятьдесят. Тут уж вам решение принимать.
 "На всё воля Божья, будем надеяться на хорошее, - тихонько сказала Катерина и подписала все необходимые бумаги, - может и явит Господь чудо, исцелит".

 Но чуда не случилось. Из больницы позвонили в сельсовет, сообщили, мол, после операции, не приходя в сознание... Скончался Степан Миронович.
 Председатель сам пошёл Катерине сказать. А ноги-то не идут. Плетётся по деревне еле-еле. Оно и понятно, с такими вестями в гости ходить - охотников не бывает. Катерина его в окно углядела и по лицу его, по походке, всё сама поняла. Председатель вошел в избу, кепчонку снял, переминается, в пол смотрит, кепку в руках мнёт. А слова-то не идут, комом в горле встали.
Катерина присела на краешек табурета и начала первая.
- Всё? Отмаялся Степан Миронович? Отлетался соколик мой?
Председатель только сокрушённо закивал головой. Катерина заплакала. Как-то робко, беззвучно, вытирая слёзы уголком платка.
- Всё, что необходимое нужно сделать, колхоз организует. Машину дадим, чтоб завтра из морга привезти. Его там и омоют и оденут. Я уж договорился. И про гроб и про всё прочее. Есть во что его одеть-то?
- Есть...
- Ты приготовь, Катерина Сергеевна, я завтра с утра заберу, отвезу туда сам. В военкомат тоже позвонил, чтобы с оркестром, с последним салютом, так сказать, проводить фронтовика, чтобы всё было чинно, как положено.
- Спасибо тебе, Пётр Ильич, спасибо.
- Чего уж там... Дело-то такое... Такое дело-то... Ну, пойду я.
Возле самой двери обернулся.
- Мужайся, солдатка. Надо жить дальше. Надо как-то дальше жить...
Председатель вышел в сени, затворил за собой дверь и, вдруг, остановился. Показалось, что не всё сказал, не нашёл нужных слов в утешение вдове. А может и вовсе не стоит её сейчас одну оставлять наедине со своим горем. За дверью Катерина заплакала "в полную". Завыла в голос по-бабьи, да с причитанием.
- Ох, Стё-о-о-пу-у-у-ш-ка-а-а-а! Соко-о-о-о-ли-и-и-к ты мо-о-о-й!
Председатель не решился вернуться в избу. Вышел на улицу и торопливо засеменил к сельсовету.

 Вести, что худые, что добрые по деревне разлетаются быстро. К вечеру вся деревня знала, что Степан Миронович помер.
Пришёл Иван. Кивнул на аккуратно сложенные на стуле пиджак, рубашку и прочее для Степана.
- Собрала, значится?
- Собрала.
Иван сел на лавочку у самой двери. Долго молчал и курил, лишь изредка вполголоса приговаривая: "Вон оно как, значится... Степан, Степан. Вишь, оно как... Эх, Стёпа, Стёпа..."
Катерина присела рядом.
- Выпьешь, Иван? За помин души?
- Не. Погоди. После.
Помолчали ещё. Иван, будто, собирался с мыслями.
- Вот скажи мне, Катерина. Ты женщина верующая, в церкву, вон, ходишь, знаешь поди. От-оно, там, на том-то свете, люди, которые калечные, как мы со Степаном, к примеру, они там такие же или в полном комплекте?
- Кто ж знает-то, Вань? На земле об этом никому неизвестно, а те, которые там, они не расскажут уже.
- А вот ещё, к примеру, старшина у нас на фронте. Осколком в голову. Срезало черепушку как лезвием. Что ж он, и там безголовый ходит? А которых совсем в куски, они там как?
- Так там же, Ваня, душа. Она бесплотная. Ей и тело-то, вроде как, уже и не к чему совсем.
- Ну да... А на кой ляд тогда обряжать? Вона, костюм Степану выходной приготовила, да рубашку, да галстук. Перед кем ему красоваться-то, ежели он, как ты говоришь, бесплотный? Перед червями в земле? Нет, Катерина. Думается мне, что всё там у них имеется. И руки, и ноги, и прочие положенные причандалы. Калечных и больных там нет, все здоровы, как быки племенные. Для того и обряжают покойников в новое и приличное, чтоб не стыдно там было явиться, чтоб не в обносках, не в рванине какой, а чинно и порядком.
- Может быть. Может быть... Кто ж знает-то, Вань?
Иван снова закурил папиросу.
- И вот, стало быть, получается как. Явится туда Степан об двух ногах, да в одном ботинке. Комбат его там, опять же, встретит и товарищи боевые. Принимайте, дескать, меня в строй, братушки, прибыл я. А комбат ему, что ж ты, мол, товарищ сержант, форму одежды так нарушаешь? Позоришь, мол, наш геройский гвардейский батальон! Непорядок! В общем, вот...
Иван достал из под фуфайки газетный свёрток. Развернул и положил на скамейку свой почти новый, начищенный ваксой до блеска, левый ботинок.
- Возьми, Катерина. Передай. Ему оно сейчас нужнее. Передай Степану.
Снова замолчали надолго. Оба думали о Степане, да каждый своё. Иван, вдруг, хмыкнул.
- Там, на двух-то ногах, Степан уж спляшет. Вдарит вприсядку. Отведёт душеньку за все года!
Катерина невольно заулыбалась.
- Это уж непременно! Степан спляшет. Плясун он тот ещё!
- А, помнишь, как тогда-то, до войны ещё...

 И тут пустились Иван с Катериной в воспоминания молодости своей. Отошло горе, спряталось, ослабило хватку свою холодную, стальную. Навроде как, Степан просто уехал куда-то далёко-далёко и ему там сейчас хорошо. А, как придёт их время, то и они будут там и встретятся все вместе и снова будут молодые, весёлые, здоровые. Каждый на двух ногах и в двух ботинках.