Вид из окна...

Комната, которую снял писатель, располагалась на самом верхнем этаже старого прибрежного дома. Суетливый риелтор долго и монотонно расписывал достоинства жилища: превозносил тёмный дубовый паркет, помнивший, по его словам, ещё позапрошлый век; демонстрировал глубокий зев старинного камина и уходящие под самый потолок стеллажи из морёного ясеня.

Писатель его не слушал. Он стоял у распахнутого окна, заворожённый тем, как внизу, в оправе скалистых берегов, медленно и тяжело дышала огромная, залитая полуденным ультрамарином бухта.

Ответ на предложение был очевидным:

— Беру, — оборвал он излияния маклера, не оборачиваясь.

С неспешной аккуратностью он расставил по полкам любимые книги, водрузил на массивный письменный стол, придвинутый вплотную к подоконнику, девственно-белую стопку плотной бумаги и опустился в кресло. В каретке тяжёлой пишущей машинки тускло блеснул чистый лист.

Его пальцы с глухим стуком опустились на клавиши, отбив вверху страницы:

«Глава первая…»

В этот момент в распахнутые створки вместе с солоноватым ветром ворвался протяжный гудок. В бухту, плавно разрезая лазурную гладь, входил ослепительно белый трёхпалубный теплоход. Писатель проводил его заворожённым взглядом до самого причала, ловя глазами крошечные силуэты людей на палубах. Вместо того чтобы выстраивать сюжет, он ещё целый час потерянно думал о том, как упоительно, должно быть, стоять сейчас у леера такого корабля, подставив лицо закатным лучам и брызгам пены.

На следующее утро он проснулся с твёрдым намерением преодолеть чары побережья и, сев за рабочий стол, решительно отстучал:

«Он вошёл в комнату…»

Писатель по слогам перечитал фразу, будто пробуя её на вкус. Она показалась ему плоской, мёртвой, как пожухлый кленовый лист. С раздражением скомкав бумагу, он швырнул её в мусорную корзину.

За окном в это время капризный прибрежный ветер наполнял парус крошечной, затерянной в волнах яхты. Она резко, опасно накренилась, сверкнув лакированным бортом, но тут же выровнялась и стремительно исчезла за скалистым мысом.

Писатель долго размышлял, куда её уносит. Быть может, к уединённому скалистому острову? Или в чужую, пахнущую экзотическими пряностями страну? А может, её капитан просто бежит от прежней жизни — навсегда, без надежды на возвращение?

Роман не продвинулся ни на строчку.

Через неделю писатель уже безошибочно, не глядя на часы, знал расписание всех прогулочных катеров и рыбацких шхун.

Через две недели он научился различать чаек по голосам, угадывая в их криках то тревогу перед штормом, то яростную сытую радость.

Через месяц он мог бы по памяти составить подробнейшую карту побережья, зная точное число черепичных крыш, качающихся у причалов мачт и позеленевших от водорослей пирсов.

Но рукопись по-прежнему состояла из тех же двух слов:

«Глава первая».

Явился издатель — человек практичный и обязательный.

— Как продвигается наша... ваша книга? — бодро спросил он с порога, оглядывая комнату в поисках пухлой папки.

Писатель ничего не ответил. Он молча поднялся, взял издателя за рукав и подвёл к окну.

Там, внизу, разворачивалось вечное, величественное зрелище. Мимо мыса, натужно пыхтя дымом, проплывал старый, ободранный буксир; над его пенистым следом с криками кружился белоснежный птичий базар, а садящееся за горизонт солнце медленно и неумолимо превращало всю бухту в гигантскую чашу, до краёв налитую расплавленным, трепещущим золотом.

Минут двадцать они стояли в полном молчании. Наконец гость глубоко и почти благоговейно вздохнул.

— Понимаю, почему ты ничего не написал...

Они простояли у окна ещё полчаса, наблюдая, как золото остывает, превращаясь в багрянец, а затем в сиреневые сумерки. Издатель ушёл, пообещав наведаться ещё через месяц.

Когда щёлкнул замок входной двери, писатель вернулся к столу. В полумраке белизна чистого листа казалась фосфорической.

Он посмотрел на него и улыбнулся сам себе — легко и примирённо. После чего вставил новый лист в машинку и отбил новое название:

«Вид из окна».

Затем откинулся на спинку кресла и снова устремил взгляд на темнеющую бухту, где зажигались первые маяки.

Новая книга требовала самого тщательного исследования.