Юмор на экспорт...

Вера российского комика или артиста в то, что он сможет покорить вершины американского шоу-бизнеса, — это монументальное заблуждение. Оно полностью основано на непонимании того, как устроены американская индустрия и культура в целом.
Примеры с Modern Talking, Робби Уильямсом и Hurts здесь работают на 100%: если даже суперпрофессиональные поп-иконы с миллионными бюджетами не могут пробить ментальный щит янки, то в стендапе — где всё завязано на тончайших нюансах языка и культурного контекста — это задача повышенной сложности.
Главный капитал российских Little Big — это миллиарды просмотров клипов на YouTube (Skibidi, Uno). Но алгоритмы YouTube и индустрия живых концертов — это две разные планеты.
Американский слушатель не покупает билет на концерт ради одного интернет-мема. Им нужен артист, чьи альбомы они слушают в машине в Spotify. А стриминги Little Big в США, увы, микроскопические.
Их стиль — это славянский трэш, гротеск и стеб над стереотипами. Но в США этот образ имеет очень короткий срок годности. Американскому зрителю интересно посмотреть на «диких фриков из Сибири» один-два раза как на экзотику. Но как только новизна исчезает, образ превращается в самоповтор. Креативный ресурс в ЛА у них заметно иссяк, а новые треки не вирусятся.
Рейв-поп и евродэнс, в которых сильны Little Big, — это исконно европейская музыкальная культура. В Европе они до сих пор могут собирать хорошие площадки (в Германии, Польше, Прибалтике). В США масс-маркет — это хип-хоп, поп-трэп и кантри.
Что касается комедийного жанра, тот тут всё гораздо сложнее. Можно выучить английский до уровня C2, избавиться от жесткого славянского акцента, но комедийный тайминг — это совсем другое. В стендапе значение имеет микросекундная пауза, игра слов, интонация, сленг конкретного города или штата.
Американский зритель считывает фальшь или «заученность» текста моментально. Если комик тратит лишнюю долю секунды в уме на перевод или подбор слова, шутка умирает.
Комедия строится на узнавании. Зритель смеется, когда комик говорит о вещах, которые им обоим знакомы с детства: американские телешоу 90-х, специфика местных школ, бренды сухих завтраков, особенности американских родителей, страховая медицина или кредитная история.
У приезжего комика этого бэкграунда нет. А шутки в духе «О, я приехал из России, у нас всё по-другому» работают ровно первые 3 минуты (так называемый «акцентный» или «эмигрантский» юмор). Дальше зрителю становится скучно, ему нужен содержательный стендап о его, американской, жизни.
В американской комедии есть ключевое слово — relatable (то, в чём зритель узнает себя). Стендап в США успешен тогда, когда зритель думает: «О, господи, это же точно про меня/мою жену/моего босса/мой поход в супермаркет Target!». Иностранный комик, выходя на сцену, физически не может дать эту глубину узнавания. 
Даже после нескольких лет жизни в США — это понимание не приходит автоматически. Это, пожалуй, самое болезненное разочарование, с которым сталкиваются эмигранты. Юмор на 80% состоит из контекста, который закладывается в человека с рождения. Приезжий комик не смотрел американские утренние мультики в 6 лет, не ходил на школьный выпускной (Prom) со всеми его нелепыми традициями, его не наказывали местные родители по их специфическим методикам, и он не знает, каково это — расти в типичном американском пригороде (suburbia).
Американский комик может просто сказать: «Помните эти дурацкие социальные ролики (PSA) по ТВ?» — и зал мгновенно взрывается смехом, потому что у 200 человек в клубе активировалось общее воспоминание. У нашего комика этой «библиотеки памяти» просто нет.
Даже живя в Нью-Йорке или Лос-Анджелесе, приезжие комики чаще всего продолжают вариться в русскоязычной тусовке, дружить с экспатами и читать привычные соцсети. Чтобы начать шутить как старожил, нужно полностью «стереть» свою идентичность и ментально стать местным жителем, а это психологически невероятно тяжело и требует гораздо больше времени, чем пара лет. Юмор отражает менталитет. 
Менталитет — это не набор слов из словаря и не знание того, в какой день в США празднуют День благодарения. Менталитет — это автоматические реакции, страхи, амбиции, то, над чем человек плачет в одиночестве… 
Эмигрантские гетто вроде Брайтон-Бич, Чайна-тауна или Маленькой Италии в Нью-Йорке появились не потому, что люди там «ленивые». Человеческий мозг устроен так, что в условиях колоссального стресса (а эмиграция — это один из сильнейших стрессов в жизни) он ищет зону безопасности.
Возвращение к родному языку, привычной еде и понятным культурным кодам — это способ психики защитить себя от безумия. Мозг просто физически не может 24/7 находиться в режиме «чужого контекста» — он перегорает. Те комики, которые брезгливо кричат: «Я никогда не буду выступать для Брайтона», через пару лет жизни в Штатах первыми бегут в русские магазины и рестораны.
Надеяться покорить современную Америку, посмотрев Джорджа Карлина и Эдди Мёрфи, — это всё равно что послушать альбом «Hysteria» группы Def Leppard и думать: «Ну всё, теперь я знаю, как написать платиновый хит для чартов Billboard 200».
Джордж Карлин и Эдди Мёрфи — это абсолютные титаны и классики, но их пик формы и главные великие концерты (вроде «Delirious» Мёрфи или культовых спешлов Карлина) пришлись на 1980-е и 1990-е годы. Америка тех лет и современная — это две совершенно разные планеты. Поменялось всё: от политической повестки и триггеров общества до языка, сленга и границ дозволенного. Темы, которые разрывали залы 40 лет назад, сегодня в лучшем случае вызовут у зумеров в клубе недоумение, а в худшем — вас просто «отменят» (cancel) за первую же шутку в стиле Эдди Мёрфи из 80-х.
Просмотр чужих концертов (пусть даже сто раз) дает лишь иллюзию понимания. Ты видишь конечный продукт, но не видишь, как он создавался. Ты не чувствуешь, как автор годами прощупывал болевые точки американского общества, живя внутри него. Это как смотреть футбол по телевизору: тебе кажется, что всё просто, но стоит самому выйти на поле против профессионалов — и ты не сможешь даже принять мяч. Зрительный зал — это живой организм, который реагирует на то, что происходит прямо сейчас.
Когда приезжий комик воспитывается только на американских топ-звездах, он подсознательно начинает им подражать. Он перенимает их интонации, их манеру двигаться, их структуру шуток. Но для американского зрителя это выглядит вторично и при этом в плохом переводе. Зачем им слушать бледную копию с восточноевропейским акцентом, если у них есть оригинал и сотни местных комиков, которые делают это органично? Янки смеются не над «сферическим юмором в вакууме», они смеются над своей актуальной болью, поданной через уникальную личность комика.
В США (особенно в Нью-Йорке и Лос-Анджелесе) стендап — это жесткая, перенасыщенная индустрия. На «открытых мирофонах» выступают тысячи невероятно талантливых местных комиков, для которых английский — родной, а американские реалии — их плоть и кровь. И 99% из них годами пытаются пробиться хотя бы в комедийные клубы второго эшелона. Приезжему комику приходится вставать в эту же очередь на общих основаниях, расталкивая локтями местных гениев.
История знает единичные примеры, когда комики не-носители языка добивались успеха «от обратного»: настолько плохо, что даже хорошо (например, как Яков Смирнов в 80-х на волне Холодной войны).  Осенью 2006 года Смирнов занял четвёртое место в списке «самых худших комиков всех времён» в одном из номеров журнала «Maxim» со следующим комментарием, пародирующим его стиль: «Якову в России было трудно: Нужно было стоять в очередях за всем, чем угодно, включая туалетную бумагу. А знаете, что было ещё труднее, чем жизнь в России? Шутить для 75-летних стариков в Миссури, которые до сих пор считают коммунистов своими врагами»
Единственный жизнеспособный сценарий для уехавших русскоязычных комиков и музыкантов в США  и Европе — это выступать на русском языке для диаспоры (Брайтон-Бич, эмигранты в Калифорнии, IT-специалисты). Там они могут собирать полные залы, зарабатывать отличные деньги и быть звездами.
Но пытаться всерьез конкурировать на английском с Дэйвом Шаппеллом, Биллом Бёрром или Луи Си Кеем на их поле — это прекрасная, но абсолютно оторванная от реальности иллюзия.