Заметки за кассовым аппаратом

Парампарампампам.

Служить людям в книжном магазине — сущий кайф. В основном это старички, которые плохо слышат, и им надо писать на бумажке: «Как вас зовут?». Потому что фамилия даёт возможность — отыскать в базе скидку. У старичков самые большие скидки — 15%, потому что они ходят в книжный целую вечность. Потом я прошу их - снятся в рекламе для магазина. Дальше шутливого обещания не доходит, и приходится снова искривлять сценарий в безпробудную сухую скуку. Впрочем, это тоже неплохо продаётся. Я умею продать историю, а вот с товарами как-то не очень. Да, я умею продать историю, потому мне и позволяют "играться в магазин". Работа для души и избирательных энергетических коммуникаций, остальное меня не волнует в любой сфере жизни и деятельности.

И я каждый раз думаю, что вот так и надо состариться. Чтобы тоже ходить в один и тот же книжный целую вечность. Чтобы какая-нибудь продавщица писала мне на бумажке: «Как вас зовут?», а потом находила мои законные пятнадцать процентов, и думала обо мне до окончания дня.

Но до этого я, конечно, успею пожить в пошлой роскоши. Как Лиля Брик. Как Гала Дали. Чтобы меха были совершенно не по погоде, кольца — совершенно не по возрасту, духи — чтобы заходили в помещение раньше меня. Чтобы мужчины вокруг непременно были гениями, но не шизофреническими мечтателями, а хотя бы какими-нибудь увесистыми научными сотрудниками, археологами. Чтобы кто-нибудь посвятил мне музейный экспонат - какой-нибудь осколок бивня мамонта, назвал бы моим именем от крещения, а я бы на всё это смотрела с видом человека, который вообще-то просто вышел за хлебом.

Лиля умела превращать собственную жизнь в произведение искусства и отрицала любую причастность к пороку, будучи им с рождения во плоти. Гала вообще начинала как муза сюрреалистов, а закончила тем, что распоряжалась целой империей Дали железной рукой и коллекцией дорогих платьев. Пошлая роскошь — это единственное, что будоражит остатки моего разума.

Сегодня как раз заходила такая типичная Лиля Дали. Такая типичная Гала Брик. Всё сразу. Шёлковый платок, большие очки, какая-то невозможная брошка, голос человека, который давно перестал кому-либо что-либо доказывать. И я смотрела на неё и думала, что моя роль в этом сюрреалистическом кордебалете где-то посерединке.

Где-то между скидкой пятнадцать процентов и бриллиантами. И мехами, да. Нет, не просто меха. Меха - это слишком буквально. Мне хочется состариться так, чтобы вокруг меня снова ошибочно начался Серебряный век. Чтобы шампанское было непременно с ананасами, как завещал Северянин. Чтобы серебряные блюда выглядели так, словно ими пользовались ещё на вечерах у издателей, где Блок молчал красивее всех, а Маяковский уже входил в комнату как стихийное бедствие.

Чтобы масло было не масло, а какое-то невозможное, пушистое, взбитое до состояния облака, и на него — чёрную икру, без всякой торжественности, на профитроль. Потому что торжественность — удел бедных.

Чтобы шампанское открывали не по поводу, а потому что вторник оказался удивительно похож на первое свидание с самой собой. Чтобы меха пахли  театральным гардеробом. Чтобы бриллианты лежали в вазочке вперемешку с одесскими ракушками. Чтобы вся жизнь выглядела как дурной вкус, доведённый до такого совершенства, что он уже становится стилем, который все бы мечтали повторить, нагло собезьянничать.

О, как я близка по духу с самыми отвратительными женщинами любой эпохи, боготворящими пошлость и дурновкусие. Но как же я в этом прекрасна, господи! Неужели хоть здесь ты постарался и сотворил таки меня по своему подобию! "Дурная баба,  - говорят они, - омерзительная тварь, - восхищаются они, - чудовищная безвкусица, й о б а н ы й стыд, - злятся они, - но какое же священное веселье, - хохочут они".