Самая страшная сказка

В десять вечера Марина, накрашенная и пахнущая цветами, чмокнула сына в макушку и выпорхнула за дверь. С подругами. В ресторан. «Ты же у нас взрослый мужчина, — сказала она пятилетнему Глебу. — Присмотри за папой».

Папа, Илья, закрыл за ней дверь и почувствовал себя капитаном тонущего корабля. В спальне горел ночник, Глеб сидел на кровати, обхватив колени, и смотрел на дверь.

— Спать, — сказал Илья тоном, не терпящим возражений. — Одиннадцать уже.

— Не хочу, — сказал Глеб. — Я буду ждать маму.

— Мама придёт поздно. Ты должен спать.

— Не должен.

Глеб спрыгнул с кровати и зашлёпал босыми ногами по коридору. Илья поймал его за футболку, но Глеб, извиваясь, как угорь, выскользнул и нырнул под стол. Илья вздохнул. В груди уже росло глухое раздражение. Марина вернётся в час, не раньше. У них с ней, если честно, могла бы быть яркая близость... Но для этого нужно, чтобы маленький тиран уснул.

— Глеб, вылезай.

— Нет.

— Если ты не ляжешь, я… — Илья замялся. Глеб выглянул из-под стола хитрыми глазами.

— Что?

— Придёт чужой, — вдруг сказал Илья шёпотом. — Ночью. Из коридора.

Глеб замер. Илья продолжил, чувствуя, как сам холодеет от собственной глупости:

— Слышишь? Шаги.

В квартире действительно что-то скрипнуло — старая батарея. Глеб втянул голову в плечи. Илья подхватил его на руки, отнёс в кровать, укрыл и, чтобы закрепить успех, начал сказку.

— Жил-был человек. А ночью у него отростала шерсть. Он превлащался в собаку. Он был страшный. Он шел гулять и кусал прохожих. Потом они тоже превращались в собак. А ещё он приходил по ночам к тем детям, которые не спят…

Он говорил, сам не понимая зачем. Хотел, чтобы Глеб закрыл глаза и отключился. Он врал, нанизывая страшные детали: когти, жёлтые глаза, как оборотень принюхивается у двери.

Илья увлёкся. Он уже почти дошёл до кульминации, как вдруг Глеб издал звук, похожий на всхлип.

— Пап…

Илья посмотрел. Глеб смотрел в угол за дверью. Его глаза были круглыми, как у совёнка, лицо побелело, а под нижней губой задрожал крошечный бугорок. Глеб втянул воздух и заревел. Не капризно, а по-настоящему страшно — надрывно, с захлёбом.

— Я не хочу! Я хочу маму! Я бою-у-усь!

Илья онемел. В этот момент он увидел со стороны, что наделал. Пятилетний ребёнок, доверчивый, маленький, сидит в своей кроватке, а собственный отец только что нарисовал в его голове монстра. Глаза Глеба искали защиты, но искали там, где обычно была мама. А здесь был только тот, кто придумал этого монстра.

— Прости, — выдохнул Илья. — Глебушка, прости. Это неправда.

Он рухнул на кровать, прижал сына к себе так крепко, что тот пискнул. Мокрые щёки уткнулись ему в шею. Илья гладил его по спине, чувствуя, как колотится крошечное сердце.

— Это я дурак. Не бывает оборотней. Совсем. Я просто хотел, чтобы ты спал.

— А чужой? — всхлипнул Глеб.

— Чужой — это сосед дядя Коля. У него половицы иногда скрипят. Слышишь?

Глеб шмыгнул носом, прислушался. Напряжение начало отпускать. Илья лежал, обнимая сына, и чувствовал, как в груди прорастает  горький страх. Ужас. Не тот, что он наговорил, а другой — от собственного бессилия. «Так легко испортить психику, — стучало в висках. — Одно неверное слово. И всё. И он будет бояться темноты до школы».

Стыд обжёг изнутри.

— Дыши, — сказал Илья шёпотом. Глеб уже дышал ровнее, прижимаясь к отцу, как к спасительному плоту. — Я тут. Я никуда.

Через пять минут Глеб засопел. Его кулачок разжался на груди у Ильи, пальчики обмякли. Сон пришёл, вытеснив страх.

Илья лежал неподвижно, боясь пошевелиться, и смотрел в потолок. Он просто будет лежать здесь, чувствуя запах детских волос и слушая, как ровно дышит сын.

Марина вернулась в половине второго. Она заглянула в спальню и увидела обоих — больших и маленького — спящими в обнимку. Глеб уткнулся папе в подмышку, папа держал его рукой, как самого дорогого в мире.

Марина улыбнулась, выключила ночник и на цыпочках вышла. Ничего, — подумала она. — В следующий раз.

А Илья сквозь сон всё ещё слышал эхо своего ужаса и шептал губами в макушку сына:
— Никогда больше. Честное слово. Никогда.