Вероломство духов

Когда ей с родителями в результате  обмена двух маленьких комнат в разных коммунальных квартирах дали одну просторную — в «мавританском доме молдавского князя» — радость накрыла волной. Арки, завитки, лепнина. Но заделывать проходы нельзя. Одну комнату перестроить в две изолированные? Даже хорошие соседи могут донести.

А как хотелось Ироиде Станиславовне, как хотелось. Отгородить себе отдельную от пожилых родителей комнатку и спокойно шить там наряды на Зингере. Заказчиц ведь не счесть, всем надо угодить. Вплывали к ней серыми уточками, а выплывали фрейлинами в лорнетах мужей высшего света. И не описать, как этот «фокус» собственных умелых рук нравился Ироиде Станиславовне.

Делить нельзя — и всё тут. Надо пройтись по Летнему саду, раздышаться. Зелёные арки карликовых, словно виноград, плетистых лип. Кругом белые скульптуры (наконец-то распаковали к лету). Дошла до мызы Петра Великого (странное финно-угорское словечко: усадьба на отшибе, хутор). Ещё раз удивилась чёрным металлическим водостокам в форме летучих мышей (надо бы ткань такую одной из клиенток заказать).

А финн, покупатель нашей коммунальной квартиры, называет Ироиду Станиславовну «БабУшкой Чок-Чок». А как по-другому, если она не соглашается на его «роскошное предложение»?

— Ну и что, — говорит, — что стиль дома мавританский! Это же снаружи, а внутри бардак.

А финн очень хочет из нашей коммуналки фамильный музей охотничьего оружия сделать, большие деньги предлагает. Говорит, каждый из нас по хорошей квартире себе на Английской набережной купить может. Но «БабУшка Чок-Чок» против.

Говорит финну:
— Я здесь больше 90 лет прожила, старые деревья не пересаживают. Да и не одна я, с Алекс.

А он ей:
— С к[э]м?.. Я же вам новую отремонтированную квартиру на Неве и на жизнь хорошую сумму предлагаю.

— Вредная женщина, такие встречаются, Миша, будь готов, — говорят мне родители.

Готов-готов. Дура! Одинокая, без денег. И почему не соглашается?

Над этим вопросом мы с Лоркой, моей соседкой по коммунальной квартире и одноклассницей, уже три года думаем. А финн всё мечтает о семейном музее:

— Входишь в дом в мавританском стиле, а там, внутри, портреты Ленина и моё коллекционное оружие.

Приземистый такой, лет 65 ему. В клетчатом фланелевом пиджаке, с синим шарфом в жёлтый горох. Родители говорят, чем-то уезжающего за границу Иосифа Бродского напоминает и декламируют:

— За что мне дали Нобелевскую премию, за строфы или катастрофы?

А коммунальную квартиру нашу финн всё-таки купил. «БабУшка Чок-Чок» сломала бедренную кость и в больнице во время операции не выдержала наркоза (анестезиологу показалось, что она слишком темпераментная, переборщил с дозой).

— Чок-Чок была одинокой, завещаний не оставила, комната её превратилась в «выморочное» имущество, и финн нашёл его на одном из ресурсов по продаже недвижимости, — рассказывала мне Лорка. — А у неё была дочка. Талантливая. Её из пепиньерок перевели не в кордебалетки, а в солистки балета.

— И как это у всех балерин бывает, — продолжала Лорка, слизывая тугой шарик сливочного пломбира с длинной десертной ложечки в кафе-подвальчике нашего бывшего коммунального дома, — у неё появился состоятельный покровитель. В один прекрасный день он пришёл к «БабУшке» и рассказал ужасное.

Лорка перешла на бас с хрипотцой.

— После премьеры выпили шампанского и поехали на Балтийский залив купаться. Ночь, высокие звёзды, а Алекс не отзывается. Ау-ау, нет её. Утонула. Простите меня. И вручил «БабУшке» какой-то предмет, завёрнутый в тёмно-вишнёвый бархат. А когда финн купил нашу квартиру, знаешь, что он в её комнате обнаружил? Отбивал, отбивал извёстку, пятый слой пошёл, а там…

— Хватит, Лорка, давай! — крикнул я, размазывая шарик манго по широкой металлической креманке.

— А там дверка. Толкнул он её и чувствует, что на него глядит кто-то… я тоже, кстати, часто среди ночи просыпалась от чьего-то пристального взгляда, а ты? — шепчет Лорка и щёлкает фермуаром на своей серебристой театральной сумочке, которую ей мама по наследству передала, чтобы она жениха себе хорошего нашла.

— Лорка, хватит!

— А это… Алекс.

— Кто?!

— Дочь БабУшки. Вылитая. Портрет 19 века, как из Эрмитажа.

— Чок-Чок спрятала? — спрашиваю я.

— Наверное, — отвечает Лорка. — А финн, когда портрет увидел, остолбенел.

— Как это?

— Парализовало его, в больницу увезли.   

— А может, он и не портрет, а саму Алекс увидел, — предположила Лорка. — Мы с мамой недавно в БДТ «Холопов» Могучего смотрели, так там узбек, который квартиру в старом петербургском доме ремонтировал, в транс впал: стучал-стучал и до прошлых владельцев дома достучался. К нему напарник обращается, мол, ремонт закончили, поехали домой, а он его не слышит, в стену смотрит. А за ней кто-то ходит, ругается, Павла Первого критикует.

— Бред какой-то, — вставил я, любуясь накрашенными ресницами Лорки.

— А в нашей квартире теперь всем дочка финна заправляет, — продолжает она, — а сегодня в криминальной хронике написали, что в Грибоедовском канале плавала женская голова. Надеюсь, это не Мина.

— Кто? — спросил я.

— Дочка финна.

Лорка неожиданно дотронулась холодной десертной ложечкой до кончика моего носа.

— Что ты так раскраснелся, Мишка? Обожаю Санкт-Петербург!

Она поправила свою куделистую пшеничную чёлку, достала из театральной сумочки белые митенки, толкнула дверь кафе и направилась через внутренний двор к нашему бывшему подъезду.

Я дотронулся до фильдеперсового кружева её левой руки.

— Не ходи туда!

Лорка ухватилась за меня как сиамская кошка.

— Мишка, ты помнишь тот тайный ход к БабУшке через чердак? — и она потянула меня за собой.