Три такта вальса Достучаться до небес

Раз

Её звонок не смог меня окончательно разбудить. Я просто провела пальцем по экрану, принимая вызов, совершенно безмолвно, и не открывая глаз. Телефон вздохнул и голосом Тай произнёс:
– Привет, Лё.
Я тут же распахнула глаза, мгновенно пробуждаясь, но всё равно только спустя несколько секунд недоверчиво радостно уточнила:
– Та-я...  Ты где?
– Здесь. В Москве. На скамейке у Курского.
– Боже. Как тебя туда занесло?
– Шла, шла и вдруг вышла к нему.
– Как ты?  С кем ты? Вас давно не было... даже считать не буду сколько. Зачем сейчас здесь?
– Стыковочный рейс.  Восемнадцать часов на погулять. Шесть я уже убила.
– Увидимся? Или ты просто поздороваться?
– Ночь. Но если ты не хочешь спать...
– Я буду. Жди. Я доберусь и наберу, так что можешь не сидеть на скамейке. Это будет на быстро.
Она сказала своё спокойно-твёрдое «Хорошо» и сбросила звонок. А я тут же вскочила и начала, втряхивать себя в джинсы, всё ещё прижав телефон к уху плечом и прокручивая в голове наш, какой-то бестолковый, разговор. Уже натянув майку и резко опустила свой зад обратно на кровать. Мне было нужно подумать и решить звонить или не звонить Олегу. Но я позвонила, потому что однажды дала ему слово, что если вдруг Тай приедет, то я ему скажу об этом сразу. И он тут же ответил, словно ещё не ложился и ждал моего звонка.
– Лёка, что случилось? Привет.
– Тая в городе. Ты хотел на неё посмотреть. Олег, ты помнишь? Посмотреть. Не увидеться – посмотреть. Она замужем. У неё всё хорошо и спокойно. Ты помнишь? Ты мне дал слово, что не будешь ничего разрушать в её жизни. – Я тараторила, быстро и как-то раздраженно, потому что однажды он реально взбесил меня своим «Я хочу на неё посмотреть». Она, что картина в музее?
– Просто посмотришь на неё, если это для тебя так важно.
– Да. Я помню все данные тебе клятвы. Я только посмотрю и уйду. Не буду приближаться. Заговаривать. Не буду напоминать о себе. Где она?
– На Курском вокзале.
– Ты шутишь. – Его голос ломается и звуки смешиваются, наступая на следы друг друга, заканчиваясь длинным «ишшшь».
– Сама в шоке. Говорит шла, шла и вдруг оказалась там. В общем, я побежала. Она на скамейке сидит. Хотя уже... я тебе сброшу локацию, как найду. Я побежала. Такси подъехало...

Два

Лёка позвонила ночью. За полночь. Странно, но я не спал, не зависал в телефоне, не читал. Я просто лежал в тишине и смотрел на причудливые игры теней на потолке от колышущихся ветвей дерева за окном. В их движении был какой-то странный ритм. Я пытался уложить его в азбуку Морзе, а ещё думал о прошлогодней встрече с однокурсниками. О том, как услышав имя Ольги Свиридовой в длинном списке других, практически ставших чужими, вдруг передумал и уточнив время и место, дал добро. Пацаны угукнули, улюлюкнули и отключились. Почему? Ольга была подругой моей девушки и вдруг подумалось, что вряд ли они потерялись, и может Лёка удовлетворит моё любопытство и расскажет что-нибудь о ней, о Тай. Тай и Лёка. Они так звали друг друга и вскоре весь курс забыл, что звали их на абитуре Ольга и Таисия.
Лёка осталась в Москве, но я ни разу не виделся с ней за всё это время. Не было даже «Привет!» на движущемся в разные стороны эскалаторе. Не было ничего. Словно город рисовал нам маршруты в разных плоскостях. И когда она влетела в ресторан в разгар веселья, запыхавшаяся, в джинсах и какой-то совершенно немыслимой в моём представлении блузке, состоявшей из одних воланов, я как-то растерялся. На фоне расфуфыренных женщин без возраста блистающих в своём апгрейде, Лёка была естественна и очаровательна. Она кивнула честной компании и присела на предложенное ей место, открыла сумку и достала туфли на высоченном каблуке, обула и сунула лоферы на их место. Встала и ушла мыть руки. Кто-то из вечных девочек прошипел ей вслед:
– Выпендрёжница. Обе они с Тай такие. Видела её однажды где-то в Европе. Я ей «Привет, Тай!», а она мазнула по мне взглядом и дальше пошла. Хотя может и не она была. Что ей делать там? – И девочки оживились новому поводу поговорить.
А я дождался возвращения Лёки из уборной, подсел к ней и без обиняков задал прямой вопрос:
– Как Тай? Расскажи мне о ней.
Она хмыкнула, скосила на меня глаза, почесала нос согнутым указательным пальцем, качнула головой и сказала:
– Она замужем. У неё всё хорошо. В Москве бывает редко. Подробностей не будет.
– Я хочу на неё посмотреть.
– Хоти, – она пожала плечами и спросила, – сам-то как?.. 
 Тай действительно хотелось увидеть, издали, я не видел её с выпуска. Однажды, стоя на перроне Курского вокзала я вдруг понял, что это конец и я её больше не увижу. И это откровение было настолько болезненным и сильным, что я поверил в него сразу. Теперь же мне было интересно узнать, как она? Как прожила это время? Кто занял моё место в её душе? Занял ли? Или просто стёр меня из её памяти раз и навсегда, а следом – уступил место ещё кому-то? И эта мысль была неприятна. Тай уехала из моей жизни навсегда, но... почему бы мне не остаться в её? Хотя бы в её памяти, как у меня.

Три

Я давно не люблю приезжать в знакомые города. Каждый раз на короткое время появлялась иллюзия возвращения домой, но тут же приходило понимание того, что город давно меня забыл. И что-то во мне заставляло торопило день отъезда, всегда пробуждая странную радость от скорого прощания. А Москва, в редкие и короткие визиты сюда, и вовсе, словно поворачивалась спиной, пряча себя и свою душу, под кричащими украшениями, чрезмерным гримом домов и вечной попыткой стать краше. Город моей памяти умирал под слоем краски и тротуарной плитки в попытке сохранить свою молодость. Её улочки теряли маячки, за которые цеплялись время от времени воспоминания. И, однажды, вдруг выцвел во сне, превратив память о себе в черно-белое кино. Может быть потому, что я и не хотела больше видеть Москву? Не хотела помнить? Я и сегодня не хотела, но... смена аэропорта и неожиданная буква «М», предложившая мне метро, как средство передвижения между аэропортами, сделали свой выбор за меня. И я села в метровагон и поехала, не задумываясь куда он везёт. И, услышав знакомое «Следующая остановка «Парк Победы», вышла на улицу, не ожидая от этого, давно ставшего чужим города, радостной встречи. Сегодня это даже было уместно.
Я прошла совсем немного и вдруг получила от прежней Москвы подножку, споткнувшись взглядом с витриной магазина, в котором однажды в декабре Олег кричал: «Какой я вам юноша? Я уже мужчина. И сейчас моя женщина хочет мороженное. Да, она хочет мороженное в декабре, потому что у нас знойное лето». И тучная тётка в белом халате и накрахмаленном колпаке буркнула в полголоса: «Совсем с ума посходили», – и долго рылась в морозильном ларе пока всё же выудила со дна два мятых стаканчика крем-брюле и сунула их ему в руку. Мы добежали до парка, сели в сугроб... и попеременно тушили, всё ещё бушующее пламя первого обладания друг другом, и вновь его разжигали неумелыми поцелуями...
Я стояла у грязного стекла витрины и вместо куч строительного мусора и явных следов идущего ремонта, видела, как Олежка медленно обводит свои губы языком, собирая сливочные следы с них, как приоткрывается его рот, и как он замирает, глядя на мои губы.  И вдруг почувствовала касание его пальца, собирающего молочную каплю с моей губы... и как горячая влажность его губ обретает вкус крем-брюле и услышала шёпот: «Тай, я таю».
Я тряхнула головой и сделала шаг назад, отшатываясь от здания и торопливо пошла вперёд, не заглядывая в следящие за мной глаза домов, сворачивая в подворотни, проходя сквозь дворы, присаживаясь на скамейки скверов. Уже в сумерках вспомнила, что так и не поела за весь день и шепнула смартфону: «Ближайшее кафе. Маршрут. Пешком». И он бодро отозвался: «Через десять метров резко поверните налево». Я послушно свернула и уставилась на Курский вокзал.
– Так значит? Хорошо.

Раз

Я осторожно обошёл Курский по периметру, внимательно всматриваясь в лица всех, сидящих на скамейках женщин. Их и было-то всех по пальцам пересчитать. Ночь. Женщины инстинктивно жались к свету и скоплению людей, они спешили внутрь вокзала. Я пошёл было на второй круг, но остановил себя и записал голосовое Ольге. Оно тут же улетело, а я мысленно дал себе щелбана – Лёка не станет его прослушивать, если Тай рядом с ней. Поэтому написал сообщение, тыча пальцами в экран под светом фонаря. «Где вы? Ты забыла обо мне?». Отправил и тут же получил ответ.
«Я в пути. На Новорязанке ремонтируют мост. Нашли же время. Ночью. Реверсивное движение в одну полосу. Сейчас поедем. Ну, погуляй по вокзалу сам. Только аккуратненько».
Я выдохнул, вошёл в здание и неспешно начал прогуливаться, почему-то сразу выбрасывая из группы поиска располневших и многодетных мамаш, семьи, пары. Прошёлся вдоль касс, поднялся на второй этаж и прогулялся там, поглядывая с галереи вниз. И ни одна из увиденных женщин не заставила сердце сделать паузу и застучать, опережая самоё себя. Я спустился и ещё раз, спокойно, огляделся. Развернулся и пошёл к спускам в выходы на перроны. Там наверняка есть кафешки, может быть она там, пьёт чай или что-то ест, а может просто сидит среди людей, ожидая Лёку. Может? Ну, да. И я пошёл. Её снова нигде не было. Я стоял и тупо глядел на череду перронов, на подъезжающие-отъезжающие составы, на спешащих на посадку людей, понимая, что не был на Курском с Таиного отъезда. А до этого бывал здесь только, когда провожал её на каникулы. Вон там слева была забегаловка с круглыми столами, на которых всегда стояла соль, горчица и черный перец. Там варили сосиски и продавали их поштучно, выдавая на белых тарелках с надписью «Общепит».  Таин поезд уходил ночью, в полвторого, и она всегда хотела в это время есть, и мы брали томатный сок и пять сосисок: две ей и три мне. Я же мужчина! Я разулыбался этому её: «Ты же мужчина! Тебе нужно больше!» Взгляд, стоящей неподалёку женщины в черном и с ребенком на руках, стёр улыбку с моего лица. Н-да, что же это я?! Стою на вокзале и расточаю улыбки прошлому. И очнувшись, начал снова осматриваться, краем глаз заметив, что к той женщине подошла ещё одна и они неспешно спустились в переход к поездам.
Эта незнакомка могла быть Таей, но зачем ей к поездам? У неё самолёт. Да и ребенок? Нет. Не она. И я вернулся к осмотру кафешек.  В конце концов мне надоело. Я сбился с этой темы и присел на скамью, нашаривая в кармане сигареты. И вдруг вспомнил, как однажды вышел покурить на лестницу, и сбежал от молодой жены, чтобы проводить Тай после получения диплома. В тапочках и домашних трениках. Синих, с мгновенно отвисающими на них коленками. Вспомнил, как бежал к метро, по его переходам, боясь опоздать. Как сваливались со ступней эти дурацкие чешские шлёпки, которые мы с женой обнаружили в свадебных подарках. Вдруг вспомнилось, как уже поднимаясь по лестнице общаги, я их снял и пошёл в носках и тут услышал её смех. Она говорила и веселилась: «Серёжа, вы уверены? Вы действительно желаете жениться на мне? Сразу? Поверьте мне, вы не уверены и не всерьёз.  Не нужно пустых слов. – Её смех оборвался резко, и она заговорила спокойно, складывая одно слово на другое, превращая всё сказанное ей, в монолит. – Ведь я могу поверить и, когда снова останусь одна, ваши слова мне будут причинять боль. Не нужно шутить на серьёзные темы, Серёжа. Я не девственница. Мне уже говорили слова. Очень красивые. И, как видите, я сама по себе. И знаю, о чем говорю.»
Я подошёл совсем близко и отчётливо услышал мужской голос рядом. Неведомый мне Серёжа спокойно, размерено, почти, как Тай, сказал:
– Таисия. Таиша. Я прошу твоей руки и отдам всю свою жизнь, чтобы завоевать сердце.
Я остановился, прижав лоб к стене, зажмурился и попросил не ведомого мне кого-то: «Пожалуйста, пусть она скажет «нет», – но...
– Вам придётся попросить руки у моих родителей.
– Хорошо.
И я шагнул в комнату.
– Привет, Тая. Собралась? Я пришёл тебя проводить.
Она оглянулась, бледнея и меняясь в лице. Кивнула. И я не помню куда делся Серёжа. И лица его не помню. Просто подхватил её чемодан. Сумку. И пошёл вниз – вызывать такси. Пока мы ехали на вокзал, Тая забилась в угол и смотрела в окно, сложив свои руки к груди, и не позволяя себя обнять, оставив между нами пустоту. И эта пустота стала осязаема. Она окружала её невидимой стеной даже, когда мы вышли из машины. Тая молчала и просто шла уверенно вперед, не оглядываясь назад, на меня, на свои вещи. Она шла вперёд, оставив меня позади. И я знал, что остановись я, брось её чемодан на перрон, развернись и пойди в обратную сторону, она не повернёт голову. Не окликнет. И не произнесёт ни слова, потому что я её предал. Она всё сказала, глядя мне в глаза, узнав, что я женюсь:
– Прости, Олег... Хотя, какое вдруг «прости», и от меня. Брак по залёту – не оправдание для мужчины, который говорил другой женщине, что любит её. И уж точно не повод этой женщине просить у него прощения. «Прости», было бы уместно, если бы я бы изменила тебе с кем-то и мямлила бы здесь: «Прости, была пьяна и плохо помню». Но я бы даже не посмотрела на другого. Поэтому я не прощаю, а ты живи. Как хочешь. Счастливо. Или нет. Я к твоей жизни больше не имею отношения. Я и к тебе больше не отношусь. Никак...
Теперь, по прошествии лет, я видел эту сцену отстранённо. Тогда в двадцать два её холодное «живи, как хочешь» казалось доказательством отсутствия у неё ко мне настоящих чувств. Казалось, то что она меня так просто отпустила, без скандала, без выяснений отношений, без «я потратила на тебя столько лет» – лишь только подтверждали это. Она тогда резала по живому, только скальпель принёс ей я. И отрезала она себя от меня. А я наблюдал с ухмылочкой. Что я тогда сказал? «Как знаешь?..»
– Мудак. Какой же я всё-таки мудак.
Я встал и пошёл к переходу. Я понял, что Лёка права и я не должен приближаться к этой женщине. Я не имею права даже на её «привет» или просто взгляд. Мне нужно было только дойти до того перрона, где я её видел в последний раз, чтобы перекурить с призраками прошлого, выплатить долги той девочке и уйти, отпустив тому мальчишке грехи. Я поднялся на 3-ю платформу и увидел женщину в чёрном. Она стояла на краю перрона, сложив руки на груди, как тогда Тая, и казалось, что смотрела на призрак того поезда, который её однажды отсюда увёз.

Два

Я нашла их на перроне. Олег стоял тут же, рядом с выходом, а Тай – почти в самом его конце. Словно в ожидании открытия двери, готовая сразу же войти в вагон. Я посмотрела на Олега, и он тут же изобразил пантомиму «Не подходил. Не разговаривал. Просто смотрю». Я кивнула и пошла к подруге. Она была в чёрном и это было странно. Тай ненавидела этот цвет женской элегантности. Хотя время меняет нас всех, наши привычки, пристрастия, вкусы, могло справиться и с ней.
– Тай! – я окликнула её не доходя, но она не сразу оглянулась, словно ей было нужно время, чтобы что-то закончить. Она вздохнула и улыбнулась ярко и солнечно, как всегда в наши редкие свидания, и пошла мне навстречу.
–  Наконец-то. Рассвет. Знаешь, я не думала, что мне ещё раз доведётся встретить рассвет в Москве, тем более – на Курском вокзале. То ещё зрелище наблюдать, как в прорехи между домами в город приходит утро, отвоевывая у ночи место свету. Хотя ваша Москва и днём с огнём. – Она улыбалась, прижимая к груди свою сумку, и вдруг поёжилась, вздрогнув плечами.
– Замёрзла? Может пойдём позавтракаем где-нибудь?
– Хорошо.
Мы подходили уже к выходу с перрона, когда Тая заметила Олега и хмыкнула:
– Чертовски тесный мир, Лё.
Я вдруг испугалась, что вот – оно и случилось, она его узнала и “дальше” стало непредсказуемым. В памяти мгновенно всплыла, сидящая на полу, с расставленными, прямыми, как у куклы ногами, Тая, молча, отрезающая от фотографий изображения Олега. Когда закончились фотографии, она принялась за шкаф. Книжную полку. Пролистывала страницы книг, конспектов, на полях которых случались их следы. Что-то летело в картонную коробку сразу. Из чего-то вырывались страницы, сминались и отправлялись туда же. Она замерла на какое-то время, глядя на открытку с белыми медвежатами, поедающими мороженное. «Я таю. Тай!» было написано на обороте. Она зажмурилась и, наконец, заплакала, и очень медленно порвала её. Потом встала и начала обуваться. И в этот момент поднесла руку к носу и понюхала свитер.
– Пропитал всю меня собой. – Ещё раз понюхала, но уже другой рукав, и прикусила нижнюю губу. Хмыкнула, снимая свитер. Надела пальто, прямо на голое тело, и вышла, бормоча на ходу. – Это проще сжечь. Намертво въелось...
Плакала она четыре дня, даже во сне. Я радовалась, что спит и не знала, что делать. Она плакала и молчала. А я заплакала, когда она проснулась на пятый день и сказала:
– Лёка, доброе утро...
– Лёка, доброе утро, – Тай дёрнула меня за локоть. – Спишь что ли? Прости. Испортила тебе ночь.
– Что ты сказала? – вздрогнула я, путая прошлое и настоящее.
– Я сказала, что наш мир чертовски тесен. Я за ночь дважды встретила ну того, мужчину у выхода с перрона, и он похож на Олега. Просто повзрослевший Олег. Но может быть это снова московские шуточки. Этот город снова со мной играет, знаешь?
– То есть?
– А то и есть. Шла, шла и пришла. Пойдём поедим, вот прямо здесь. Я присмотрела нам местечко и договорилась на завтрак. Пафосные места пока закрыты, но мы с тобой обязательно там выпьем кофе с немыслимо дорогими пирожными. Без ограничений. А может и не кофе.
Тая улыбалась, всё так же прижимая к себе сумку, не касаясь меня, и это было неправильно. Что-то с ней произошло. Или Москва действительно так на неё давит, что она сама не своя? То-то её сюда не зазвать. Ведь дома, под крылом Серёжи, Тая совершенно другая. Солнечная. Разгуливающая по своей усадьбе в немыслимых сарафанах, безумных расцветок. Хохочущая. Бегущая на перегонки с своим Серёжкой к заливу и прыгающая в одежде с мостков, чтобы пока он раздевается, успеть первой и – выиграть. Может просто устала? А может подлючая Москва снова тянет её на дно памяти? И я спросила:
– Тай, ты давно вспоминала Олега?
Тая остановилась и посмотрела мне в лицо. Перехватила сумку одной рукой, а второй взяла меня за руку, словно это я нуждаюсь в помощи и заботе.
– Странный вопрос. Нет. Совсем не вспоминаю. Не вспоминала. Но недавно пришлось. Сережа напомнил о нём, Лё. – Её голос дрогнул, и правая рука тут же метнулась, закрывая рот. Я очень хорошо знала этот жест. Знала, что сейчас она закроет глаза, заставляя чертовы слёзы убраться восвояси, а указательный и большой палец, упёртые в уголки губ, скоро растянут её губы в страшное подобие улыбки. Но, она просто потёрла ладонью лицо.  – А что есть, что вспоминать? Хотя есть. Он мне должен деньги за такси. Хотя я ему за это благодарна.
И она рассмеялась, прижав сумку к груди обеими руками.

Три

Я киваю Лёке, словно она могла меня видеть, и отключаюсь, продолжая сидеть и смотреть на привокзальную площадь. Оглядываюсь на стоянку такси, проверяя её наличие. На месте. На том же месте, как всегда.  Эту стоянку я помнила лет с пяти. Родители ежегодно возили нас с братом сюда, на свою родину. Папа выносил на перрон наши многочисленные вещи, ворча, что каждое лето у него отрастают уши, потому что он становится ишаком, а после они со старшим братом уходили занимать очередь на такси. И папа обязательно что-то нёс с собой. Коробки, коробки, коробки... В них были абрикосы, груши, виноград. Мама каждый год хотела одарить всю свою родню фруктами с юга. Папа ворчал, но никогда не возражал. Для него важнее было, чтобы его жена была счастлива. А он тоже любил дарить.
Я улыбаюсь и мне хочется, чтобы мама подхватила меня подмышки и поставила на вагонную полку, натянула на меня белые хлопковые колготки и привязала бант, к моим, едва отросшим после радикальной папиной стрижки волосам... А ещё, чтобы она взяла меня за руку и вывела на площадь, и улыбнулась восходящему солнцу. А ещё, чтобы она подсказала, что же мне сейчас делать, и чтобы я безропотно её послушалась.
Я встаю со скамейки и иду в вокзал. Надо всё-таки что-то кинуть в топку и сравняться с голодными, как говорил отец. Единственное кафе в зале ожидания было закрыто на технический перерыв, и я выхожу во внутренний двор, к поездам. Принюхиваюсь и шагаю туда откуда пахнет едой, а не несёт прогоревшим маслом, вхожу внутрь. Чисто. Подхожу в стойке и улыбаюсь старику, дремлющему свесив голову на грудь. Мне его жалко будить, но такая жизнь – его хлеб.
– Здравствуй. Покорми меня, ага. Вкусно, как друга.
Незаметно пролетает час. Телефон дремлет на столе, пребывая в нирване подзарядки, а я допиваю чай, рассматривая через мягкое стекло, проступающие сквозь фонарное мерцание, стены здания вокзала. Встаю и благодарю старика добрым словом и чаевыми, и договариваюсь на завтрак с подругой у него же и выхожу в ночь. И тут же вижу стену и дверь, в которую мы с Олежей входили каждый раз, когда он меня провожал. Теперь это странно, но всё время учёбы в Москве я никак не могла наестся сосисок. А здесь на вокзале, стоя друг напротив друга, мы ели самые вкусные сосиски с приглядом, потому что не могли отвести друг от друга глаз.
Неожиданно для себя я злюсь и поворачиваюсь спиной к той стене и двери, к прошлому, к Олегу. И меня тут же мягко трогают за локоть, но, хоть я и жду Лёку, я всё равно вздрагиваю от неожиданности.
– Простите. Помогите мне, пожалуйста.
Я смотрю в распахнутые глаза юной девушки и спрашиваю невпопад:
– Чем? Я? Чем я могу помочь?
– Подержите, пожалуйста, Коленьку. Мне в туалет нужно. Срочно. А тут он, сумка. Не хочу я с ребенком в туалетную кабинку. Куда я там его? Не на сумку же класть. Да и проснётся...
Я вешаю свою сумку себе на шею, и подхватываю малыша на руки.
– Беги. Я не сойду с места.
И девчонка бежит. Действительно бежит. А я гляжу на малыша и думаю смогла бы я или нет вот так – отдать незнакомке своего ребенка? Кажется, нет, но я и не была в таком положении ни разу. Серёжа был всегда рядом. Всегда. Он всегда был на пути ветра и прикрывал меня от любого сквозняка собой. Серёжа. Меня накрыло такой волной нежности, что захотелось прижаться к его груди. Я оторвала взгляд от ребёнка и поймала совершенно дурацкую улыбку мужчины, стоящего метрах в пяти и пялящегося сквозь меня на мою, отвергнутую стену. И похоже он поймал моё негодование и взгляд, и его улыбка схлопнулась, делая лицо сразу же старше и отстранённее. В какой-то миг в том улыбающемся варианте, мелькнул Олежка, но я фыркнула на себя и невесть откуда мерещащегося мне бывшего парня: «Слишком много Москвы».
Вернулась совершенно счастливая мать ребенка и рассмеялась:
– Чуть не дотерпела до поезда, только что объявили посадку. Спасибо вам. Так выручили. Я уже просто больше не могла.
И она протянула руки. А мне хотелось ещё немножко подержать в своих объятьях пусть и чьё-то, но живое и реальное счастье, и я предложила.
– Пойдемте я вас провожу. У меня полно времени.
Девочка тут же подхватывает свою сумку и радостно, с явным облегчением, восклицает:
– Правда? Спасибо, спасибо, спасибо...
И мы пошли к поезду, поднялись на перрон, и я снова мысленно хмыкнула: «Да ладно?  И когда же закончатся твои шуточки, Москва?» Именно я этого перрона однажды я уезжала в никуда, а Олежа даже не заметил, что поезд идёт не ко мне домой.

Раз

Я дождалась пока она отсмеётся и спросила.
– Расскажешь? Мне тоже хочется посмеяться с тобой, а не понимаю причины.  Почему Олег тебе должен денег за такси? И почему я не в курсе столько лет? Темнишь ты что-то сегодня, милая. Темнишь? Давай уж по порядку.
И тут же пожалела, потому что за спиной Тай, с другой стороны мягкого стекла сидит Олег за уличным столом, спиной к ней, практически голова к голове. И люверсы уже сняты со скоб – свободно колышутся утренним ветерком и, судя по тому, что я слышу, как он делает заказ, он тоже услышит всё. И я отпускаю тормоза и больше не хочу вмешиваться. Ну, не бежать же с ним ругаться? Пусть слушает.  А Тай замолкает и как-то замирает, а я снова волнуюсь, что она услышала голос, который не хочет слышать и... И обрываю свои страдания. Что вдруг? Вдруг замолкнет на четыре дня и будет плакать все это время? Мы давно уже взрослые люди. Таиша счастлива в браке с Серёжей. И мне так нравится, что он придумал так её звать. Он ей говорит: «Таиша», – а сам словно пледом укрывает. Повезло ей.
А может, если узнает голос, встанет и обойдет шатёр. Поднимет пленку и скажет: «Лё, я тебе говорила, что мы живём в чертовски тесном мире? Смотри и Олежа к нам прибился московскими ветрами», – рассмеется и позовёт его с нами завтракать. Может так быть? Может. Всё. Не буду больше нагнетать. Всё будет хорошо, даже если они лбами столкнутся. Всё будет хорошо!
А Тая всё молчит и смотрит. И я не пойму на меня, или мимо. И она вдруг спрашивает:
– У тебя паспорт с собой?
– Нет. Я карточку сунула в карман и побежала. Так и не выработала привычку ходить с сумкой, прости. А твои подарки выгуливаю исключительно на работу.
– Хорошо.
 Она кивает и снова прижимает к себе сумку. Это так странно. Это так не похоже на Тай, что я теряюсь и брякаю невпопад.
– Да, что ты в неё вцепилась?! Обнимаешь, как самое дорогое. Освободи руки. Ешь. И рассказывай. Всё по порядку. Всё, что произошло с прошлой нашей встречи, или с разговора. Давай уж. А то ты, как пса за яйца тянешь. И не понятно, то ли рукам гребостно, то ли страшно, что укусит. И про Олега с деньгами на такси. Что там за история?
Тая как-то обмякает и даже пытается улыбаться, начиная рассказывать.
– Ты же помнишь, как Серёжа мне делал предложение, а тут явился Олег со своим «Я пришёл тебя проводить»? Это было так буднично, привычно сказано... В такой момент. Мне кажется, я даже ответить не успела. Он просто взял чемодан, сумку и пошёл. И я за ним. Ситуация с Серёжей – полный абсурд в тот момент. Ну какое предложение? Мы... Я с ним была знакома едва-едва. Ну, живем в одном общежитии. Ну, учимся на одном факультете. И что? Это повод играть словами? Вот так – с бухты-барахты? – Она вздыхает и смотрит на потолок. Теребит мочку уха. И я понимаю, что ищет правильные слова, подгоняет их одно к другому, чтобы не было ни малейшей возможности понять не так. Опускает руку на сумку и облегченно чуть слышно снова вздыхает. – Знаешь, я так тогда разозлилась на него. Стоит такой чисто-брито-отмыто-отглаженный и благоволит меня замуж брать. Меня, про которую чего только не говорили с первого мгновения, как Олег назвал меня «моя женщина». Он же тогда все точечки над всеми буковками расставил. И только наивный какой-нибудь Вовка Фролов не догадывался, что мы не только за ручку ходим, что у нас всё было и есть. И вдруг меня бросают. Даже не так! Меня убирают на потом. Отодвигают в сторону. «Ну, дурак. Ну, выпил лишнего. Ну, переспал. А она дочь бла-бла-бла. Папа-мама ата-та вперемешку с бурными аплодисментами.» В общем, «сынок – это было лучшее, что мог сделать твой член. Ты не только себе жизнь шоколадом полил, но и нам». А друзья-товарищи? «Тайка, ты главное не искри. Ну, сходит в мужья, а там смотришь звездулька ещё кого отлюбит и Олежа сразу к тебе, но у него уже все будет».
Она морщится, как от кислого, и я перебиваю. Вижу, что всё ещё больно. Даже говорить. Представляю, как ей больно было молчать.
– Я помню, Тай.
– Я знаю, Лёка. Меня тошнило от всех их. От девочек, которые готовы были в любой момент за московскую прописку. А тут уж по мне потоптались. 
– Я помню, милая, помню.
– Да, конечно. Прости. И тут является чистенький Серёжа и меня, ту которая «лимита и дешёвая подстилка», замуж зовёт. Благодетель. А я тогда только решила все свои уравнения. И с родителями уровняла. «Ты чего это удумала? Не надо домой возвращаться. Мы всем сказали, что ты замуж в Москве вышла. Это что, мы соврали? Да, как мы в глаза людям смотреть будем?»
– Боже. Мне ты почему не сказала?
– Ты была единственная, кому я могла подать руку, когда буду тонуть. И знала, что ты не оставишь попыток меня спасти. Зачем же тебя в воду тащить, если я пока барахтаюсь? Знаешь, – она снова улыбается, – мне Сережа недавно сказал почти тоже самое: «Чтобы спасти тонущего, недостаточно протянуть руку — надо, чтобы он в ответ подал свою». Может я у него подслушала эту мысль. Серёжа...
– Серёжа твой подождёт. Давай уже закончим с Олегом и отпустим его на все четыре стороны. – Я надеюсь, что Олег намёк поймет и оставит нас в конце концов наедине, и даст поговорить спокойно и поэтому чуть-по-чуть говорю громче. Дальше, я узнаю, что Таишу привело в Москву. И почему она одна, без Серёжи? Он её сюда никогда одну не пускал. И вообще с чего она на себя не похожа. Верней похожа. На себя из старых времен.
– Да, что там рассказывать? Ты ведь не видела в чем он пришёл меня провожать. В домашних штанах и тапочках. Он сбежал от жены меня проводить. Понимаешь какой герой?  А на перроне, уже после подвига, попросил денег на такси, потому что без гроша. Два жетона на метро взял и всё. Туда-обратно. И если бы не Серёжа с предложением, то и провожать он бы не поехал, я думаю.
– И всё? И ты дала? – Я вдруг поняла, что сейчас скачусь в банальный истерический смех и что мне плевать, что один особо любопытствующий это слышит.
– Дала. – Тая кивает головой. – Я открыла свой кошелёк и высыпала ему в протянутую ладонь всё содержимое.
– Всё?
– Да. И осталась на мели.
– То есть?
– Да, я приехала в Нижний без копейки за душой. Голодная и не знающая, что мне делать. Я сидела, как дура в зале ожидания и набиралась смелости идти к дежурному по вокзалу, или к главному вокзальному менту и просить позвонить отчиму чтобы попросить у того двадцать рублей до зарплаты. И тут в зал вошёл Серёжа и встал, как вкопанный. А потом решил все мои проблемы. Ну, а как он женился на мне, ты и сама знаешь. Это в открытом доступе. И то, что руки у папеньки просить не стали, потому что по его версии я и так там, тоже знаешь. А маменька и так «слова супротить ёного не скажить», сама знаешь. Время её не изменило.
Тая улыбается и вдруг меняется в лице.
– Время. Я совсем забыла о разнице времени. Я думала у нас ещё есть часа четыре. Но их нет.
Она начинает суетиться. Машет рукой подавальщице. Просит счет. Рассчитывается. Встаёт.
– Пора. Я опаздываю. Закажи мне такси, на всякий случай. Мне говорили, что у вас так лучше работает.
– Да, конечно. Аэропорт какой? И вообще, что ты делаешь одна в Москве? Где Серёжа?
Она резко садится и смотрит на меня больными, уставшими глазами. Подносит руку к лицу, и я снова боюсь, что она закроет ей глаза, чтобы не заплакать, и будет пальцами растягивать губы в улыбку. Но она снова просто трёт лицо. И говорит глухо:
– Здесь. – И обнимает свою сумку. – Не смотри на меня так. Я всё ещё не сошла с ума. Серёжа умер, Лёка. Я везу его прах, чтобы похоронить на могиле его родителей. Его последняя воля, Лё. Я не смогла попросить тебя взять паспорт, когда звонила – я хотела дать нам обеим время, чтобы побыть с ним, пока он, хотя бы для тебя, жив. И я надеялась, что паспорт у тебя всегда с тобой. И теперь я просто боюсь, что не смогу его оставить там. Понимаешь? У меня не хватит сил оставить его там...

Два

Такси вызвал я. Я давно уже не сидел к Тай спиной, сообразив, что ей нет ни до кого дела. Я даже отодвинул пластик и прекрасно видел обеих женщин. Когда Тай всполошилась, вспомнив о разнице времени, а потом осела на стул, говоря о смерти, я открыл приложение и начал делать заказ такси. Ни Лёке, ни Тай в тот момент было не до того. А я слушал этот беззвучный вой обеих и тыкал пальцами по экрану, поражаясь, как человечество превращается в андроидов, антропоморфных роботов, лишенных способности сопереживать и даже не замечает этого. Но я... Я сопереживал. Я хотел защитить этих женщин, всё ещё умеющих плакать от горя, а не из-за сломанного акрилового ногтя.
Как только Тай встала и пошла на выход я побежал на стоянку. Сел в машину и тут же открыл авиасейлс и ругнулся. Тай не сказала куда летит. Для Лёки видимо ясно и понятно, где могила родителей Сергея, но я–то не при делах. И я начал набирать смски одну за другой. И отправлять, как только Тай закрыла дверь такси. Но Лёка вытащила телефон из кармана только, когда такси проехало мимо моей машины. И я не выдержал: Выскочил и заорал:
– Лёка, стой на месте, я сейчас подъеду. – Она закрутила головой, выискивая меня, а я уже садясь за руль снова заорал. – На месте стой. Я сейчас.
Когда я подъехал, Лёка стояла в лёгком ступоре. Пришлось выходить, открывать ей дверь и усаживать на сидение.
– Ты как?
– Не знаю. Какая-то голодная пустота. Сосущая. Почему я не взяла сумку, Олеж? Почему я такая непроходимая дура, не научившаяся быть правильной женщиной? Я сейчас бы ехала с ней в такси и держала бы её за руку, и она бы не была одна.
– Сейчас ты мне скажешь в какой аэропорт Тая едет и в какой город летит. И мы начнём решать проблемы.
Лёка выпрямилась и медленно повернула голову в мою сторону.
–  Да. – Она кивнула. – Мы всё решим. Не время для посыпания головы пеплом. В Домодедово, Олег. Если мы проедем через Люберцы будет шикарно.
И она достала телефон и бодро застучала пальцем по экрану.
– Что ты делаешь?
– Покупаю билет на самолёт.  Я помню свои паспортные.
– Бери два. Я тоже лечу с вами. – Я чуть скосил глаза на хлопающую глазами Ольку, почему-то не хотелось больше звать её Лёка. Право на это имя я решил оставить Тае. – Почему ты удивляешься? Я не оставлю вас обеих в таком состоянии. И не волнуйся, я буду присматривать за вами издали. С очень близкого издали. Отомри и действуй. А то потом снова будешь стенать «Почему я такая непроходимая дура?»
– Сам дурак! Где ксива?
– В бардачке. Адрес скажи в Люберцах я в навигатор забью.
– На дорогу смотри. Я сама навигатор. Придурок, как ты мог у неё попросить денег на такси, провожая.
– Придурок потому что. Не отвлекайся. Купи билеты сначала. Карту возьми там же в бардачке. Бумажник.
Олька затихла, занятая покупкой, а меня снова опрокинуло в память...
Я внёс Таин чемодан в вагон и затолкал под полку. Она не пошла за мной, оставшись в тамбуре, там я её и нашёл, стоящую у окна, спиной к распахнутой двери. Всё-также со сложенными на груди руками и смотрящую сквозь забрызганное стекло. Она не хотела со мной говорить. И я, если честно тоже. Казалось, что все слова, отмерянные нашей любви, закончилось и не из чего было сложить даже что-нибудь простенькое, хотя бы «Прощай. Будь счастлива». Я замялся в дверном проеме не зная, что делать: выйти молча и оставить её смотреть в окно или встать рядом? Проводница вздохнула и вышла на перрон. И я решил, что нельзя уходить молча, нужно что-то сказать. Я шагнул к ней и тронул за плечо. Она вздрогнула, но не повернулась.
– Ты, что-то хотел, Олег?
И я понял, что да, хотел бы, чтобы она повернулась и посмотрела мне в лицо, заорала на меня или обняла... ударила меня что ли. Главное, чтобы я не видел эту застывшую спину и сложенные на груди руки, связанные невидимой смирительной рубашкой. И я сказал:
– Тай, займи мне денег на такси. Метро уже закрылось.
И она повернулась. И в её распахнутых глазах плеснулась жизнь. Но она ничего не сказала. Она просто достала из сумки свой кошелёк с дурацкими шариками на застёжке. И щёлкнув этим фермуаром, она опрокинула его содержимое мне в протянутую ладонь. Прикрыла на миг ресницами глаза и снова отвернулась к окну.  А я спрыгнул на перрон и пошёл к переходу и уже почти дошёл, когда вдруг увидел, что маршрутная доска, прикрепленная к вагону, гласит «Москва-Нижний Новгород». Я остановился и вдруг понял, что это конец. Больше некому будет сказать: «Я таю, Тай» и при этих словах ни на чьём лице не начнёт танцевать улыбка, скользя с уголка губ, на ямочку на щеке, а затем взмахами ресниц задавать ритм биению моего сердца. Больше никогда. Потому что всё просто, как истина. Я её просто больше никогда не увижу. Развернулся и побежал назад. Поезд вздрогнул, словно испугался погони. В открытой двери его вагона стояла проводница, держа желтый флажок. А я бежал, повторяя и повторяя: «Я тебя больше не увижу», в одних носках, где-то снова потеряв дурацкие шлёпки. Догнал её вагон и поравнялся с тамбуром, в котором всё ещё стояла Тай, и я закричал: «Я тебя больше не увижу!» И она сказала: «Да!» И поезд опомнился, наподдал и рванул вперед, а проводница захлопнула дверь...
Я сел в свободное такси, все так же сжимая в ладони деньги Тай и выходя, просто разжал пальцы, не глядя и не считая...

– Так, Олежа, сейчас за баннером поворачиваешь направо и прямо до светофора. Далее налево и сразу в правую крайнюю полосу, и сразу в арку дома и стоп. Развернись пока. Я быстро.

Три

Я всё-таки заплакала. Не сдержалась. Не наедине с собой. Не в объятиях единственно близкого мне человека. Я заплакала посреди Москвы, в окружении кучи чужих людей, которые только, что для сторис меня не снимали. И именно осознание того, что человеческое горе лишь повод для привлечения дешевого внимания, заставило меня встать и пойти к стоянке такси. Лёка вскочила и пошла следом. Молча и затыкая себе рот, как ещё недавно делала я. Её телефон дзынькнул и она чуть поотстала. Догнала меня и назвала номер машины.
– Такси уже ждёт.
– Я не заметила, когда ты вызвала?
– Да, ты просто не заметила. Теперь не нужно кричать в трубку.
– Хорошо.
Дальше мы шли молча. Обе знали уже, когда больно, лучше не говорить. А когда очень больно, лучше говорить о будничном: о погоде, урожае клубники, о новом пятновыводителе или шампуне. А ещё хорошо мыть руками пол какой-нибудь старой тряпкой, ползая на коленях – потому, что страшно упасть. И чем грязнее пол, тем лучше помогает.
Машина действительно уже нас ждала.
– Я поеду с тобой.
– Нет, Лё. Дальше я сама. Был бы у тебя паспорт, я бы тебя умоляла не отпускать меня одну, но... Дальше я одна. Поэтому мы сейчас просто скажем друг другу «до свидания», Лёка. Пожалуйста, даже не обнимай меня. Боюсь, что объятия сейчас меня сломают. Не знаю сколько мне понадобится времени, чтобы проститься с Серёжкой, но я не улечу пока не выполню его волю и приеду к тебе плакать и отвечу на все вопросы. Поэтому, до свиданья, милая и прости, что оставляю тебя совершенно разбитой.
Я не могла на неё смотреть и поэтому закрыла лицо ладонями и попросила:
– Отойди, пожалуйста, от машины. Я сяду и поеду. Мне надо привыкать, к тому что я теперь одна.
Лёка кивнула и сказала моё:
– Хорошо. – И сделала шаг назад.
 Я открыла дверь машины и села. Села и, как это уже было однажды, вжалась в угол заднего сидения, и нашла глазами Лёку. Она стояла, опустив руки, и смотрела на меня беспомощно и горько. Она впервые не могла мне помочь и это её убивало. Такси тронулось, но мы продолжали смотреть друг на друга. И мне даже казалось, что она шепчет: «Не плачь. Сейчас это будет тебе мешать. Потом. Вернёшься, и тогда будет можно». Я кивнула. И её губы дрогнули. Такси вошло в поворот и вместо Лёки я снова увидела мужчину, похожего на Олега. Он сидел за рулем машины и сейчас собирался выезжать с парковки.
– Глюк, – решила я и отвернулась. Я покидала умирающий вокзал, срисованный когда-то с римского Термини. На Курский больше не приходили поезда из моего детства, но он был, как и всё стоящее у грани перерождения, полон призраками прошлого. Вот даже призрак Олега проявился в незнакомце, так же пережидающем ночь в ожидании кого-то, кого невозможно больше встретить. Надо же, как Сережа загораживал меня от него. Оберегал. Избегал мест, где могли столкнуться две версии меня в любви: юная, робко держащаяся за руку любимого и зрелая, бегущая наперегонки с тем, кого любит. Любит. Я ведь Сереже эти банальные слова сказала лишь однажды. Да и то, когда уже не осталось времени повторить. Если бы я знала, что он так ждал, грошовую мелочь слов, не имеющих для меня больше никакой цены. Если бы я знала, что эти слова сделают его счастливым, я бы их говорила. День и ночь. Ночь и день...
Я приехала в аэропорт и тут же прошла в зону посадки. Не глядя по сторонам. Не ища себе место, чтобы присесть. Я просто повернулась к людям спиной, встав у витража, но не глядя наружу. Я смотрела внутрь, в себя, продолжая вести наши разговоры с мужем, убирая все недосказанности и прощаясь с ним. Я не очень верю религиям мира, но видимо что-то в этом есть, что именно в моменты потерь или абсолютного счастья мы вспоминаем о боге. Стоя, у стеклянной стены, отделяющей меня от мира, больше всего на свете мне хотелось, чтобы мой муж слышал сейчас мои мысли. Я проживала всю нашу жизнь с момента, когда он позвал меня в неё, неосознанно дав свою клятву: «Я прошу твоей руки и отдам всю свою жизнь, чтобы завоевать сердце». До последней секунды, когда он её исполнил. Я слышу его прерывающееся дыхание, писк системы, поддерживающей в нём жизнь, его слова...
– Больше всего сейчас я хочу, чтобы ты медленно сняла с себя одежду и легла рядом со мной. Ты не поверишь, как хочется поднять руку и ощутить тяжесть твоей груди в своей ладони, сжать сосок и медленно его покатать, зажав двумя пальцами, наблюдая, как приоткрываются твои губы... Как кончик твоего языка облизывает нижнюю. Как твои ресницы опускаются в такт с накатывающими волнами желания... Как сбивается дыхание... А ещё... закинуть твою ногу на своё бедро, чтобы точно знать, когда ты начнёшь сочиться жаждой обладания... очертить пальцем контур твоего тела, запоминая его навсегда... развести твои ноги и войти в тебя... медленно, как в первый наш раз... и наконец, достучаться до твоих небес... и чтобы ты, паря в своём экстазе, шепнула о любви ко мне... хоть раз... как Олегу.
Он вдыхает со свистом воздух и очень медленно, рвано выдыхает.
– Я – идиот, Таиша. Я знаю, что Олег не получил и тысячной доли твоей любви, но... это какая-то болезненная фрустрация, милая. Прости, я однажды слышал вас, глубокой ночью из-за закрытой двери. Твоей двери. Случайно. И каждый раз, занимаясь с тобой любовью, я, как мальчишка, ждал твоего оргазма и этих простых слов.
– «Я люблю тебя»? Молчи. Береги наше время. Я люблю. Тебя. Очень давно и настолько сильно, что забыла всё об Олеге. Мне даже пришлось напрячься, чтобы вспомнить о ком ты сейчас сказал. И знаешь, Серёжка, пожалуй, часть твоих желаний я сейчас осуществлю.
Я ложусь с ним рядом, стараясь не потревожить датчики на его теле, и прижимаюсь лбом к его плечу.
– Ты – эпицентр моей жизни. Смысл её. Суть. Ты стал всем сразу, стоило тебе войти в зал ожидания на вокзале в Нижнем, и молча взять меня за руку, и приняв меня и ответственность за мою жизнь на себя. И будешь им всегда до твоего, моего или нашего последнего мига. Никто и никогда...  Я всё ещё надеюсь на чудо и верю, что ты будешь со мной до последнего моего вздоха... – я говорила и говорила, гладя его тело, запоминая. Он прикрыл глаза и мне показалось, что его дыхание стало ровнее. Поцеловала его плечо и села.
Его губы тронула тень улыбки, и он сказал:
– Отдай меня ветру, и он станет мной...

В мои воспоминания ворвался голос диктора, объявляющего о начале посадки на мой рейс. Уже не мой. Не мой. Его последняя воля была другой. Я повернулась лицом к залу и тихо вышла из него. Боковым зрением увидела Лёку и того мужчину с Курского, уже не сомневаясь, что это Олег. Они спешили к объявленному выходу на посадку и было в их движениях, что-то цельное. Я усмехнулась и не стала их окликать. Пусть слетают вместе. Им полезно. А вдруг?
– А мы, Серёженька, домой. Я тебя отдам нашему ветру и каждый день буду рассказывать ему о любви.

Любимый,
я так редко тебе говорила слова...
Срывалась в агонии страсти:
шептала, кричала, молила,
а после...
смеялась и чмокала в нос, уходя:
"Не верь. Это похоть - не я"...

Слова...
Так грошова цена.

Не верила звукам. Не им...
Ничему:
ни рукам,
ни глазам.
Верила лишь мелочам.

Чашке чая,
оставленной за полночь
на рабочем столе...
для меня.
Белой розе,
гретой тобой в рукаве,
в ожиданье ладони моей.
И спине,
своей,
прикрытой тобой
всегда и везде...

Но слова
собирала в ладошку и
прятала в душу.
Твои и свои.
В калейдоскопе
ночных размышлений так приятно
их разноцветье крутить,
воскрешая тебя.

Любимый,
я так редко тебе говорила слова...

Зря?

Думала - просто слова.