В сумраке мглистом. 37. В военкомате. Больница

Утром первым автобусом Сергей Юрьевич приехал в райцентр. Было очень рано. Он стоял перед забором из металлических прутьев, окрашенных в зеленый цвет, и смотрели на пустой двор, на ничем не выдающийся, невзрачный одноэтажный домик, как сквозь пальцы.

Одноэтажный домик - военкомат.

Призывников было немного, и всех их собрали в красном уголке. Они были моложе его, отчего ему вдруг показалось, что он у себя на уроке, а поэтому по старой привычке ушел в угол, и уже оттуда наблюдал за ними.

В комнату вошел высокий офицер. Он был коротко подстрижен, лицо красное, губы большие, мясистые, глаза тоже большие, навыкате, похожие на яичницу с глазуньей, говорил коротко, обычно, произнося одно-два слова и с первой минуты, как только Башкин увидел его, понравился ему.

-Фамилия? - спросил он Башкина, когда очередь дошла до него.

-Башкин, - протягивая ему повестку, сказал Сергей Юрьевич.

-Как с почерком?

-Не знаю, - ответил Башкин, стараясь подражать ему не только в краткости, но и в том, как он произносил слова: резко, как мясник рубит мясо: удар и на – получай кусок.

-Разборчивый?

-Разобрать можно.

-Напишите что-нибудь.

-Что написать?

-Свою фамилию, - сказал он и подсунул Башкину лист бумаги.

Башкин, поколебавшись, взял со стола ручку и наклонился над бумагой. «Башкин», - написал он.

-Хорошо, - взглянув на заваленные на правый бок буквы, сказал краснолицый, - будете выписывать повестки.

Судя по тому, что все раздевались и некоторые, переминаясь с ноги на ногу, стояли голые, а ему ничего не сказали, его для того и вызвали, чтоб отмечать повестки и выписывать новые.

-Товарищ капитан, нас пошлют в Афганистан?- спросил его призывник с наколками, простодушно рассчитывая на пространный ответ. Он еще хотел что-то сказать, но осекся, когда увидел, как тот на него смотрит: лицо, как камень, который не улыбается солнцу, глядя на него, ни за что не скажешь, что оно что-то выражает, можно предположит, что терпение, но не оно и, конечно же, не противоположное ему нетерпение, так как указанное состояние предполагает проявление чувств, их же не было,вообще, даже антоним с частицей не, указывающий на их отсутствие  сюда не подходил, не скупой на чувства, а отсутствующий, бездушный, пустой, равнодушное бесстрастие. Слово, произнесенное им,  должно быть, умирает у него на губах.

-Кто тебе сказал? – спросил краснолицый.

-Подполковник, - ответил ему тот.

-Какой подполковник?

-Он заходил сюда перед вами.

-Он не подполковник. Ему далеко до подполковника, - он помолчал,- пожалуй, он им никогда не станет.

Башкин был уверен, что месяц с небольшим, когда он вставал на военный учет, на капитане были погоны подполковника.

-Я против, - не отставал от краснолицего призывник с наколками. Голос у него визгливый, в конце всякой фразы или предложения обязательно повышался до женского, как у стариков, не у всех, но встречается, и к нему вот приклеился, что могло вызвать смех, но он привык к такому развитию событий; он, судя по наколкам, много чего повидал, положительный мужчина с большим опытом жизни не испытал того, что испытал он, и сейчас раздался смешок среди призывников. Хотя непонятно связан он с этой ситуацией или просто так: кто-то из смешливых хихикнул. Но это один. Остальные были настроены серьезно.

-Тебя вообще никуда не пошлют. Ты бывший осужденный, - окинув все тем же беспристрастным взглядом с ног до головы щуплую фигурку призывника с наколками, сказал он.

-Ты здесь работаешь? – когда капитан ушел, спросил Башкина призывник с наколками.

-Нет, не работаю, - с заметным раздражением ответил Башкин.  Он помнил, как на него посмотрел краснолицый, и его отношение к нему передалось учителю; к тому же призывник с наколками обращался к нему на «ты», а он успел привыкнуть к другому обращению.

-А что ты здесь делаешь?– не отставал тот.

-Не видишь? Отмечаю повестки, - буркнул в ответ Башкин.

А уже через несколько минут этот с наколками и остальные, их было человек шесть, не больше, вдруг исчезли. Пришли другие.

Когда все закончилось, он спросил у краснолицего:
-Товарищ капитан, можно мне в армию? Я хочу пойти в армию.

Это было после обеда. И надо было понимать, что все, что от него требовалось, он сделал и теперь свободен: может уходить.

И тут у него возникло желание говорить. Башкин уже чувствовал, как набухает словами, и вот, прорвав все преграды, преодолев, боязнь того, что он может показаться смешным, случалось же, что его речь, хоть он и прилагал некоторые усилия, что б приукрасить ее, получалась корявой, но даже если они выльются из него рвотным потоком, не давиться же ему блевотиной, он заговорит. Но с кем? Не с капитаном же. Как он прервал призывника с наколками! Тот был уничтожен: унижен до какой-то там гусеницы и раздавлен. Башкин мог бы рассказать о причине, подвигнувшей его на этот шаг. Это было вполне конкретное лицо - Рыдалов. Почему он к нему пристал? Не потому же, что он плохой учитель. Был же, наверное, на этот вопрос ответ. Но он меньше всего хотел его получить, потому что знал, что необязательно он будет правильным. Его волновало другое - он был, как бы не в своей тарелке, чувствовал свою вредность здесь, от него не было никакой пользы, а он хотел быть нужным. Но дело даже не в этом. Хотя большей частью в этом. Было еще одно обстоятельство, заставившее его принять такое решение. Было и другое, больше всего тревожащее его чувство, с которым он никак не мог смириться, то есть знать, что оно в нем есть и терпеть, не выдавая его наружу, чтоб кто-то случайно не заметил его, и тогда он заслуживает только презрения, если даже будут плеваться в его сторону, что ж пусть: так ему и надо. Оно, это чувство было связано с его "я" непосредственно. В последнее время при виде Рыдалова, но, чтоб не думали, что тот так страшен, замечу: не обязательно, чтоб он присутствовал, так сказать, зримо, и даже в тот момент, когда его посещали мысли о школе, а именно об уроке, он вздрагивал, не обязательно дрожал, как лист на дереве, но такое состояние было ему в новинку, он как бы был в предчувствии неприятностей: внутри, казалось, все вымерзло, мороз добирался до горла и легко так давил его. В такие минуты он проклинал себя, потому что перебороть это настроение он не мог, он понимал всю свою беспомощность перед этим неприятным ему явлением, и с ужасом признавался, что вроде как боится. Единственным способом избавиться от страха было бросить все, это преподавание, и убежать. Он мог убежать только в армию. Но даже не это, не то, о чем уже было сказано, это что - переживания, а другое: сознание того, что он может об этом думать, - угнетало его.

-У вас отсрочка, - подумав некоторое время, сказал тот.

-Я напишу заявление, - предложил Башкин.

-Дайте, посмотрю, что в карточке?– он взял карточку Башкина – Но…

-У меня все в порядке, - начал Башкин.

-Молодец! Только надо пройти обследование в больнице, - сказал краснолицый.

Башкин написал заявление и уже радовался тому, что, возможно, не вернется в школу. Прощай общежитие, прощайте Наталья Андреевна и Петр Иванович. Меньше двух месяцев потребовалось ему для того, чтоб возненавидеть директора-дурака. Он улыбнулся себе: свобода.

Когда на следующий день Башкин вошел в открытые ворота больницы, перед ним среди пирамидальных тополей, взбирающихся на горбатый пригорок, вдруг вырос  аккуратный  двухэтажный домик  под железной крышей с квадратной  башенкой, ко второму этажу которого прислонилась деревянная только что окрашенная в зеленый цвет веранда, откуда по ветхой лестнице, запыхавшись, сбежала медсестра. Башкин остановил ее:
-Девушка, скажите, где больница?

-Там, - она махнула  рукой в сторону длинной кирпичной стены, вдоль которой тянулась туевая посадка, где попадались и елки, которые горделиво возвышались над своими видовыми сородичами.

Башкин пошел вначале вдоль туй, но тут сошел с тротуара, и, сорвав листочек туи, начал его разминать, минуты две украдкой вдыхая его пьянящий запах. И затем еще, когда опять вернулся на тротуар, несколько раз подносил к лицу ладошку, чтоб насладиться запахом хвои; тогда его измученное лицо освещалось улыбкой блаженного. Люди оборачивались, принимая его за психического больного. Он и вправду мог сойти за психа, но не был таким – он был счастливым.

Больница старая, дореволюционной постройки, на что указывали толстые стены и высокие окна. В прошлом здание имело, должно быть, другое назначение. Это были хозяйственные постройки, или даже конюшня, но не больница. Домом для людей был тот – двухэтажный домик.

Он думал, что проведет здесь дней пять, не больше, но ошибся в своих ожиданиях. Одно обстоятельство заставило его задержаться здесь надолго. Он пролежал в больнице весь ноябрь и захватил немного декабря.