Источник Святого Павла

Родос, город-крепость, опоясанный тройным кольцом стен, уже почти сорок лет принадлежал госпитальерам, которые сделали его своей главной цитаделью. В лето Господне тысяча триста сорок шестое, орден полноправно владел островом. Неприступные башни поднимались к небу, рвы оберегали город, и не было среди рыцарей ни одного, кто не был готов умереть за брата.

В горах, вдали от суеты, стоял странноприимный дом. Он был сложен из грубого камня и покрыт черепицей, выгоревшей на солнце до цвета старой кости. Его построили при великом магистре Вилларе для паломников, не успевших отплыть в Святую Землю. Теперь дом служил убежищем для тех, кто по разным причинам оказался лишним в крепости. Здесь жил Бертран де Корнуай, рыцарь ордена, сосланный в ожидании суда за проступок, которого он не совершал.

Ему было пятьдесят три. Он был сух, жилист, с лицом, изрезанным морщинами, как старая фреска, и глазами, в которых ещё тлел огонь, но уже не тот, что освещает путь, а тот, что жжёт изнутри.

Он действительно не пришёл на помощь брату по ордену во время последней стычки с пиратами. Вдвоём они преследовали врагов в узком ущелье. Бертран, уверенный в своей силе, бросился вперёд, оставив брата позади. Пираты обошли их с фланга, брат оказался отрезанным. Бертран слышал его крик, но решил, что сначала добьёт противника, а потом вернётся. Он опоздал. Теперь суд братства обвинял его в трусости.

– Я служил ордену тридцать лет, – каждый день говорил Бертран сам себе,
 расхаживая по каменному полу своей кельи. – Проливал кровь, терял друзей. А теперь меня судят за мою храбрость, именуя её трусостью. Где справедливость? Где Бог?

Бог молчал. И это молчание было мучительней всего.

Однажды утром, когда солнце только начинало золотить черепицу, во дворе странноприимного дома появилась немолодая женщина. Бертран стоял в тени навеса, когда она вышла из утреннего света. Он узнал её сразу – Мариам, местная знахарка, одинаково умело лечившая и рыцарей, и пастухов. Её сын, молодой и горячий, с детства мечтал стать рыцарем. Он ушёл в крепость, служил оруженосцем у Бертрана, учился владеть мечом. Он не был обязан идти в поход, но услышав, что рыцари собираются на войну, решил, что должен доказать свою храбрость. Никто не звал его, никто не ждал от него подвига. Сын знахарки сгинул на чужбине.
Мариам остановилась посреди двора, вся в лучах утреннего света, и посмотрела на Бертрана. За ней, смиренно плёлся старый конь, навьюченный пустыми кувшинами для воды. Знахарка давно заметила – старого рыцаря сжигает гордыня, он не может смириться с тем, что мир несправедлив.

Мариам не могла изменить прошлое, воскресить сына или хотя бы попытаться отговорить его идти на войну. Но она могла помочь этому человеку, которого  однажды уже спасла от гниющей раны в боку, ответственность за жизнь которого взяла на себя, когда он лежал в горячке и бредил. Тогда Мариам вылечила его тело. Теперь надо было помочь душе.

Знахарка решила отвести рыцаря к источнику Святого Павла. Говорят, там апостол останавливался на пути в Рим и вода там особая. Может быть, Святой Павел, который сам был горд и самонадеян, пока не встретил Христа, сумеет образумить этого уставшего человека. Она сама уже много раз ходила к источнику за водой, и знала, что там хорошо думается, там тяжесть уходит. Хотя бы на время.

– Рыцарь, – сказала Мариам, останавливаясь у порога. – Я иду за пресной водой. Ты слишком долго сидишь в этих стенах. Пойдём со мной.

– Куда? – спросил он, не поднимая головы.

– К источнику Святого Павла. Он на горе, за старой оливковой рощей. Говорят, там апостол останавливался на пути в Рим. Вода там холодная, как вера, и сладкая, как прощение.

Бертран усмехнулся.

– Прощение. Кому? Мне? Или тем, кто меня судит?

– Это одно и то же, – ответила Мариам. – Пойдём. Можешь сесть на моего коня.
Конь покорно ждал на солнцепёке. Старый, смирный, с печальными глазами и гривой, в которой запутался репейник. Он был осёдлан, но уздечка болталась свободно, и весь его вид говорил о том, что он устал. Бертран посмотрел на него, потом на гору, уходящую в небо, и вдруг, сам не зная зачем, шагнул к коню, отстегнул седло и взвалил его себе на плечи.

– Что ты делаешь? – спросила Мариам. В голосе её не было насмешки, только любопытство.

– Я понесу, – сказал Бертран. – Конь устал. Пусть отдохнёт. Обратно поедем на нём.

Мариам кивнула и пошла рядом.

Седло было тяжёлым. Кожа врезалась в плечи, ремни болтались у пояса, и каждый шаг отдавался болью в коленях. Бертран шёл и думал: «Что я делаю? Я, рыцарь, несу седло, как последний оруженосец. Если бы кто-нибудь увидел меня сейчас – смеху было бы на всю крепость». Но никто не видел, и он продолжал идти.
Колени болели всё сильнее. Они не гнулись. Старые раны и годы, проведённые в седле, сделали их жёсткими, как древесина старого дуба. Бертран помнил, как когда-то, в юности, он мог преклонить колени перед алтарём и молиться часами. Теперь не мог. Ни перед алтарём, ни перед кем. Колени держали его прямо, как железные скобы, и он думал, что это сила.

– Тебе больно? – спросила Мариам.

– Да, – признался он. – Но это хорошая боль.

Они шли через оливковую рощу, где деревья стояли, как седые старцы, простирающие ветви к небу. Потом через каменистую осыпь, где каждый камень норовил уйти из-под ног. Потом по тропе над обрывом, где ветер пел в расселинах, как хор в пустом соборе.

У источника остановились. Вода вытекала из скалы тонкой струйкой и падала в каменную чашу, высеченную, по преданию, самим апостолом. Вокруг росли дикие розы, их запах смешивался с прохладой воды, и всё это вместе было похоже на молитву, которая не нуждается в словах.

Бертран нёс седло на плечах, но мысли его были не о тяжести. Они были о женщине, которая шла впереди и вела старого коня в поводу. Она ни разу не обернулась, ни разу не спросила, как он, не предложила передохнуть.

Тогда, в лазарете, Мариам выхаживала его несколько недель. Он помнил её руки – тёплые, уверенные, пахнущие травами. Она не задавала вопросов. Не спрашивала, что случилось в том злополучном походе, почему он остался жив, а её сын погиб.
Знахарка просто делала своё дело, меняла повязки, поила отварами, поправляла подушку. Она не сказала ему ни слова упрёка. Бертран так и не рассказал ей о том, что оруженосец умер не от вражеской стрелы, а от болезни, которую никто не смог распознать.

Рыцарь думал об этом, пока колени его ныли, а спина горела.  Мариам никого не упрекнула за смерть сына. Она просто жила, лечила пастухов и рыцарей, носила воду из источника, ходила босая по камням. А он, Бертран, считал себя обиженным. Он жаждал справедливости. Он ждал, что мир признает его правоту.
 
Бертран опустил седло на землю и вдруг почувствовал, что ноги его подгибаются, как будто невидимая рука мягко нажала на плечи. Впервые за много лет рыцарь опустился на колени перед источником, и они согнулись без боли.

– Господи, – прошептал он. – Я боролся с Тобой. Требовал справедливости.  Хотел, чтобы Ты оправдал меня перед людьми. А Ты хотел, чтобы я просто смирился.

Бертран долго стоял так на коленях – минуту, десять, час. Он не считал времени. Он плакал, утирал слёзы тыльной стороной ладони, снова плакал. Клал поклоны, касаясь лбом холодного камня, медленно, широко крестился, как учили в детстве, и каждый раз, когда пальцы касались плеч, ему казалось, что он снимает с себя невидимый груз. Слова молитвы путались, сбивались, и тогда рыцарь просто шептал «Господи, Господи».

Мариам стояла рядом, не говоря ни слова. В её глазах был свет. Потом знахарка набрала в кувшины воды, навьючила коня.

– Пора возвращаться, – сказала она, наконец.

Обратно ехали молча. Бертран сидел в седле, и конь, старый, уставший конь, шёл легко, как будто и не было позади долгой дороги. Солнце клонилось к закату. Небо над Родосом горело золотом и пурпуром, и в этом свете всё казалось преображённым: и камни, и деревья, и лицо рыцаря, который, наконец, стал просто человеком.
Через несколько дней из крепости пришло известие: суд оправдал его. Рыцарь выслушал гонца и молча кивнул. Он уже не нуждался в этом оправдании.

Бертран остался в горах, поселился у источника и жил там до конца своих дней. Каждое утро он чистил каменную чашу, убирал упавшие листья, сажал розы. Он молился, принимал странников, рассказывал им о том, как однажды нёс седло, и о том, что смирение – это не слабость, а единственная сила, которая может согнуть колени без боли.