Гниющее тело

Я тут новый и почти не разбираюсь, что у вас да как, но предупреждаю, что никого я не хотел этим произведением оскорбить.               
      
                I

Шёл старик вокруг горы очень медленно. Прошёл один метр — день прошёл, другой — ночь. И ходил он не по дороге, а по болоту, медленно увязая в нём. Он думал, что идёт в гору, а на деле...

В старом обшарпанном гробу, сделанном из дешёвого гниющего дерева, от которого пахло сыростью, лежало гниющее тело. Гроб был идеален: он хранил неземное спокойствие, которого никто никогда на земле не чувствовал. Никакого выпекающего света, ничего, что могло бы прервать этот покой гниения.

Наступил седьмой час, который мог бы стать просто ещё одним часом гниения, но спокойствие прервали расхитители.

Они, разбив тишину, как вазу вдребезги, вломились в покой тела, словно бандиты в дверь, забрали его. Тело сразу перестало гнить. Его переложили в более элитный гроб, и вот, когда оно только начало продолжать гнить, в гроб сел расхититель — и тот дал трещину.

Расхитители несли гроб быстро. Всё снова погрузилось в подобие того покоя, что был утром: долго идущий час превратился в пять минут безмятежности, любая тряска была едва ли заметной и даже приятной.

Но гроб разломился в щепки со звуком, от которого лопаются гнилые барабанные перепонки. Они пришли. Пришли в ад, где у мозговых людоедов был свой быт. И как только тело прибыло, все обратили на него внимание

В мгновение ока у расхитителей выросли языки до пяток; они стали хлестать по гниющей плоти, словно плетью. Спустя мгновение над телом начали летать мозговые людоеды, смеясь над ним. Они даже не скрывали своей сути: сквозь боль и страдания можно было разглядеть глаз на груди, широкую острозубную улыбку и руки в фальшивой молитве. Но смеялись они не над избиением и не над слабостью, а над чем-то ужасным — над тем, чего быть не должно.

Этот смех был настолько жуткий, что от него хотелось стереть всё своё существование. Он был хуже избиения — он и был избиением, разрывавшим гниющее тело на куски изнутри.

Десять минут растянулись в несколько часов страданий. Когда всё закончилось, расхитители положили избитое тело обратно в элитный гроб и пошли назад.

Дорога длилась пять, десять, двадцать минут, а может, и больше. Гроб несли крайне быстро, всё шаталось, тряска была невыносимой. Когда они возвратились, они положили тело обратно в старый гроб и отстали.

Рядом с телом работал телевизор. По нему шла одна райская передача, которая помогала телу гнить быстрее. Она была непонятной для мозговых людоедов, но для него это было единственным спасением. Помимо гроба и телевизора в комнате ничего не было. Мозговой людоед в таком случае сошёл с ума, но для тела это нормально.

Тело валялось в старом гробу под эту передачу и кое-как гнило. Его никто и ничто не беспокоило, но гроб начал ломаться. Изначально это было незаметно, потом потихоньку, помаленьку начал появляться свет. Сначала незаметно, а потом он начал хлестать, как кнут по мертвецу, мучая его вплоть до костей, медленно разрушая его.

Девять часов лежания в гробу стали одним часом хоть какого-то спокойствия, но вскоре за ним пришли всё те же оборванцы. Разбив и без того хрупкий, треснувший покой, на этот раз они решили не уносить его в ад, а отправить в ещё более жуткое место.

Оно находилось в нескольких минутах от захоронения. Придя туда, тело почувствовало, что место очень знакомое, спокойное и родное. Там пребывали какие-то существа, издающие приятные пищащие звуки — нежные, успокаивающие, и в аду, и в раю. Эти звуки являлись настолько понятными, словно человек говорил с ним. Это место казалось раем для тела. Оно перестало гнить. Невозможно словами описать, что с ним начало твориться, однако это было лучшее, что случалось с ним за всё его существование.

Но у оборванцев опять выросли языки. Один резал уши телу, другой кричал: «УБЕЙ ИХ! УБЕЙ ИХ! УБЕЙ ИХ!» Это длилось долгие секунды. Потом они взяли стремянку. Ногтем один оборванец отрезал другому палец, а затем, срезав кожу со лба тела языком, они приступили к  написанию на ней кровью от отрезанного пальца письмо Господу Богу: «Передайте ***, чтобы он возвратился и убил их».

Когда Господу Богу пришло это письмо, он позвал хоть кого-то, кто мог бы рассказать ему, кто такой ***. Пришли бес и ангел.

Ангел говорит: «*** был бедным человеком. Его вечно мучили мозговые людоеды: они пожирали его мысли, крали его мозг, а позже забрали и жизнь, оставив лишь гниющее тело, которое они и сейчас мучают, приходя на его захоронение, чтобы украсть его и отправить в ад».

Бес говорит: «*** был ужасно ленив. Он вечно мешал другим, доставляя им неприятности и заставляя страдать, а позже — покончил с собой».

Услышав слова беса, Господь так разгневался, что позвал их вместе с Дьяволом прийти к нему в райский ад.

Придя к нему, они начали танцевать дьявольский танец и издавать настолько жуткую музыку, что любой мозговой людоед, услышав её, сгнил бы заживо. У гниющего тела чуть не отвалилось сгнившее ухо, и вместе с этим они кричали ему: «СПУСТИСЬ И СДЕЛАЙ! СПУСТИСЬ И СДЕЛАЙ! СПУСТИСЬ И СДЕЛАЙ!».

Пять минут слушал это бедный человек. Он был крайне уставшим; он всегда был уставшим, у него не было сил даже испугаться. Но спустя пять очень долгих минут, которые растянулись в часы оров и криков ему это надоело, и он решил это сделать. Сил он не нашёл сразу и ещё десять минут просто лежал, постоянно напоминая себе: он должен это сделать, только так от него отстанут.

Когда он нашёл в себе силы, он спустился по стремянке на землю и подошёл к своему телу. Расхитители ждали, когда он это совершит. Человек долго думал делать это или нет, но всё-таки он вселился в свои сгнившие руки и гниющие глаза и устроил мясорубку.

Он отрывал головы существ, кровь лилась как из ведра. Небольшая ямка залилась кровью. Приятный писк существ сменился визгом, умоляющим о помощи. Мозговые людоеды, наблюдавшие за этим, лишь смеялись. Трупов находилось везде навалом, но одно существо добралось до гниющего тела и вырвало практически сгнившее сердце. Оно начало рвать его, пока человек добирался, так что к его приходу сердце было уже разорвано. Человек не успел, поэтому решил просто разорвать существо в клочья, после чего прекратил мясорубку.

Всюду лежали трупы существ, повсюду были ямы с кровью, а мозговые людоеды всё так же смеялись. Бедный человек вернул руки и глаза своему гниющему телу и поднялся по стремянке обратно в райский ад.

Он едва нашёл силы, чтобы добраться до своего уголка. Когда он всё-таки дошёл, то лёг словно мертвец. Он не горевал и не сожалел — его накрыло лишь тонким слоем печали.

Тем временем оборванцы вернули тело — без сердца, с оторванной кожей и кровавыми руками — в старый гроб. Чтобы остановить процесс гниения, они выключили телевизор и покинули комнату. Ночью гроб начал потихоньку ломаться, а тело продолжало гнить, хоть и чуть медленнее, несмотря на попытки оборванцев полностью остановить процесс...

                II

Спустя время старик заметил, что идёт он отнюдь не в гору, а лишь вязнет в болоте. Осознав это, он впал в горе: столько времени он, по сути, рыл себе могилу. Старик решил вырваться из болота, но было уже поздно...

Лежало в старом разваленном гробу из недорогого, медленно разлагавшегося дерева гниющее тело. Гроб был плох: он практически не спасал, не хранил покой, и тело в нём практически прекратило гнить.

Наступил восьмой час. Он мог стать ещё одним часом разрушения гроба и разложения дерева, но пришли расхитители.

Они, вломившись в комнату, создали настолько громкий шум, что лишь пыль едва ли содрогнулась. Они забрали тело, которое и без того прекратило гнить и понесли в элитный гроб.

Спустя, по ощущениям, три часа они вновь пришли в ад, где мозговые людоеды вновь занимались бытом. И в очередной раз, когда тело пришло, они обратили на него внимание.

У расхитителей снова вырос язык до пяток, и стали они хлестать по гниющему, как кнутом, медленно разрезая его плоть на куски.

Вновь начали мозговые людоеды парить и смеяться над телом — настолько жутко, что хотелось исчезнуть. Снова терпеть это было невыносимо. Но в руках одного из них находился старый, рассыпающийся, разлагающийся гроб. Как только это увидели другие мозговые людоеды, они собрались всей толпой и стали разламывать гроб окончательно.

Щепка за щепкой гроб разорвался, как шар. Щепки разлетелись по всему аду. И после того как они разломали его окончательно, они со зловещей улыбкой, дьявольским голосом, начали приказывать: «ИДИ И СОБЕРИ! ИДИ И СОБЕРИ! ИДИ И СОБЕРИ!»

Один из расхитителей языком срезает гниющую плоть с левой щеки и ногтем медленно отрезает палец своему собрату. Сначала — рана, затем — углубление, потом кровь хлещет во все стороны. И начинает он писать письмо Господу кровью по загнивающей плоти: «Передайте ***, чтобы он спустился и собрал гроб».

Начали мозговые людоеды щепкой за щепкой собирать стремянку, но щепки то и дело отрывались. Спустя, как казалось три часа, они всё-таки собрали её. И когда расхититель начал взбираться по ней, она едва ли не развалилась, но всё-таки письмо передать получилось.

Господь, прочитав это письмо, покраснел до такой степени и так разгневался, что приказал немедленно прийти бесу, ангелу и дьяволу, чтобы вновь станцевать дьявольский танец перед человеком.

Тем временем бедный человек лежал ни жив ни мёртв. Он едва ли мог вздохнуть, не говоря уже о том, чтобы что-то сделать. После вчерашнего, а по ощущениям — сегодняшнего, он был на грани полного истощения.

И в очередной раз они танцевали танец, который бедному человеку уже так знаком; он въелся в него полностью. И вновь они издавали ту же музыку. И снова они приказывали максимально жутким голосом: «СПУСТИСЬ И СДЕЛАЙ! СПУСТИСЬ И СДЕЛАЙ! СПУСТИСЬ И СДЕЛАЙ!»

Спустя время, он решился это сделать. Но силы искал минут двадцать, он едва ли мог найти мотивацию в себе. Все силы уходили в существование, но всё-таки он приступил к страданиям.

Спустившись по стремянке и проходя мимо толпы мозговых людоедов, он искал своё тело. Придя к нему, он вселился в его руки и глаза. После начал искать, чем можно забить гвозди. Расхититель подал ему свой язык, и, медленнее, чем молотком, и хуже, чем пером, он начал забивать гвозди в щепки. Один гвоздь таким образом забивался минут двадцать. Спустя, как казалось день этой бессмыслицы, он едва ли вымолвил: «Я уста-л...». Вернув руки и глаза телу, он поднялся по невредимой стремянке наверх, обратно в райский ад. И только он лёг в уголочек, как к нему подходят дьявол и Господь и с невыносимым смехом говорят ему: «Ты что, не смог справиться с обычным заданием?»

Между тем расхитители положили тело обратно в элитный гроб и понесли его неподалёку отсюда — в разлагающийся сарай, которым ранее они же и владели. Путь до него длился минут пять, которые растянулись в пять часов. Всё тряслось так же, как и по дороге в ад.

На месте расхитители положили тело в сарай, который медленно, но верно разлагался и разваливался. Там же находился телевизор из старой комнаты; по нему шла всё та же райская передача, но уже и она гнить не помогала.

Три часа тело никто не беспокоил. Оно не гнило, оно просто существовало. Никого не было рядом, но казалось, будто тело так и не покидало ад; казалось, что вокруг него были всё те же оборванцы.

Прошло по ощущениям девять часов. В сарай вошли расхитители, которые так и хотели унести тело вновь в ад.

Они вновь положили тело в элитный гроб и снова пришли в ад. На входе никого не находилось, но расхитители отправились в самые его глубины, которые не видны никому и ничему. Там мозговые людоеды хранили своего собрата.

Увидев тело, все сразу обратили на него внимание. На этот раз на их лицах не было улыбок, не было ни намёка на радость.

Сквозь толпу можно увидеть гниющего мозгового людоеда: глаз уже давно вытек, кожа из белой стала серо-жёлтой, руки согнуты в локтях, кулаки сжаты, крылья практически рассыпались.

Тем временем все мозговые людоеды начали хором, жутким голосом, от которого сами же должны были сгнить, приказывать телу: «ПОХОРОНИ ЕГО! ПОХОРОНИ ЕГО! ПОХОРОНИ ЕГО!».

Спустя время расхититель начал срезать плоть с правой гниющей щеки тела и, отрезав палец у другого расхитителя, вновь начал писать письмо Господу кровью по гниющей плоти: «Передайте ***, чтобы он спустился и похоронил его», и, поднявшись по разваливающейся стремянке из щепок, передал письмо.

Господь, снова прочитав письмо, уже не гневался, не звал никого. Он просто отправился к *** и передал ему письмо со словами: «СПУСТИСЬ И СДЕЛАЙ!»

Тем временем бедный человек валялся в своём тихом уголке, забыв уже обо всём, что с ним было. Письмо, которое ему было подано, он не имел сил прочитать, но требование понял сразу, и на этот раз не стал ждать танца, а сразу приступил.

Спустившись по стремянке, он вновь вселился в свои руки и глаза и начал искать, чем выкопать яму. Расхититель вновь подал ему язык, и начал он копать им яму — медленнее, чем лопатой, хуже, чем веткой. Провозившись так полчаса, он смог её вырыть. В пяти метрах находилось надгробие. Подойдя к нему, он понял, что будет таскать его минут двадцать. Так оно и было. После того как он принёс надгробие, он поднялся по лестнице в райский ад, где, ни живой ни мёртвый, лёг в свой уголок.

После долгих поминок тело отнесли обратно в сарай и выключили телевизор, чтобы оно точно не сгнило. Прошедший день казался сном. Всё изменилось напрочь, до такой степени будто так оно и было.

                III

Долгое время старик пытался выбраться из болота, все его силы уходили на это, но он лишь всё больше вяз. Спустя время старик всё же смирился с тем, что навеки увяз в болоте.

Лежал в тихом углу бедный человек, мысли в его голове вязли, словно в болоте: одна мысль в другой. Он и сам не мог выбраться. Выйти из этой трясины почти нереально, любое сопротивление только отдаляло результат. Но вдруг что-то начало разбавлять это болото: уже не вязло в нём всё и возможность выйти вполне осязаема.

Лежал в старом разлагающемся, почти пустом сарае тело, гнить оно перестало. Телевизор, который мог возобновить процесс гниения, вновь был выключен. Сарай мог развалиться в любой момент до основания, любой ветер тряс его, как картонный домик: если вылетит любая дощечка — всё превратится в руины, но всё держалось так, будто это был крепкий сарай, сделанный два дня назад.

Наступил восьмой час, который мог стать очередным часом бесконечной деградации и развала, но ворвались всё те же оборванцы

Мозговой людоед, который, казалось бы, умер вчера, словно и не умирал никогда. И стал он вновь смеяться своим жутким смехом, а на животе была жуткая улыбка, но в ответ получил лишь улыбку, после чего, рассмеявшись ещё громче, начал летать над бедным человеком.

Начали расхитители уносить тело, как вдруг на них нахлынул шок, который ещё никто никогда не испытывал: тело начало вновь гнить, будто вчерашнего дня и не было никогда, будто они ничего не ломали.

Через минуты две, когда они отошли от шока, они положили тело в гроб и понесли в ад. Пять минут сократились в одну минуту беготни, всё шло очень быстро и расслабляюще, тряска была едва заметной и даже приятной, расслабляла, словно райская передача, которая шла по телевизору.

И когда они принесли тело на очередной круг ада, элитный гроб снова рассыпался в труху, и вновь тело унесли в ад, где рушится покой и страдания становятся вечностью.

Осмотревшись, бедный человек заметил, что в адском раю сплошная пустота, в нём ничего никогда не было, лишь угол, в котором он лежал. Это было потрясением. Он всегда думал, что что-то да было здесь, казалось, что пустота была чем-то заполнена.

Мысли в этот момент у бедного человека начали снова затягивать друга друга, одна в другой. Оказавшись в этом болоте, можно было легко увязнуть за несколько минут, никакая мысль не могла выйти из головы, но всё-таки прорвалось кое-что: посмотреть, что творится с телом.

Тело было в аду, и расхитители в очередной раз хлестали языком по гниющей плоти, разрывая её до основания. Раны становились всё глубже и глубже, вплоть до внутренностей.

Мозговые людоеды парили над телом и смеялись так жутко, что уши начали потихоньку отваливаться: сначала небольшие царапинки, потом раны, потом они всё глубже и глубже.

Но вдруг один мозговой людоед увидел у другого телевизор, и все обратили на это внимание, и поднесли они его к телу и начали приказывать: «СЛОМАЙ! СЛОМАЙ! СЛОМАЙ!» своим жутким голосом, от которого тело разрывалось изнутри.

Спустя время расхититель начал языком срезать плоть со стопы гниющего: сначала он нанёс небольшую царапину, потом углубление, потом начал резать, как ножом по маслу.

Увидев, как срезают плоть с гниющего тела, бедный человек был в шоке. Всё это время он ни разу этого не видел, казалось, будто это впервые, а не систематическое надругательство над телом. Он сразу понёсся так, что целая и невредимая стремянка из щепок едва ли не развалилась.

Обернувшись, все были поражены происходящим, они не верили своим глазам: бедный человек, который почти что передвигался на костылях и едва ли выдавливал из себя слова, сам без лишнего указа соизволил спуститься.

Подойдя к своему телу, бедный человек, слившись со своими глазами и руками, начал искать, чем можно сломать телевизор, и расхититель в очередной раз подаёт язык.

Шёл бедный человек ломать телевизор языком. Было очень громко — по всему аду доносился этот хлопок. В телевизоре можно было увидеть отражение бедного человека и языка, но, казалось бы, сзади — множество мозговых людоедов, а в отражении — ни одного.

Спустя, по ощущению, пять часов громких хлопков языком и звуков треска по экрану, хотя казалось что трещали уже руки, экран телевизора разломился полностью.

Спустя долгое время невыносимого шума бедный человек вялым голосом сказал: «Я устал», и медленным шагом, подойдя к своему телу, он вернул руки и глаза и снова поднялся по стремянке в райский ад.

Придя к своему углу, он кое-как сел от бессилия. Первое время он сидел — мысли в голове были крайне вязкими, словно болото, а руки и ноги не хотели слушаться.

Спустя время он решил понаблюдать, что происходит с телом. В это же время над ним насмехается своим мерзким смехом мозговой людоед; получив в ответ молчание, он взлетел над ним и начал ещё громче смеяться.

Положив тело в гроб, они вновь понесли его в сарай. Дорога, по ощущениям, длилась минуту; тряска, если она и была, то не чувствовалась вообще.

На месте они положили тело во всё тот же разлагающийся сарай, который в любой момент мог обвалиться до основания: любой ветер расшатывал его, как картонный домик, но сам сарай держался, хоть это и казалось невозможным.

Казалось, что полчаса никто не беспокоил тело: телевизора не было, гроба тоже, ничто не могло разнообразить эту рутину. Казалось, что и дальше всё так продолжится, но вдруг сарай развалился до основания.

Увидев то, как сарай разрушился, расхитители решили возложить обязанность по починке на тело и начали своим мерзким голосом, от которого уши отрываются, рана за раной, углубление за углублением приказывать: «ИДИ И СОБЕРИ! ИДИ И СОБЕРИ! ИДИ И СОБЕРИ!»

Расхитители снова начали своим языком срезать плоть с кисти гниющего тела: сначала рана, потом углубление, а затем, как ножом по маслу, плоть начала отрезаться крайне легко, даже лишних усилий прикладывать не пришлось.

Увидев это, бедный человек побледнел от ужаса и решил немедленно спуститься. Бежал к стремянке настолько быстро, что спотыкался о свои же ноги, потом начал ускоренно спускаться по ней на землю.

Расхитители были крайне потрясены, они едва ли могли слово проронить; они стояли секунд тридцать неподвижно. Второй раз бедный человек сам, без какого-либо указа, спустился из райского ада на землю.

Начал бедный человек подходить к своему телу крайне медленно. Подойдя к нему, он в очередной раз вселился в руки и глаза и, отойдя, начал искать, чем забить доски. Расхититель подал ему язык и зубы.

И начал он языком зубы забивать: раз ударит, второй — любая секунда казалась минутой. Зубы забивались крайне медленно, казалось, что час, если не больше. Один удар за другим — больше дерево трескалось, чем зубы забивались.

Спустя, как казалось, долгие десятилетия, в которых лишь можно сойти с ума, он выдохся и едва ли сказал: «Я устал». После, вернув руки и глаза телу, он взобрался по целой стремянке обратно в райский ад.

В райском аду измотанный человек вновь подошёл к углу и сел. Едва ли его слушалось собственное тело — оно было полностью измотанно, в голове мысли в очередной раз вязли друг в друге, но всё-таки он решил наблюдать за телом.

Тем временем оно валялось под открытым небом в абсолютной темноте, где не было ничего. Тело ничто не прикрывало: ни крыша, которая разрушена полностью, ни стены, от которых ничего не осталось. Телевизора тоже не было, лишь голая пустота, но при этом оно продолжало гнить, будто что-то было в этой пустоте.

                IV

Среди огромного количества голосов, которые хором монотонно твердят о том, что сопротивляться не нужно, донёсся крик: «НИКОГО НЕ СЛУШАЙ, СОПРОТИВЛЯЙСЯ!» И начал старик пытаться выбираться из болота сопротивлением, но это ведь невозможно...

Лежал в тихом, никем и ничем не заполненном углу бедный человек; этот угол находится в пустом райском аде, где нет абсолютно ничего.

Мысли в голове бедного человека вязли друг в друге; ничто не могло выбраться из этой трясины, она казалась бесконечной. Любые попытки выйти из неё заканчивались провалом, но, несмотря на всё это, кое-что выбралось из головы — вновь посмотреть, что происходит с телом.

Наступил седьмой час, который мог стать ещё одним часом бескрайней пустоты, которая поглощает абсолютно всё.

Но пришли расхитители. Они в очередной раз унесли тело на повторный круг ада, где были лишь страдания и разрушение покоя на века. На этот раз расхитителей не удивило, что тело гниёт, хотя, казалось бы, всё, что помогало телу гнить, было разрушено. Цель этих оборванцев — как можно быстрее унести тело в ад.

Когда они пришли, гроб разорвался в щепки, и тело вновь понесли во всё тот же ад, где были всё те же страдания, которые никогда не заканчивались даже после ада. После того как они вошли, мозговые людоеды обратили на него внимание.

У расхитителей в очередной раз вырос язык до пяток, и, как во все прошлые разы, они стали им хлестать, словно кнутом, и всё, как всегда, шло точно по гниющему. Ни единого промаха. Конечности от этого в очередной раз отрывались: сначала небольшие царапинки, потом раны, затем углубления и в конце — глубокие ранения вплоть до костей.

Но на этот раз никто не парил над телом, никто не смеялся леденящим смехом. Всё было пусто, спустя мгновение к оборванцам подошёл мозговой людоед и своим мрачным голосом приказал, чтобы они возвратились на место, где когда-то была мясорубка, и убрали тела с кровью. Тело вновь взяли, положили в элитный гроб и понесли туда, где когда-то была мясорубка.

Когда они приехали, всюду были подгнившие тела тех существ, которые ещё недавно были живы. Кровь уже всю испили. Мухи, учуяв тело, полезли на него всем роем и начали съедать его гниющую плоть: то на месте бывшего лба чуть откусят, то на руке, то на ноге. Палец на левой руке был едва ли не изгрызан полностью.

Медленно начали отгонять мух расхитители. Их было настолько много, и они едва ли улетали, что на это ушло минут пять, если не больше. После того как они отогнали их, они начали срезать плоть с кисти гниющего: сначала раны потом плоть начала резаться как по маслу.

Увидев это, бедный человек уже не бледнел от ужаса, а молча пошёл к стремянке, задумавшись лишь о том, зачем они так поступают с ним и его телом. Спустившись, он подошёл к своему телу и вселился в свои руки и глаза и начал искать, чем можно убрать тела.

На этот раз уже никто не приходил в шок и не впадал в следующий за ним ступор от того, что бедный человек сам спустился из райского ада на землю без лишнего указа.

Ищет бедный человек, чем убрать эту гору тел, и вдруг один расхититель начинает сдирать перья с крыльев другого расхитителя. Перо за пером крылья начали исчезать, и, оставив лишь небольшую горстку перьев, он начал клеить на язык всё того же оборванца. В качестве клея использовалась слюна, и перо за пером были приклеены к языку расхитителя.

Взял язык с перьями бедный человек и начал убирать тела в рот другого оборванца. Трупы таким способом убирались крайне медленно: тело за телом едва ли двигались в рот оборванца. Гора тел казалась бесконечной: одно тело за другим — ощущение, будто их число не уменьшалось.

Когда прошло, по ощущениям, несколько часов, были убраны все тела, чем оборванцы были поражены. Бедный человек сделал дело до конца, чего он практически никогда не делал.

После чистки бедный человек вернул руки и глаза телу и начал медленно идти к стремянке, кое-как шевеля ногами. Дойдя до неё, он взобрался в райский ад и сел в свой уголок. Руки и глаза несколько секунд не слушались, но вдруг он заметил, что мозгового людоеда нет. Бедный человек словно вновь родился; казалось, будто мозговой людоед навсегда здесь, но нет — он исчез. После минуты шока он вновь начал наблюдать за телом.

Тело переложили в элитный гроб и понесли его на место бывшего сарая, где была лишь пустота — огромное поле, на котором нет ничего, кроме руин старого сарая, который никто никогда уже и не соберёт.

Когда они принесли тело на место бывшего сарая, они положили его на голую землю, на которой не было ничего, лишь руины старого сарая, который так и не были собраны воедино. В поле было и до этого пусто, а в самом сарае почти ничего не было.

На голубом небе были белые облака и яркое солнце. Раньше они казались чем-то невидимым, будто их и не было, но сейчас они вышли на первый план, стали основой.

Несколько часов, которые казались несколькими минутами, никто не беспокоил тело. Казалось, будто оно всё ещё осталось в прошлом, лишь руины сарая напоминали о мраке, который пережило тело, но холодный ветер успокаивал, держал в текущем моменте.

Спустя несколько часов пришли оборванцы. Они забрали тело и положили в элитный гроб; они делали это постоянно, и сделали это сейчас, и вновь они понесли гроб.

Дорога длилась, по ощущениям, минуту. Тряска была очень сильной и в то же время расслабляющей. Тело несли на очередной круг ада, в котором очередные страдания, к которым тело уже давно привыкло. Эти страдания вечны.

Придя на место, гроб рассыпался в труху. Оборванцы понесли тело в ад, в котором всё как обычно, всё застряло на вечном цикле, ничто не менялось. Вновь увидев тело в аду, все обратили на него внимание.

В аду у расхитителей вновь выросли языки до пяток. Они стали в очередной раз хлестать по гниющему телу, разрывая его на куски.

Затем мозговые людоеды начали парить со своим огромным стадом над телом. Они смеялись своим смехом, который разрывает изнутри. Лучше, чем языки хлещут по плоти, этот смех — никто не стерпел бы, это самое жуткое, что можно слышать.

Наблюдал за этим всем бедный человек из райского ада. Единственное, о чём он думал: зачем они так с его телом? Но при этом он также хотел к ним — он хотел того же безудержного веселья.

Вдруг пришёл дьявол и сказал: «Они хотят, чтобы тебе было лучше, хотят, чтобы ты не страдал. И видишь, они разрушили тебе всё: оно приносило тебе только страдание. Избиением и смехом они пытаются тебя вернуть, ты им нужен. Если ты продашь мне свою душу, я сделаю тебя таким же, как и они».

Бедный человек, недолго думая, согласился и продал свою душу, став мозговым людоедом...